О мести и нездоровой привязанности

Чонгук вернулся в два часа ночи. И нет, Мэй знала это не потому, что все это время не сводила с часов взгляда. Девушка, к огромному своему удивлению, даже задремала немного, свернувшись калачиком на нерасправленной постели. После небольшой, но эмоциональной истерики по телефону и неожиданному сообщению Чонгука, резко все прервавшему, девчонка ещё тихонько поворчала сама себе под нос, скрестив руки на груди. Потопталась взад-вперед по комнате, подулась, пообижалась. Тысячи раз при этом она возвращалась к мобильному, беря тот в руки, и сканируя глазами последнее сообщение. Убеждалась, что ей не померещилось, и парень действительно прислал то, что прислал. То, что в первую секунду заставило девчонку покраснеть и даже почти запищать, то ли от страха, то ли ещё от чего. А уже в следующую секунду заставило думать. Потому что Мэй хотела ответить. Это было что-то вроде брошенного вызова – посмеешь или нет, раз такая смелая? И Юн уже даже стучала пальцами по экрану, набирая сообщение, а потом стирала. А потом снова набирала. И снова стирала. Закусив до боли нижнюю губу, так и сидела на постели около двадцати минут, решаясь. Да так и не решилась, хотя что-то внутри очень сильно подталкивало. В голову, как назло, начал лезть сценарий того, как она все-таки отвечает ему что-то очень язвительное, или подкалывающее, будто бы смеётся, не веря в его намерения. А Чонгук берет, срывается и приезжает. И осознание того, что она могла получить то, чего хотела уже сегодня вечером, так сильно подбивало написать хоть что-нибудь. Хоть одно короткое, но колкое слово. Мэй не стала. Что бы Чонгук с ней не сделал, хотя, чего гадать, он прямо все написал, парень сотворил бы это из-за злости. Злости, причиной которой впервые за все время являлась она. Это утихомирило её пыл, но не душу. Мэй не стала ничего отвечать, однако продолжила ссориться с парнем, только теперь уже у себя в голове. И до того её эта ссора измучила, что Мэй около одиннадцати заснула. Но спала, однако, очень чутко, а потому тут же в испуге распахнула глаза, едва ли входная дверь хлопнула. Юн немедленно поднялась на локтях, беря в руки рядом лежащий телефон и смотря на время. 2:07. Он пил все это время? Или же реально искал себе утешения на ночь? Лишь от мыслей, что Чонгук был с другой девушкой, Мэй теперь становилось плохо. То есть, ей и раньше было как-то некомфортно жить с осознанием того, что её друг-брат-парень-мечты пользуется популярностью у женского пола, а теперь и подавно становилось тошно. Может, все-таки стоило ответить ему на то чертвово сообщение? Ну нет. Мэй тут же тряхнула головой, падая обратно на постель. Обняла себя руками, отвернулась к стене. Глаза вглядывались во мрак, но настоящий мрак был у нее в душе. Она лежала, не шевелясь и вслушивалась в то, как хозяин квартиры, по совместительству главная причина её радости и боли, тихо шаркал по полу. Почему-то хотелось встать. Подняться, выйти из своей комнатки и... и что? Мэй уже не смогла бы сделать хоть что-то. Она и так слишком много сделала, испортила все. Она провела между ними эту линию, шипами украшенную, она вырыла эту яму собственными руками, а теперь стояла на другом её конце, с растерянным и в то же время умоляющим взглядом смотря на Гука. Вот только он глядел на неё с презрением. Любви захотела, дурочка? Получи-ка лучше двойную порцию боли и ножевое в сердце. Дверь в её комнату скрипнула. Мэй тут же вздрогнула, но уже в следующую секунду замерла, даже дыхание задержав. Слух навострился, как никогда до этого, а глаза затряслись, все еще смотря перед собой в