О мести и нездоровой привязанности

Вообще-то, Мэй приходилось выпивать. Да, Чонгук помнит один случай трёхлетней давности. Ему тогда было двадцать два, и он, в прочем, как и многие года до этого, думал лишь об одном. Не знал парень, как близок он уже был к началу своего грандиозного возмездия, которое превратилось для него в целый культ. Чонгук только-только закончил университет. Всего пара месяцев, как выпускник, но его уже взяли на неплохую должность в предприятие, в котором работал один из трех ублюдков. Ёнсу был его первой целью, хотя, насколько юноше известно, за рулём был не он. Но Гуку было плевать, если честно. Они все втроём стали для него олицетворением одного и того же зла. А кто может одолеть зло? Добро? Не-ет, зло может одолеть еще большее зло, каким парень и стал. Но не для матери, которая, то и дело, просила его приезжать. Не понимала наверное, что он взрослый давно, квартиру себе взял, и сам за неё расплачиваться будет. Ведь парню чертовски повезло оказаться сразу на неплохой должности, и только Чонгук знал, каким ветром его туда занесло и зачем он так усердно старался в университете. Жажда мести – отличный стимул, на самом деле. И теперь, когда он сможет жить один, никто не будет мешать ему. Да только мать его все отпускать не хотела. Вот и сегодня пригласила снова на ужин, и отец был в хорошем расположении духа, и вроде даже посидели неплохо, по-семейному, но Чонгук, как бы это сказать, в семейной поддержке не нуждался. Он не получал её с семнадцати лет и не надеялся уже получить. Никто в его окружении не придерживался того мнения, что уроды должны быть мертвы. Даже Чон старший, на которого Гук возлагал большие надежды – даже он после смерти старшего сына быстро смирился. Выпивать лишь стал чаще. Чонгук сразу понял, что он теперь сам по себе, и не позволял стене между собой и родителями рухнуть. Сегодняшний вечер тому подтверждение. Да, было даже немного приятно посидеть с родными, но Чон поспешил уехать. Точнее, сейчас он сидел в кайене возле родного дома после окончания ужина и, поджав губы, не спешил заводить тачку. Весь вечер он держал себя за поводок, чтобы не разозлиться. Мать видит в нем ребёнка, отец не видит в нем, кажется, уже никого. Просто знает, что это знакомое лицо, вроде как, даже родное, но соответственно к сыну не относится. Парень это уже не первый раз замечает. И в такие моменты всегда начинает злиться. Потому что он помнит, что было иначе. Не было этих излишних сюсюканий или же, наоборот, пустых взглядов. Была просто любовь: любовь к нему и к Хосоку. Хосока не стало. Не стало любви. Чонгук понимал, что он сам её путь к себе отрезал. Тогда почему же злился? Потому что иногда... вот прям в самые редкие и короткие секунды его жизни ему будто этой самой любви и не хватало. Не хватало поддержки, нужных слов. В эти редкие моменты он чувствовал себя слабым, хотел этой чёртовой дурацкой любви хоть от кого-нибудь. Буквально готов был насильно требовать, хотя не знал, сможет ли дать что-то похожее в ответ. Он злился и хотел любви, а потом ненавидел себя за эту минуту слабости. В голову возвращались привычные мысли. Юноша скрипел зубами, сжимал кулаки, но вертел головой и сохранял верность мести. Как же он был предан ей! И тогда ещё не знал, не догадывался, что и ему в этом мире тоже кое-кто предан. Телефон его вдруг завибрировал, окончательно возвращая в реальность. Чон нахмурился, надеясь, что это не мать, которая под предлогом того, что сын её что-то забыл, попросит его вернуться домой, а потом и вовсе заставит на ночь остаться. Но, к великому удивлению парня, на экране он увидел совсем другой номер: — Миссис Юн, добрый вечер, — в голосе его не было и намека на ярость, что ещё минуту назад бушевала. Во истину, он хорошо себя натренировал. — Здравствуй, Чонгук, — а вот голос женщины звучал встревоженно. — Я слышала, ты сегодня был у своей семьи, да? — Вы верно слышали, — отвечает, а сам уже пытается предугадать исход диалога. — Не будет наглым, если я попрошу тебя забрать нашу негодяйку, если ты еще не уехал? — парень уже на этих словах усмехнулся, понимая, как верно он мыслил. — Она воспользовалась тем, что нас нет дома и ускакала к подруге. Привезёшь её домой, а? Медлить с ответом юноша не стал: — Без проблем. — Спасибо, мой хороший, — и теперь вместо тревоги облегчение. — Адрес я тебе сейчас скину. Чон улыбнулся, сбрасывая и следом же наблюдая пришедшее сообщение с адресом, откуда он заберёт эту "негодяйку". Непривычно было так её называть даже мысленно. Парень всегда обращался к Мэй по имени, либо же звал её ласково, называя солнцем. Это было символично при том условии, что она была почти единственным светом в его черной жизни. Гук любит чёрный, просто обожает. Но, как ни крути, на свет тоже иногда поглядеть хочется. Да и было бы неправильным приехать домой и не повидаться при этом с девчонкой: та узнала бы – обиделась непременно. Хотя, не припомнит Чон, чтобы Мэй на него хоть раз обижалась. Даже в том её нельзя было упрекнуть. Через двадцать минут юноша был уже на месте. Взглянул на небольшой частный дом, на котором была вывеска того самого адреса, что ему и нужен. Кажется, здесь сейчас весело проводит время его малышка. Вот только было бы хорошо, если бы она у родителей отпрашивалась, маленькая же ещё. Себя-то Чон начал считать взрослым ещё лет в тринадцать, но Мэй, кажется, всегда будет для него той маленькой девочкой, какую он застал у себя в комнате пять лет назад. Парень вышел из машины и быстрыми шагами дошёл до двери. Свет в окнах горел, да и, как Чону показалось, он слышал девчачий смех. Значит точно здесь. Сначала думал постучать, но затем нашёл звонок и уже через секунду на весь дом раздался звон. Смех стих. За дверью послышались тихие шаги, затем щелчок замка и, к большому удивлению Гука, входная дверь перед ним распахнулась без всякого предупреждения. На него тут же обратились глаза девчушки, примерно возраста Мэй, с кучерявыми волосами и большими