темноту. И в этой темноте сейчас раздавались тихие шаги её палача и любви всей её жизни. Когда парень подошёл достаточно близко, что Мэй, естественно, не видела, будучи отвернутой к стене, но чувствовала, то она инстинктивно зажмурила глаза, а пальцы её сжали в себе одеяло на котором лежала, так и не укрывшись им. Она не знала, почему притворилась спящей. Не знала, почему не повернулась и не посмотрела на парня. Не смогла. И чувство такое было, что никогда уже не сможет. Слишком уж больно. Вот только Чонгук, будто понимая, что доставил девчонке много душевных потрясений, словно решил загладить свою вину этим маленьким, но вмиг сердце Мэй растопившим поступком. Она почувствовала, как он склонился, хватая своей ладонью край одеяла и укрывая её. Больших усилий девушке стоило в тот момент не шевельнуться, не издать вообще ни звука. Юн буквально горела вся – потому что он опять был близко и смотрел. И вроде и больно, но в то же время Мэй будто стала зависима от этой боли. Удары её палача оставляют на ней до жути прекрасные порезы, девчонка их потом часами разглядывает, улыбаясь сквозь слезы. Смертельно красиво. Но длилось это все недолго. Чонгук быстренько укрыл её, и так же быстро, оставив на её спине долгий и, черт возьми, полный любви, взгляд, поспешил выйти обратно. Как только он тихонечко прикрыл за собой дверь, Мэй наконец посмела шевельнуться. Девушка немедленно закрыла себе рот ладонью, потому что знала, ещё секунда – и она закричит. Вот застрял в ней этот крик и всё. Так рвался наружу. Вот только отныне это был не крик отчаяния, нет: Она так сильно любила его сейчас. Она, прикрывая себе рот рукой и сжимаясь под одеялом, которым он её укрыл, разрыдалась от любви к нему. Та заполнила её до краев – уже выливалась за них. Её даже слегка трясло. "Наверное это приступ" – подумала Мэй. У Чонгука случаются приступы агрессии, а у неё приступы любви. Вот только от этого таблетку не сыщешь. Не подавишь в себе желание целиком и полностью в руках парня сейчас оказаться. Может быть, до этого самого момента у Мэй и получалось это делать, были ещё какие-то силы в запасе. Теперь их нет. Теперь ей этот порыв не сдержать. Девушка, трястись перестав, тихо поднялась, прислушалась. Свет из коридора не шёл, в квартире стояла тишина. Видимо, Чонгук сразу после неё направился к себе в комнату. Что примечательно, когда он зашёл, Юн не почувствовала запаха алкоголя. Выветрился? Впрочем, не важно. А важно то, что девушка уже через пару секунд соскочила с постели и прямо босиком начала красться прочь из своей комнаты. Она приоткрыла дверь, выглянула, и тёмные волосы её упали вниз, сползя по пижаме. Мэй смотрела в сторону коридора, что вёл к двери в комнату парня. Признаться, девчонка была там всего пару раз. И то, это было до того случая, пока она не застала Чона после душа. С тех пор, едва ли заходила в комнату к нему – образ возникал перед глазами, и она, краснея, спешила выйти. Но сейчас, воодушевившись и почти не робея, Мэй смело топала к нему. Он точно не успел заснуть за такое короткое время, да и, едва ли Юн близко к приоткрытой двери подкралась, тут же услышала из под неё тихую возню. Вот скрипнула дверца шкафа, вот послышалось шуршание ног. Девушка ещё простояла под дверью пару секунд, собираясь с мыслями, что в два часа ночи никак не хотели собираться. Ей хотелось спать и в то же время нет. Хотелось вновь потревожить Чонгука и в то же время она боялась сделать что-то не так. Боялась взбесить его. Опять. "Не говори глупостей, солнце. Ты никогда не будешь бесить меня" – раздались эти слова из сообщения парня будто сиреной в