круглыми глазами, которые от удивления стали ещё больше: — Надо спрашивать прежде, чем открывать взрослым людям, — сразу делает выговор он, после чего слышит тихое: — Чонгук? — раздающееся откуда из-за спины открывшей ему девчонки. Парень тут же устремляет свой взор туда и немедленно встречается взглядом с Мэй. Она стоит в пижаме и пижамных тапочках, в руках бутылка какого-то дешёвого вина. Чонгук тут же усмехается от этой картины: — Девичник устроили? Что же, спешу расстроить, Мэй, мне приказано доставить тебя домой. Девушка с кучерявыми волосами, все это время неотрывно глядящяя на юношу, вдруг тихо спросила, повернув голову к подруге и указав пальцем на незнакомца: — Мэй, а это на него я тебе гадала, да? Юн растерялась на мгновенье, осознавая неловкость положения, но уже через секунду очнулась. Она подскочила к подруге, шикая на ту, и, всунув ей бутылку, пихнула в сторону комнаты. Затем развернулась к Чону. Долго на него смотрела, хлопая своими ресницами: — Кем это приказано? — пытается спросить без запинки. — А ты догадайся, — закатывает глаза юноша и, хватая Мэй за плечо, разворачивает её спиной к комнате. — Беги, собирайся. Но Юн от этого разворота чуть не падает, после чего сразу же слышит строгий вопрос в спину: — Солнце, ты что, выпила? Мэй жмурится, словно испуганный котёнок, а затем, буркнув быстрое: — Я с-сейчас. Спешит скорее в комнату. Чонгук провожает её взглядом, вздыхает, но не осуждает, нет. Наверное, он подавал ей плохой пример, когда, выпивая или не выпивая с пацанами, все-таки всегда звал и её тоже. И вроде бы Гук понимает, что, одно лишь его слово – Мэй подобное делать прекратит, он все же склоняется к тому, что ничего страшного в этом нет, только если её отпускают. Он старался быть не только заботливым, но и добрым братом. И добрым, признаться, у него получалось быть. Получалось только с Мэй. Через полчаса они уже были у девушки дома. В машине почти не разговаривали, Мэй лишь спросила, надолго ли парень приехал, на что тот ответил, что всего на один вечер и вот-вот уже собирается уезжать. Обратно к себе в берлогу скорее, чтобы опять все мысли загрузить своим коварным планом, чтобы начинать ножи точить, ведь совсем скоро он выйдет на работу, где работает этот ублюдок Ёнсу. Чонгук планировал всю ночь снова воображать себе первый из трех судных дней. Не знал он, конечно, что до того дня ещё много-много месяцев, но Гук готов был переждать их все. Готов был вечность стоять с закинутым ножом и дожидаться единственной секунды, чтобы ударить. Готов был даже смириться с тем, что его могут в конечном итоге поймать, посадить. Готов был... — Гук-и, останься на ночь у меня, — тоненьким голоском просит Мэй, смотря щенячьим взором на юношу, что уже собирался развернуться и пойти обратно в машину, но был остановлен её просьбой. Чонгук развернулся, смиряя девчонку добрым взглядом: — Мне надо ехать, Мэй. — Поедешь утром, — она хватает его за ладонь своими двумя руками и будто не пускает за порог. На себя тихонько тянет. Умоляющим взором смотрит. Чонгук глубоко вздыхает. Ему сложно противиться этим глазам, на которые он иногда слишком долго засматривается. Сложно сказать грубое и строгое "нет", какое он непременно сказал бы, будь на месте девушки кто-то другой. Но сейчас Мэй держит его за руку, и Чон ей противиться не в силах: — Ну, если утром ты сваришь мне кофе, — усмехается он, как бы за условие соглашаясь. И Мэй тут же от радости прыгать начинает, все его ещё за руку держа: — Сварю-сварю, — убеждает его, глубже в дом затягивая, а потом обходит, и дверь за ним закрывает. Чонгук улыбается краешками губ, затекшую шею разминая. С теплотой на девушку смотрит. Порой задаётся вопросом – а что бы он делал без неё? Как бы отвлекался? Выпивка? Секс? Гук и так это чередует то и дело, да эффект не тот. С Мэй послевкусие всегда сладкое, легкость на душе. Даже забывает парень, что он убийца будущий, что он монстр. Юн смотрит на него так, как не смотрят на чудовищ. С ними так не обращаются, не любят, не желают встреч и общения ночами напролёт. Хотя юноша быстро отправил Мэй спать. Та уже зевала, глаза терла, а все равно с ним сидела, хотела разговаривать, да только, стоило Гуку сказать, чтобы спать шла, как та сразу же послушалсь. Пускай Чону и показалось, что слегка нехотя. Конечно, для неё его приезд теперь всегда будет, как праздник. Их отныне будет разлучать небольшое, но расстояние и получать Чонгук будет километровые сообщения и многоминутные голосовые, которые, придя после тяжёлого рабочего дня, будет слушать, сидя на кухне, и отключаясь на это время от мыслей о жертвах. Но сейчас, когда девушка благополучно была отправлена спать, можно было перед сном ещё подумать немного. У Чонгука это вместо сказки на ночь. Он сидел сейчас на диване, скрестив ладони на груди и закинув голову на спинку, и представлял. Представлял, как уже совсем скоро он доберётся до Ёнсу, увидит предсмертный страх в его трясущихся глазах, как уберёт все улики после. Да, у Чона все продумано до мелочей. Почти под любое место есть у него план убийства, но лучше, конечно, убить там, где не будет вообще никого. Например, в лесу недалеко от их фирмы. Да, было бы идеально выловить там этого урода, знать бы только, ходит ли он вообще туда или же у него дом-работа-дом-работа? А после его убийства надо будет сразу думать над следующими жертвами. Перерыв большой делать нельзя: если его не поймают, значит, сама судьба говорит ему довести дело до конца. Чонгук неотрывно следил за этими тремя персонами и знает, что один из мерзавцев больше не живёт в этом городе, но иногда здесь появляется. Придется как-то выловить этот момент и действовать по ситуации. Быстро, внезапно, словно хищник из засады нападать, когти всегда на готове держать. Давно уже луна за окном показалась, когда юноша вдруг услышал тихий треск паркета сбоку. Не поворачивая голову, заметил боковым зрением Мэй, нервно перебирающую в ладонях край своей пижамной футболки и