голове. И Мэй решилась. Она, приложив ладонь к двери, тихонечко толкнула её и та, хвала небесам, не заскрипела, открылась бесшумно. И глазам девушки тут же предстали широкие голые плечи парня, что стоял к ней спиной в одних шортах, расправлял свою двуспальную постель. Такую же чёрную, как и все в его комнате, как и все в его душе. Есть ли в последней место для Мэй? Она хотела знать ответ на этот вопрос. А потому не посмела постесняться частичной наготы парня, сделала шаг в его комнату. Потом второй. Кажется, Чонгук уловил краем слуха эти тихие шажки, тут же замер, выпрямился. Мэй тоже мгновенно замерла, переминаясь с ноги на ногу и чувствуя себя немного неловко: — Гук-и, — вырвалось само. Она всегда называла его так, когда хотела, чтобы парень был с ней добр. И обычно тот всегда отвечал ей с улыбкой. Сейчас же Мэй была вся, как на иголках. Стояла за его спиной, нервно меж пальцев края пижамной футболки теребя. Смотрела точно на него. Смотрела и боялась, что услышит в ответ что-то вроде "уходи", или "зачем ты пришла?". Да что там, любое нелюбезное слово разбило бы ей сейчас сердце. В очередной раз. И девушка уже даже начала бояться этого затяжного в ответ молчания, как вдруг Чонгук, развернувшись полубоком и даже не взглянув на неё хотя бы на секунду, начал обходить свою кровать: — Так ты не спала, солнце? Мэй внутренне выдохнула. Он все ещё называет её ласково, и это – единственный признак того, что её присутствие ему не в тягость. Возможно, он даже приятно удивлён, что она пришла. По крайней мере, Юн очень хотела на это надеяться. Она тихо вздохнула: — Спала, просто... — не находит слов, запинается, мысленно себе пощёчину даёт. — Чонгук, прости меня, — выдаёт первое, что приходит в голову. Не знает, за что извиняется – за сегодняшний, а точнее уже вчерашний инцидент с недопоцелуем или за все её поведение в течение почти месяца в принципе. Лишь знает, что извиниться хочет. Чон же устало падает спиной на постель, одну руку сгибая в локте и прикладывая ко лбу. Прикрывает глаза, вздыхает. Он чувствует, как стоящую ещё почти в проёме девчонку прошибает. У него и у самого сердце не на месте. Он выпил, потом бездумно поехал к дому Джона, просидел там несколько часов в тачке, на дом совсем не глядя, и о уроде совсем не думая. Чонгук думал о Мэй. Снова и снова пробиралась она к нему в голову, не оставляя там места ни для чего другого. И, что самое для парня страшное, от этого не было некомфортно. Девушку не хотелось выгонять не из своей головы, не из своей комнаты: — Я не сержусь на тебя, — выдыхает. Хотя должен был сердиться. Мэй его отвлекает. Он за целый день почти не думал о своей последней жертве, не представлял, как разделывается с ним, как на лице его сияет победная улыбка. Не было этих родных мыслей. Была Мэй, её чертов поцелуй, так и оставшийся у Гука на губах и даже алкоголем с них не смывшийся. Была Мэй и все, что она заставляла парня чувствовать. Чонгук этих чувств не боялся, в конце концов, да кто он, чтобы их бояться? Пятнадцатилетний пацан? Уже десять лет, как нет. Но почему тогда он явно ощущает, как Мэй пробуждает в нем что-то, что последний раз он и чувствовал лет в пятнадцать, наверное. Что-то, что давно умереть должно было в нем вместе со всеми остальными чувствами. А Мэй так и топчется нервно на месте, изнутри щеки кусая. Глаз с парня не сводит. Очень хотелось бы верить, что он сказал ей сейчас правду, потому что девушка уже ни в чем не уверена. Лишь в одном – знать она хочет ещё кое-какую правду: — Чонгук, пожалуйста расскажи, что с тобой происходит, — тихо просит, давая понять, что уходить она не хочет. Потому что огонь внутри стенки разжигает. Он заставил её найти причину сюда явиться, а теперь и остаться. И плевать, что глубокая ночь на дворе. Если Мэй сейчас уйдёт, то эта ночь станет ещё одной бессонницей для неё. А она почти уверена, что уйти ей придётся: Гук дал понять, что он много, что скрывает от неё, и при любых просьбах все рассказать уходит от ответа. Это ранит раз за разом и, все же, Мэй продолжает просить, словно это единственное, что ей остаётся. Чон же тем временем тяжело вздыхает, и девушка уже ждёт колких слов, но вместо этого парень вдруг хлопает второй своей рукой по свободному месту на кровати, словно подзывая. Мэй в ту же секунду глаза распахивает, а сонное состояние как рукой снимает. Она не медлит ни мгновенья и, не веря своему счастью, мчит скорее к нему. Юн ложится на другой стороне постели, сохраняя между ними расстояние, а то, кто знает, вдруг он и из-за этого разозлится, и, положив обе руки под щеку, смотрит на Гука внимающим взором, в котором уже заранее читается сочувствие. Чонгук глаз так и не открывает, знает, что она на него глядит, и лишь усмехается нервно: — До смерти Хосока я таким не был, — начинает он, а девчонка каменеет вся. Она помнит Хосока. Вот только она так же помнит, что это запретная тема для разговора, Мэй даже не пыталась никогда расспросить Чонгука о старшем брате, знала, что тот не терпит о нем говорить. Это для него – тема больная, так что Юн была удивлена, что сейчас парень сам о нем заговорил. — Точнее, не настолько невменяемым, — смеётся. Но смех этот пропитан болью. — Ты ведь помнишь, из-за чего мой брат погиб? Мэй напрягается: — Да, его... его сбили... — Сбили, — Чон произносит это слово по слогам. — В той машине тогда было три человека, и двое из них уже мертвы, а знаешь, почему? — он таки раскрывает глаза. Так непривычно говорить о том, что сделал. Потому что каждый раз после этих слов в него прилетали упрёки. — Я убил их, Мэй, — голос его становится ниже, звучит хрипло. Голос его источает яд, каким парень отравил себя и всех близких ему людей, которых он от себя ради своей цели оттолкнул. Остался только один человек, который все еще мог видеть его без маски, и видел прямо сейчас. Чонгук не стал смотреть на лицо Мэй, не стал голову поворачивать, потому что знал, если увидит там презрение – погибнет окончательно в ту же секунду. Он буравил взглядом тёмный потолок своей темной комнаты, а в голове его криком звучали слова Намджуна. "Оттолкнешь ещё и её, тебе никто уже не поможет". И казалось, что сейчас, когда жажда мести не чувствовалась даже на кончике языка, Чонгук каждым сантиметром своего тела ощущал, как нужна ему эта помощь. Как будто прямо сейчас он мог здраво мыслить, мог понимать, что на его руках, черт возьми, кровь людей, что он настоящий монстр, убийца, что он помешан, что сошёл с ума. Он смотрел в потолок и мысленно выносил себе приговор, зная, что уже с утра не будет ничего этого. С утра вернётся она, родная, не без боли любимая месть. Но сейчас... — Убил, понимаешь? — отчётливо слышится отчаяние. — Все эти годы я планировал план мести, я следил за ними, выжидал момент, да черт, я даже на работу устроился, только, чтобы до ублюдка добраться. Эти же слова ему когда-то с наездом говорил Чимин, которого Чонгук с криком затыкал, а теперь их произносил сам парень. Вот только себя заткнуть он был не в силах. Сейчас, произнося все это, он понял, в какой он яме собственных загонов, этой блядской цели, бесконечных мыслей. Превращенный в настоящую машину-убийцу, у которой лишь одна задача. — И тот урод, что передал тебе письмо – прихвостень