переминающейся с ноги на ногу. Она стояла в проёме и глядела прямо на парня, который отправил её спать уже сорок минут назад: — Ну и почему ты не в постели? — спрашивает ласково, голову на неё поворачивая. А Мэй лишь улыбается смято, не знает, что ответить. Почему она не в постели? Ну, она провалялась там больше получаса, да сон как рукой сняло, стоило лишь покинуть юношу. Когда его нет рядом – то он есть в её голове. Когда он есть в её голове – девушка не способна более ничего делать, кроме как думать о нем: — Не спится чего-то, — тихо бурчит и медленно в комнату проходит. — Я с тобой посижу? Снова тихая просьба. И снова Чонгук отказать не смеет. Улыбается, широкой ладонью хлопая по месту рядом с собой. Девушка в него довольной кошечкой, которую пригрели, приземляется. К нему ближе пододвигается, щекой своей ему на плечо ложится и молчит. С парнем приятно было иногда просто помолчать Чонгук тоже молчит. Пытается вернуться к мыслям о жертвах, да как-то уже обстановка не располагает. Рядом сидящая Мэй все в корне меняет своим присутствием. Злые мысли при ней думать кажется страшным грехом, хотя Чонгук целиком из них состоит, а как только убьёт, и вовсе станет одним большим грехом. Но девушка об этом не знает. Не видит то, кем сам Чонгук себя видит. Не ведает, что в мыслях его творится: она просто сидит рядом и ей хорошо. Так спокойно. Ни с кем она себя так славно не чувствует, как рядом с ним. Ни с кем в безопасности себя, так, как с ним, не ощущает. И уж тем более, пока что ещё не подозревает, что её чувства, что она к парню питает, уже в этом году станут не просто чувствами к брату – чем-то большим. Они в эту самую секунду такими становятся, потому что Мэй вдруг тихо спрашивает, нарушая тишину в том мраке, в каком они сидят в этой комнате: — Как думаешь, я красивая? Девчонка не знала, почему захотела спросить это. Какой-то внутренний порыв вдруг сам заставил слова вылететь из её уст. Она ещё не ведала, что это за порыв. Не ведала, что скоро он станет частым гостем. Чонгук же усмехнулся на её вопрос. Но по-доброму, без упрека: — Конечно, солнце, с чего такие вопросы? — он слегка поворачивает голову, оглядывая тёмную макушку, что лежит у него на плече. Мэй – дивный цветок, что с каждым днем все краше. Она и в десять лет была симпатяжкой, а в пятнадцать так вообще. Уверен Гук, Юн разобьёт не одно сердце. Совсем скоро, Чону думается, она начнёт с лёгким смущением рассказывать о своих ухажерах, а Гук будет слушать вполуха, и не обращать внимания на едва ощущаемый дискомфорт внутри. Он будет его топить, Чон уверен. Не позволит и мысли порочной закрасться. Вот только и парень тогда ещё не знал, что разговоров этих не будет. Потому что Мэй, сейчас, кажется, уснувшая на его плече, уже влюблена. Она об этом не догадывается ещё просто. Да и сам Чонгук догадается лишь спустя года.

***

Подружки не могли успокоиться. Они то ли злились, то ли завидовали, то ли радовались за их сокурсницу. Надо же! Джиён и Харин ходят по заведениям подобных тому бару стабильно раз в неделю, и редко, когда им удаётся кого-то подцепить. Парни, конечно, клеятся, но самые непутевые, не такие, какие им нужны. А нужны им такие, как тот старшекурсник, с каким Мэй выпивала в ту субботу в баре. Такой, чтобы украл от назойливого парнишки, увел к себе, угощал напитками, зажимал. Для них это – мечта. Они даже уже и не особо расстроились, когда обещанный гость, не обратив на них ни капли внимания, почти весь вечер общался с девчонкой. Девушки даже намеревались потом спросить, хорош ли он в постели, что, в принципе, было видно лишь по тому, как он на Мэй смотрел. А смотрел он так, что от одного взгляда залететь можно. Но ничего не было. Не было, потому что вдруг приперся тот, кого Джиён и Харин все еще считали парнем Мэй, и все испортил. Ревнивый собственник. О, у подружек был фетиш на таких юношей. Так что Мэй точно не грешила в прошлой жизни, иначе никак не объяснить то, что в этой её окружили сразу два парня, при виде которых как-то самопроизвольно раздеться хочется. В итоге подруги сошлись на мнении, что они скорее рады за сокурсницу. Потому что завидовать смысла не было: им было лишь интересно, как долго Мэй уже встречается с тем черноволосым рослым красавчиком, и где она такого нашла. К сожалению, они обладали нулевой информацией, но руки чесались, как хотели выяснить, кто он. И был лишь один способ, как это сделать. На следующей неделе после похода в бар им удалось выловить приятеля Мэй и по совместительству тоже их однокурсника – Мин Юнги. Признаться, Джиён даже думала, что парень всюду таскается эа своей подружкой из-за того, что влюблён в неё, и Харин придерживалась того же мнения. Но это сейчас было неважно, а важно то, что парень тесно общается с девушкой и, если кто и мог знать о парне Мэй, так это Юнги: — Конспекты я вам не скину, — даже не выслушав причину остановки, первокурсник встал надыбы. Он спешил в кофейню, чтобы успеть до образования там очереди из студентов купить Мэй её любимый латте. — Не слушали на паре, теперь сами выкручивайтесь. — Юнги-я, — протянула ласково Джиён. — Мы вовсе не за этим. Глаза юноши сузились: — А за чем тогда? Девушки загадочно переглянулись. Первой заговорила Харин: — Тот парень, что забрал тогда Мэй из клуба... — Да, — подхватила Джиён. — Ты знаешь его имя? Мин припомнил, что подруга как-то называла ему имя. А еще то, что он вовсе не её парень, но об этом распространяться Юнги не стал, лишь небрежно бросил: — Его зовут Чонгук, — подумав, добавил. — Это все, что мне известно. Но, к его счастью, девушки большего и не требовали. Поблагодарили его, улыбнувшись своими пухлыми накрашенными губами, и исчезли из поле-зрения. Мин ещё долго смотрел им вслед, надеясь, что ничего дурного он только что не сделал. Неизвестно, за чем понадобилось этим дурочкам имя того парня. Увести захотели? Хотя Мэй с ним даже не встречается и, все же, Юнги сам понял, что Чонгук этот очень многое для подруги его значит.