последнего из трех, сидящих в тачке в ту ночь, — он не может остановиться. Его несёт. — И я готов умереть, если буду знать, что вместе со мной и он сдохнет, я ведь... я ведь всегда считал, что отомстить будет правильно, Мэй. Кровь за кровь. Вот только никто больше так не думал, — отчаяние превращается в ненависть. — Никто не поддержал меня, все только упрекали. Так что я решил, что оттолкну любого, кто встанет у меня на пути, — Чонгук выдерживает паузу в несколько секунд, а потом говорит гробовым голосом. — Теперь у меня на пути встала ты. И замолкает, надеясь, что на утро или уже даже через час не будет сожалеть об этом раскаянии, когда он сам же признал, что он заложник своих убеждений и сам же дал понять, что избавиться от них он не может. Как не может избавиться и от Мэй. Он подпустил её слишком близко, да в том не было ошибки девушки, вот только злость из-за этого он вымещал именно на неё. Гук не сдержал обещание, ей данное, так что, наверное, она имеет полное право осудить его, не понять, ужаснуться, возненавидеть. Это будет сильным ударом, но Чонгук будет твёрдо стоять на ногах, пока не отомстит, даже, если в сердце у него будет нож. Мэй молчит, и молчание её напрягает и убивает одновременно. Кажется, ещё секунда, и Чон взорвётся, прикажет сказать ей все, что она о нем думает. И пусть не скрывает ничего, Гук знает, что значит получить презрение от человека, от которого ждёшь поддержки. Знает, что значит в один день потерять и отца и мать, и двух лучших друзей. Они теперь просто существуют для него, все для Чонгука в этом мире просто существуют. Все, кроме этой молчуньи рядом. А девушка просто не знает, что и думать. Мысли в голове нет ни одной. Она так и смотрит на его профиль с напряжённым и распахнутым взором и будто слышит все то, что он про себя думает, как себя называет. Смотрит на него и все равно не видит того, кем Чон себя называет. Не видит этого монстра. — Я мешаю тебе исполнить цель? — она не замечает, как спрашивает это вслух и тут же замирает. То, что она сейчас услышала – определённо ужасно. Но ужасно вовсе не то, что Чонгук убивал, а то, что он довел себя до такого состояния. Хотя, теперь понятно, по какой причине. — Мешаешь, — честно произносит Чон. — Но я больше не хочу делать тебе больно. Чонгук в тупике. Ступит в одну сторону – причинит много боли своей малышке, ступит в другую – предаст брата. И то, и то для Гука смерти равно. — Гук-и, но я... — голос её слегка дрожит, ресницы тоже. — Я ведь просто хочу быть рядом, я хочу поддерживать тебя, любить. Ты мог бы рассказать мне раньше, я бы не осудила того, что ты сделал, не осуждаю и сейчас, — она нервно улыбается, хотя хочется плакать. — Если бы я знала, как ты страдаешь, я бы... — она теряется в собственных словах, они не лезут наружу из-за комка в горле. Девчонка вдруг протягивает руку, пальцами касаясь его локтя. — Я могу понять тебя. Возможно, стоило и самой догадаться, что ты мстишь за брата, но... но теперь, когда я все знаю, прошу, позволь мне унять твою боль. Я вижу, тебе плохо, — она слегка пододвигается ближе, пытаясь легонько схватить его за локоть и зовёт. — Чонгук? Парня, что до этого лежал неподвижно, слушая и пропуская через себя каждое её слово, сейчас словно срывает с цепи. Он резко подскакивает, принимая сидячее положение и, хватая вздрогнувшую девчонку за руку, что она к нему протянула, быстро тянет её за руку на себя, в следующую же секунду нависая сверху, ставит свободную руку по другую сторону её головы. Её тёмные шелковистые волосы тянутся прядями вправо, глаза широко распахнуты, и смотрят прямо на него с лёгким