***

А для самого Чонгука сейчас многое значило – не спалиться. Признаться, сегодня он вышел на новый уровень своей слежки. Убийца больше не следил за жертвой из машины: Гук стоял возле небольшого киоска, что, вот чудо, находился совсем рядом со входом в здание, где работает этот толстый урод. И парень, натянув на лицо чёрную маску, стоял полубоком ко входу, из которого вот-вот должно было выйти тело, в которое совсем скоро воткнется нож или влетит пуля. Честно, Чон не знал, как именно расправится с последним, знал лишь, что быстрой смерть того грешника не будет. Ну нет. Мучить того, кто убил твоего брата – все-таки доставляет удовольствие, пускай и через некие нотки совести. Чонгук последнюю вертел. Когда доберётся до Джона, ни о какой совести речь идти не будет. А будет азарт в его глазах, безумная улыбка, и эти мольбы. О, Гук был сыт ими по горло, ещё когда мучил Йена. Как же отчаянно тот хватался за свою жалкую жизнь! Он доберётся. Обязательно. Просто Чонгук понял, что его прошлая жертва была права, когда лепетала, что до последнего добраться будет отнюдь нелегко. Подтверждение тому парень нашёл не только в толпе охранников, которыми Джонхван себя окружил, но ещё и в письме, которое, неизвестно от кого, было передано ему лично в руки от Мэй. Хотя, Гук кажется начал догадываться, кто прикрывает своего босса и встаёт стеной между убийцей и жертвой. Когда двери здания наконец открылись и на улицу, как обычно, сперва вышло две скалы мышц, а сразу за ними – цель, вышел ещё и какой-то хвост прямо за ней. Чонгук, как мог, косил взгляд в сторону, и мельком сумел разглядеть этого юнца. Хотя, юноша тот был едва ли младше его. Но уже весь из-за себя, по взгляду было видно. Работает на богатого дядю? Что же, у Гука почти не осталось сомнений, что письмо писал именно этот парень. "Я знаю, как ты выглядишь, знаю, где живёшь. Захочу, смогу найти доказательства того, что ты сделал". Смешно, ей богу. Если бы и правда были доказательства того, что именно Чон Чонгук убил Ёнсу и Йена – его давно бы посадили. Так что это блеф чистой воды. Но вот на счёт того, что этот поц знает, как Гук выглядит и где живёт – вот тут уже проблемка. К тому же, этому поганцу, кажется, известно и про Мэй, ведь именно через неё он передал письмо, которое Чона только рассмешило. Этот идиот предлагает договориться. А это значит только одно: Джон боится. Джон и сейчас, будучи в окружении крепких людей, оглядывается по сторонам, то же самое делает и его прихвостень. А понимать то, что твоя жертва тебя боится – наслаждение особенное. Чонгук знает, что если сейчас вдохнет поглубже воздух: почувствует страх. Дикий, чистый, пробуждающий жажду крови страх. Этот урод ведь понятия не имеет, что тот, кто придёт по его душу, стоит так близко. Их разделяют всего какие-то жалкие десять метров. Будь у Чона с собой пистолет – был бы большой соблазн выстрелить прямо тут, посреди улицы, на глазах у всех. Но это ведь безумие. Иногда Гук сам боялся себя, своих мыслей и намерений. Он не видел черты, за которую был готов перейти, лишь бы добраться до Джона. Возможно, он уже её перешёл, а возможно ему остался один жалкий шаг, совершив который, он окончательно сойдёт с ума... Чонгук мотнул головой, понимая, что урод уже скрылся в тачке. Парень отвернулся, вздохнул тяжело. Он настоящий маньяк. Осознание собственной жестокости пугало и завораживало одновременно. Потому что две крайности, в которые бросался Гук: так невозможно несовместимы, что никто бы такого не выдержал. Ещё минуту назад он представлял, как будет всю ночь мучить толстого ублюдка, а уже сейчас он вспоминает о том, что ему надо заехать за Мэй в универ. К слову, он все ещё не рассказал ей ни о чем. Откладывал. Девчонка покорно ждала, но парень знал, что ждать вечно она не будет. Чувства свои, например, она скрывать ведь не смогла, пускай и не словами, но рассказала о них Гуку. И с этим тоже надо было что-то делать. И вроде в голову даже пытался закрасться очевидный ответ: он её оберегает, он её ревнует, он хочет всю её любовь себе – так иди и возьми, Чон. Иди и возьми то, что принадлежит тебе уже целых восемь лет. Но месть... он ведь клялся. Он клялся, что никому не позволит себя отвлечь. Впервые за долгие годы хочется как будто нарушить клятву. И вроде ничего не случится, если он это сделает, но в то же время Чону кажется, что, едва ли он девушку на первый план поставит – его настигнет смерть из-за невыполненного обещания. А умирать ему пока что нельзя. Никак. Вибрация в телефоне. Парень уже думает, что это та самая девчонка ему пишет. Та самая девчонка, что так отчаянно к нему в душу лезет. Туда, куда Чон обещал никого не пускать. И вот он достаёт мобильный, дабы убедиться в своей догадке, как вдруг видит уведомление из социальной сети, пришедшее ему от совершенно неизвестной девушки. Какая-то Джиён. Чонгук вскинул одну бровь, нажав на сообщение: "Привет! Просто хотела сказать, что я общаюсь с Мэй, и что вы с ней отличная пара". И следом же: "А сколько вы вместе?". Теперь вскинулась и вторая бровь. Парень первые секунды три не понимал вообще ничего, но потом до него дошло. После этого Гук тут же улыбнулся, засовывая мобильный обратно в карман, при этом усмехаясь. Так значит, эта дуреха сказала, что он её парень? Интересно, для чего? Для того, чтобы крутой показаться? Хотя это предположение Чон сразу же отметнул – он Мэй знает. Скорее всего, кто-то просто поинтересовался у девушки на счёт его персоны и та ляпнула то, что первое пришло в голову. Она ведь его тоже ревнует жутко. Чонгук только сейчас подумал о том, что Юн всегда пренебрижительно относилась к любой девушке, с какой Гук встречался. Тогда почему-то даже в голову не приходило, что это из-за ревности. Но Чон все равно расставался с любой особой очень быстро. Секс он может купить. А ничего другого эти барышни дать ему не могли. Может ли Мэй? Чонгук не знал, что и думать на этот счёт. А вдруг она, всю правду узнав, наконец увидит в нем монстра? Испугается, поймёт, что другая сторона парня ей совсем не нравится. Ведь, каким бы Чон не был каменным, как бы не убеждал себя, что ему плевать на других: если Мэй в нем разочаруется, от него отвернется – его это заденет. Кажется порой, что от настоящего безумия его ограждает только она. Но, если она начнёт ограждать его ещё и от цели... да чего греха таить, девушка и так слишком часто стала лезть к нему в голову. Особенно после слов, сказанных Чимином. Недолго Гук им противился – половину недели. А сейчас, уже едя в своём кайене, он понимал, насколько они правдивы. Мэй становится чем-то большим, чем отвлечение от мести. И пускай это кажется парню неправильным, ведь он столько лет видел в ней младшую сестру, чем-то противным это не кажется тоже. Как будто не было ничего такого в том, если бы они начали... встречаться? Чонгук долго пытался подобрать слово, но это подходило больше всего. Он знает, что Мэй только этого и ждёт. Но девушка то в отношениях никогда не была, наверное все еще смотрит на это через розовые очки, видя в парне принца. А Чонгук монстр. Чонгук во всех своих отношениях только трахал, и в перерывах между этим следил за жертвами. Как тебе такой принц, Мэй? Гук, подъехав к универу, усмехается своим мыслям. Он действительно не знал, что ему делать и как объяснить Мэй, что он не такой, каким она себе его представляет. Одно парень знал точно – чужим рукам он её тронуть не позволит. Так что, рано или поздно, после очередной её выходки, он точно сорвётся и тогда даже объяснять ничего не придётся: сама все увидит. На себе же. Чонгук стоял, оперевшись о тачку руками. Смотрел на территорию универа. Где-то тут ходит этот мерзавец Пак Чимин. Гук знал, что его друг пускает на Мэй слюни, но то, что он увидел тогда в баре, никогда Чимину не простит. Не знает Чон даже, как они с Паком друг другу в глаза смотреть будут. Но мысли о последнем улетучиваются, едва ли парень глазами знакомую фигуру захватывает. Как же чертовски красиво Мэй одевается! Она спешила сейчас в его сторону, минуту назад попрощавшись со своим дружком. Бежевый лонгслив и юбка – вся такая из себя первокурсница. Гук слегка улыбнулся, подумав, что, будь он сейчас тоже первокурсником и заметь он эту красавицу на какой-нибудь студенческой вечеринке: точно бы подкатил. Но Чонгук на вечеринки не ходил, да и не первокурсник он давно. И, все таки, настроение у него сейчас было даже слегка игривое. Парень, ещё издалека установив с девушкой зрительный контакт, облизнул нижнюю губу, а в голову закралась шутка по поводу того, что она какой-то там Джиён представила его, как своего парня. Просто шутка и ничего более. Так, по крайней мере, ему казалось: — Привет, Гук-и, — девчонка улыбается, тянется к нему обниматься. Пускай между ними и неловкость, надо сохранять дружественные отношения. Мэй, слегка обняв парня, уже хочет отпрянуть, дабы сесть в машину, как его ладонь, обнимающая её в ответ за спину, не позволяет отодвинуться. Юн теряется на секунду, поднимая на парня взгляд, полный непонимания. Хочет уже спросить "Чонгук, ты чего?", но не может. Не в силах оторваться от его темных глубоких глаз, которые снова ближе, чем обычно. Смотрят на неё с лёгкой усмешкой: — И все? — он специально делает такой издевательский тон. — Даже не поцелуешь своего, как ты сказала всем своим сокурсницам, парня? Мэй мгновенно распахивает глаза, а уже через секунду краснеет, отводя взор. Как он узнал? Кто рассказал ему? А впрочем, не важно. Важно, что он даже в этом её, кажется, обвинил. Да, она назвала его своим парнем, но неужели он удивлён? Давно ведь уже понятно, что... Какой-то странный прилив мнимой смелости ударяет в голову девчушке. Она возвращает свой взор на парня, вот только теперь глаза её полны решимости, что тут же Чона удивляет. Но, не успевает он хоть что-то подумать или сказать, как слышит тихое, но отважное: — Ну если ты так хочешь... И Мэй, выждав жалкую секунду, в течение которой он взвешивает все за и против, на то, чтобы собраться, немедленно припадает к его губам. Зажмуривает глаза, чувствуя как всю её током прошибает будто, и ощущает, как Чонгук цепенеет. Как рука его, покоящаяся на её спине, вмиг твердеет будто, становится тяжелой. И Юн уже успевает будто бы пожалеть, но то чувство, какое накрыло её с головой, когда она коснулась его губ – то, ради чего она, кажется, живёт вот уже который год. Пускай смелости хватает не надолго, момент этот кажется вечностью. Это был всего лишь трехсекундый короткий детский поцелуй, после которого она так же быстро отпрянула, спеша поскорее выбраться из твердой хватки Гука, в глаза которого взглянуть она не смогла. А надо было – надо было прочитать там реакцию. Но девушка была не в силах. Смелость, что длилась около пятнадцати секунд в целом, полностью сошла на нет, исчезла, будто её и не было. Студентка поспешила в автомобиль, потому что чувствовала, как щеки её наливаются румянцем. Не так она себе представляла их первый поцелуй, да и считается ли это короткое соприкосновение их губ таковым? Не знает Мэй. Но пусть теперь парень хоть злится на неё, хоть наезжает, хоть обвиняет, ей будет все равно. Ведь она сделала то, что хотела. Теперь всю ночь не уснет, проматывая в голове эту сцену и тихо пища от радости. А он пусть делает с этим, что хочет. Пусть... пусть злится на неё, реально ведь все равно теперь!

***

Он злился. И все равно Мэй не было. Девушка убить себя была готова за это. За свой слабый характер и вообще всю ту слабость, какая возникала, стоило парню появиться рядом. Вот сегодня, буквально пару часов назад, она наконец проявила смелость, и к чему это привело? К еще большему безумию и непониманию, что творилось между ними. Точнее, не понимала тут, кажется, одна только Мэй. Одна только Мэй снова места себе не находила, изводилась, чувствовала, как её собственные эмоции раздирают её изнутри. Там и так уже живого места не осталось, они всё истерзали, забрались под рёбра, достигли сердца, что в несчастных попытках было теперь еле живым. Удивлялась девушка, как то ещё бьётся? Как выдерживает все муки, что посылает ей парень? Не думала Юн, что это будет настолько мучительно. Когда она послушно терпела и скрывала истинное лицо своей любви все эти три года, то и представить не могла, что её мечты о том, чтобы наконец парню признаться, обратятся для неё настоящим Адом. Когда она знала, что Чон ни о чем не знает, было все-таки легче. Оказывается, её нытье по поводу того, что он не замечает её намёков – было ещё цветочками. Теперь же, когда Гук все понял и начал убивать её своим бездействием и будто даже безразличием... теперь Мэй уже и не знала, правильно ли поступила, когда позволила своим чувствам раскрыться? Она ведь потому так долго держала их в секрете – боялась, что окажутся невзаимными. Видимо, слишком сильно боялась. Впервые Чонгук ранил её. И продолжал это делать. А что она? А она продолжала его любить и искренне не понимать, почему он так с ней поступает? Он ведь обещал, что не обидит. Но если обещание это заключалось лишь в том, что он никогда её не тронет, то лучше пусть нарушит это обещание. Потому что Мэй уже была готова даже на ссору, на крики, на то, что он схватит её за руки грубо, и уже не будет вежлив и улыбчив, каким бывает всегда при ней. При ней. Мало того, что он убивает её своим молчанием, так добивает девушку ещё и то, что Чонгук до сих пор заложник собственной агрессии. И куда-то он выходит её выплескивать, где-то пропадает, после чего возвращается вот с такими разбитыми костяшками, как в ту ночь. И даже по поводу этого объяснений он никаких ей не дал. Молчит. Закрывается. Прячет истинные намерения. Мэй, перестав метаться по комнате и наконец усевшись на кровать, потому что казалось, что ещё секунда, и она точно свалится – обняла свои колени руками и чувствовала, как ком подкатывает к горлу. А что, если она ему надоела? Своими постоянными требованиями, выходками, как сегодня с этим поцелуем, о котором девушка уже думала начать жалеть. Ведь Чонгук после этого будто очерствел весь. Не ожидал... конечно, он не ожидал, что терпение её настолько истощится, что она возьмёт и поцелует его. Он-то наверняка все это в шутку говорил, а вот Мэй было уже не до шуток. Потому что, когда он сел в машину вслед за ней, взгляд его был напряжен и даже рассержен, движения резки. А той единственной фразой, что он произнес, вжимая педаль газа, были грозные слова "не делай так больше". Что, черт возьми, именно стоило ей не делать? Не смотреть на него, не говорить с ним? Ведь при любой коммуникации Мэй, так или иначе, выражала свою любовь. Как сильно та просилась наружу! Уставшая от заточения узница. Но тот, кому она посвящалась, вел себя так холодно, что Мэй прямо сейчас ощущала, как замерзает. Они доехали молча, потому что девушка не в силах была что-то сказать. Да и, если бы и попыталась, с уст ничего бы не слетело, а вот из глаз потекли бы слезы. Она хотела поскорее к себе в комнату остаться одной – Чонгук исполнил её желание. Оставил её совсем одну в квартире. Парень уехал куда-то примерно через час, как они приехали в квартиру. Просто взял и уехал. Ничего ей не сказал. Ещё бы! Они вообще теперь словно чужие друг другу, и неужели это все из-за того, что Мэй захотела любви? Она ведь не требовала прямо, просто намекала, как могла, но даже эти намёки Чон воспринял в штыки. Видимо, он все-таки не чувствует того, что она к нему... Видимо, мечты Мэй так навсегда и останутся мечтами, которые её погубят. Да уж, не долго ей так осталось. И девушка даже не пытается откинуть эти пессимистичные мысли, позволяет им пробраться в голову, как позволяет редким слезам скатиться с щёк. Тот, кто защищал её ото всех, теперь сам смертельно её ранил. Забавно получается. Стена перед глазами расплывалась. Мэй так чертовски сейчас нужно было, чтобы кто-то обнял её, плевать кто, пускай и неосознанно хочется, чтобы это был тот, кто обидел её, а затем уехал, оставив одну умирать. Оставив, зная, что она будет горевать без него. Оставив, не произнося ни слова, хотя зная при этом, как сильно она ждёт его слов. Оставив, думая, что Мэй снова все стерпит. Проглотит обиду? Ну уж нет. Сегодня Юн отличается невообразимой храбростью. Она подскакивает с постели и несётся к телефону. Звонить она не будет даже пытаться, просто напишет. Хоть как-то выплеснет свои эмоции. Девчонка находит мобильный быстро. Присаживается обратно на кровать и, зачерпнув пятерней волосы назад, быстро стукает пальцем по экрану: "Так и будешь молчать, да? Закрывать глаза на все, что происходит? Если я тебя бешу, так и скажи, Чонгук". Не колеблясь, отправляет. И даже выдыхает будто. Доля эмоций снята уже с первым сообщением. Нет больше времени ждать, пока он созреет наконец с ней поговорить, она просто спросит у него напрямую и все. И примет любой ответ, потому что сейчас Мэй на такой точке безумия, что уже все равно. И ответ пришёл ей, на удивление, быстро: спустя минуты две. Она разблокировала телефон и немедленно прочитала: "Не говори глупостей, солнце. Ты никогда не будешь бесить меня". Девушка усмехается и строчит в ответ: "Тогда почему ты игнорируешь меня? Издеваешься? Молчишь? Делаешь мне больно?". Нажимает на кнопку "отправить" и, не дождавшись ответа, тут же печатает ещё, потому что эмоции рвутся: "Если тебе неприятно... Если ты не хочешь того, чего я хочу, то так бы и сказал. Нет же, надо отмалчиваться и изводить меня!". "Ты действительно не понимаешь, как мне плохо из-за всего этого? Или притворяешься?" "Вместо того, чтобы поговорить со мной, ты просто уехал, даже не сказал, куда". "Хотя, дай угадаю, уехал трахать других, да? Стресс снимаешь?". Мэй не замечает, как печатает и отправляет это все друг за дружкой на автомате. Пальцы, повинуясь мыслям, не хотят останавливаться. Хочется высказать, наверное, вообще все, что за столько лет в себе копила. И пускай говорит она ему все это не в лицо, ощущение такое, что она кричит, горло рвёт прямо перед ним, позволяя эмоциям взять вверх. Как она смотрит в его чёрные глаза, в которых все тот же холод и безразличие, и все равно пытается сквозь них пробраться. Достучаться, наконец, до его сердца или совести хотя бы, если таковая все еще у парня осталась. Спокойной и тихой от природы девчонке сейчас хотелось превратиться в настоящий ураган, поднять тут все в воздух, разгромить. А потом посмотреть на то, что натворила. На разрушенные дома и пустые улицы. Так же разрушенно и пусто было ей сейчас. Очень пусто. Наверное, она точно сошла с ума. Диагноз был поставлен ещё в пятнадцать лет – неизлечимая любовь. Все медленно шло к этому с того самого дня, как они вообще впервые встретились. Все шло к тому, что Чонгук станет её кислородом и, как только парень своими собственными крепкими руками кислород ей перекроет, та начнёт задыхаться. И Мэй казалось, что парень совсем не понимает той боли, какую он ей доставляет. Но парень понимал и ещё как. Прямо в эту секунду, пока сидел за стойкой и безудержно хотел напиться. Как будто алкоголь мог отключить его мысли. Гук давно уже выяснил, что, даже будучи пьяным, он в состоянии помнить о том, ради чего живёт. Вот только о той, что живёт ради него самого он, кажется, думал недостаточно много. Потому что ничего так и не придумал, а девчонка просила ответов. Она терпеть уже не могла, не могла ждать, пока он что-то сообразит. Да и соображать тут было, в принципе, нечего. На горизонте давно было лишь одно решение из той проблемы, какая свалилась на голову Чонгука: Ему придётся выбирать между местью и Мэй. И выбирать он не хочет. Потому что для него первое никогда не существовало без второго. И в то же время второе никогда не было важнее первого. Чонгук сжимает пустой бокал в своих татуированных пальцах. Смотрит прожигающим взором в экран, на котором несколько подряд пришли сообщения от Мэй, которая, кажется, в этот самый момент там с ума сходит. Думает, что он поехал искать утешения в чужих женских руках. Смешно. Потому что Чонгук утешение всегда искал лишь в её глазах, её голосе и улыбке. Но девочка хочет большего. Гук нервно усмехается, отправляет ей ответ: "Если не прекратишь, то единственной, кого я сегодня трахну – будешь ты". И ждёт. Ждет, что телефон его сейчас завибрирует и Чонгук сразу же сорвётся с места, поедет на всей скорости домой и там, потеряв всякий контроль, забыв про свое же обещание, ей данное, не щадя и не слушая отказов, будет вдалбливать эту девчонку в диван, на котором она спит. Потому что от его терпения осталась одна тонюсенькая ниточка и та уже рвётся. Мэй требует от него что-то. Любви, наверное. Но Чонгук не умеет эту любовь давать, умеет только забирать, чувствуя себя нужным, а как самому это чувство кому-то подарить, он не знает. Разучился. Конечно, он любил Мэй, как сестру, но та ведь хочет совсем другой любви. Другой Чонгук не знает. Не может дать. Все силы уходят на месть. Та отучила его чувствовать, отобрала желание делать кого-то счастливым, целовать нежно, к себе прижимая. Так Чонгук не умеет. Не представляет даже, какого это: любить и желать кого-то больше, чем желать убить того урода. Может быть, Гук и хотел бы, где-то глубоко внутри хотел бы дать Мэй то, чего она требует. Но не может. Ни физически. Ни морально. Может только брать. Брать и брать её всю ночь, но ведь не этого Мэй жаждет. Точнее, не только этого. К счастью или к сожалению, ответ от неё не приходит, а парень заливает в себя ещё один бокал.

***

Если и были когда-то дни, когда парень умел любить чистой любовью, искренне, по-настоящему и невинно, как и нужно любить – то было это до того самого дня, как мир его перевернулся и уже не смог стать прежним. Чонгук очень любил своего брата. Чем была объяснена такая жуткая привязанность, Чон младший не знал, но Хосок всегда был для него кем-то вроде духовного наставленника, человека, на которого Гук хотел быть похожим. К тому же, Хо был почти единственным, кто мог за секунду успокоить младшего брата, когда тот в очередной раз злился не из-за чего, просто сказав ему "успокойся, Чонгук". И все. Эти два слова, сказанные его монотонным, всегда спокойным голосом, действовали на юношу, как заклятие. Невозможно было продолжать злиться после того, как старший сказал ему этого не делать. Хосок был намного спокойнее и рассудительнее брата. В нем не было злобы и агрессии, а была расчетливость и здравомыслие. Чонгук не раз спрашивал себя, стал бы Хо мстить за него, если бы вместо Хосока в ту ночь погиб сам Гук. И, честно, Чонгук не смог найти ответа. Хосок всегда казался ему спокойным и рассудительным, но, казалось, потеря брата бы подожгла в нем этот покой. Как подожгла в Чонгуке. Вот только сгорел бы Хо сам или поджёг других – неизвестно. Чонгук очень любил своего брата – как никого до и все еще никого после. Хосок был изумительным человеком. По мнению его главного фаната Чонгука уж точно. Младший любил приходить к старшему в комнату и рассматривать её, а рассмотреть там было, что. Хо собирал долгие годы чудную коллекцию ножей, а еще откуда-то добыл старый проигрыватель, который пытался починить. Ну и вдобавок Чон старший прекрасно рисовал. Был художником-самоучкой. Гук все не мог наглядеться на все рисунки, что пополнялись с каждым разом, как он заходил к брату в комнату. Главным их заказчиком был конечно Чонгук. Сам-то он рисовать не умел, и особо не пытался даже. Зачем, думал, парень, если рядом всегда есть брат, который нарисует так, что хоть на выставку отправляй? И внезапно Хосока не стало. Настолько внезапно, что ещё пару часов назад шестнадцати-летний Чонгук от нетерпения сгорал, ждал Хо дома. Ждал, потому что добыл ему новый нож в коллекцию, который удалось выменять у приятеля Намджуна. Гук решил даже разыграть брата: положил нож к остальным, надеясь, что, когда Хосок вернётся, то удивится, заметив пополнение. Чонгук уже представлял этот восторг и то, как он благодарит младшего братишку. Хосок этот нож так и не увидел. Он очень сильно задерживался в ту ночь. Мать уже начала беспокоиться, а потом и вовсе забила тревогу, когда старший сын после сообщения "буду дома через полчаса" не отвечал на телефон уже целых полтора. Отец тоже был немного на взводе, позвонил другу Хосока, от которого тот шёл, но друг сказал, что Хо давно его покинул. И только Чонгук до последнего не паниковал. Даже не злился на брата за то, что тот задерживается. Вот только он не знал, что буквально через пару минут отцу позвонят, и скажут новость, которая разрушит мир Гука, поделив его на две части. И спустя полгода Чонгук будет идти по вечернему району, который лучи закатного солнца уже почти не освещают и будет думать. Думать много. Мать его таскала по врачам все эти шесть месяцев, потому что Чонгук стал ещё вспыльчивее и агрессивнее, приступы участились. Злость эту приходилось топить таблетками и физическими нагрузками: Чон много двигался. Таким образом, говорили врачи, сил на гнев не останется. Но на гнев Гуку было будто бы плевать. В его голове бразды правления взяло другое чувство... не давало ему покоя уже много-много недель. Суд ни к чему не привёл. Они откупились. Чонгук знал имена всех троих, кто причастен. Вывел их красным у себя в голове и сейчас, смотря на темное небо, клялся Хосоку, что отомстит. Шептал это себе под нос и был полностью уверен в своих словах. Чону тогда не так давно исполнилось семнадцать, но он уже покончил с детством и юношеством. Нет ему более дела до простых подростковых шалостей. Только месть. Только убийство троих уродов. Эти мысли при нем всегда и их приходилось отключать только тогда, когда входил домой. Чонгук ведь довольно быстро оповестил родителей и двух лучших друзей о своих намерениях, и уже успел пожалеть об этом. Поддержки он не получил. Никто не считал, что отомстить за Хосока будет правильным. Никто, черт возьми, из тех, кого Чон считал самыми близкими людьми в своей жизни после брата. А потому довольно быстро была проведена черта между ним и родителями, да и к Чимину с Джуном Гук относился уже не так, как прежде. Конечно, они все еще были его друзьями, но если хоть кто-то из них, а в особенности Пак, посмеят как-то серьёзно ему помешать – пожалеют об этом. Чонгук никому не позволит свернуть себя с пути. А потому он даже переселился в комнату к брату, чтобы засыпать, думая о нем и просыпаться, вспоминая о том, зачем он вообще просыпается. Гук не терял ни одного дня, за исключением того, когда до невозможности изводил себя собственными мыслями, что приходилось на денёк отключаться. Получалось плохо, и в такие моменты даже таблетки не помогали справиться с яростью. Но, заходя в тот вечер домой, он не знал, что обретёт сегодня свое лучшее лекарство от себя же самого. Ещё с порога, услышав голоса в гостиной, Гук нахмурился, а потом вспомнил, что сегодня должна была прийти в гости семья Юн, переехавшая не так давно в дом по соседству. Парень выдохнул. Что же, сейчас главное было вести себя нормально, и поскорее избавить себя от общества, убежать в свою-Хосокову комнату: — А вот и наш Чонгук-и, — с трепетом и любовью представила Чон старшая своего теперь единственного, а оттого очень ценного сына. Чонгук натянуто улыбнулся, здороваясь с пока ещё незнакомцами и присаживаясь за стол. Для приличия он немного поболтал с гостями, хотя порой и нехотя отвечая на их вопросы. На скорую руку выпил чаю и уже думал, как бы вежливо свалить отсюда, оставив взрослых. Но случай представился сам собой: — Что-то нашу дочку не видно, — произнесла Юн старшая. А Чонгук тут же свел брови к переносице, озадаченно поглядев на свою мать, как бы мысленно спрашивая у той "что ещё за дочка?". Чон старшая заметно заволновалась: — С котом, наверное, убежала играть, — и смотрит на сына так умоляюще, одними глазами прося не злиться. — Пойду, найду её, — вежливо и в то же время таким тоном, что мурашки по коже, говорит Гук, вставая из-за стола под обеспокоенный взор матери, что уже думает вслед за сыном, что-ли, бежать, дабы не натворил ничего. Чонгук очень быстро мчит в свою комнату, схватив из коридора свой рюкзак с собой. Дверь приоткрыта, и свет приглушенный горит. Значит, какая-то девка посмела к нему ворваться. И вроде бы, пока Чон топал по коридору, он убеждал себя не злиться, а поделать ничего не мог. Он даже родителям редко позволяет в комнату Хосока заходить, что уж говорить о какой-то там девчушке, которой лучше уже начинать молиться, потому что он не знает, как будет себя сдерживать. Но сдерживать не пришлось. Когда Чонгук распахивает дверь нараспашку, тут же видя, как к нему бежит его кот, то взгляд его немедленно на девчонку, которой лет десять от силы, падает. Она стояла к нему спиной, но стоило ей развернуться, и испуганно ресницами своими захлопать, как гнев словно по щелчку пальцев растворился. Словно и не было его. Такое его резкое исчезновение было в последний раз тогда, когда Хосок просил его успокоиться. А тут вдруг какая-то девочка на него посмотрела и всё. Чонгука это смутило. И заинтересовало. А потому он решил её не выгонять, и потом ни разу об этом не пожалел. Мэй стала первой его настоящей радостью после смерти брата. Первой и последней.