недоумением и в то же время томительным ожиданием. Мэй ощущает лёгкую покалывающую боль в запястье, за которое Чон держит её слишком уж сильно, больно сжимая, но в то же время на эту боль так все равно сейчас. Все, что она может – смотреть на его лицо, нависающее сверху и не понимать, зол ли он? Но она сказала только то, что думала. Все наконец высказала ему вслух, и не сожалела. И он ей тоже все рассказал, так что теперь даже будто и умереть не страшно. Да хоть собственными руками пусть её сейчас придушит, Мэй ни на секунду не усомнится в своих словах. — Ты злишься? — она спрашивает это, и в следующее мгновенье её лицо озаряет смятая улыбка. — Можешь злиться, Гук-и, я люблю тебя любым. Вот теперь точно всё. Вот теперь она даже призналась ему, хотя он и так знал. Они были сейчас вдвоём во мраке этой комнаты. Не было прошлого. Не было будущего. Только яркое, глубокое ощущение единственности этого мгновения, когда его глаза снова так близко. Казалось, они гипнотизируют, забирают её душу, но Мэй и души для парня не жалко. Пусть забирает. Сердце ведь давно забрал. Чонгук и правда смотрит в её глаза слишком долго. Вбирает каждое её движение, слышит каждый вздох. И, кажется, слышит стук биения её сердца, что бьётся для него, ради него. Ещё явственнее парень понимает, что не может оттолкнуть её. По крайней мере, не сейчас, не в тот момент, когда он впервые услышал от кого-то что-то, кроме неодобрения. Мэй сказала ровно то, что он, сам того не зная, хотел услышать. Именно из её уст. Она права. Стоило, наверное, рассказать обо всем раньше, и тогда бы он получил её поддержку ещё давно. Ему не пришлось бы закрываться, а бедняжке не пришлось бы из кожи вон лезть, чтобы привлечь его внимание. Она уже и целоваться лезла, пускай робко и неумело. Чонгук вдруг усмехнулся, наконец нарушая тишину: — Пожалуй, мне стоит научить тебя целоваться, чтобы в следующий раз все не кончалось трехсекундным поцелуем. Мэй вмиг онемела. Глаза её ещё больше распахнулись: — Но я думала, ты... Она не договорила. Не успела. Слова и всё в этом мире потеряло всякий смысл, стоило парню припасть к её губам. Мэй в ту же секунду вздрогнула, замерла, тут же зажмурила глаза. Хотелось себя ущипнуть, чтобы удостовериться, что это – реальность. Что Чонгук прямо сейчас сминает её губы, а второй рукой проводит по её тёмным прядям, затем охватывает её слегка дрожащее плечо, ведёт ладонью ниже. А девчонка лежит и лишь чувствует все то, что происходит, но не осознает. Только спустя пару секунд оцепенения пытается ответить ему, да получается неумело. Чонгук целует так, что крышу сносит. Она, конечно, тысячи, если не миллионы раз представляла то, что сейчас происходило, но представлять и ощущать наяву – совсем разное. И Мэй решает просто отдаться этому моменту, позволить странному порыву Чона сделать все, что хочется. Она не позволяла себе дрожать, заставляла свою руку лежать на месте, чтобы та в испуге, что на всю голову раздавался, не схватила сейчас его руку, что уже по её талии скользила. От этого в мурашки бросило, Юн ощущала, как краснеет и хорошо, что Гук этого не видел. Он вообще ничего не видел, и уж тем более мало, что понимал, не стой девчонки. Чувствовал лишь, что сжавшееся под ним тело выпускать из под себя не хочет. Он думал, что целовать Мэй будет странно и даже неловко, но, черт возьми, нет. Сейчас он действительно хотел показать ей, как это делается. Как это делается по-взрослому. Она ведь наверняка считает себя взрослой, да? Но Чонгук ощущает, как реагирует её тело на любое его действие: будь то широкая ладонь, поглаживающая её вдоль по бедру до талии и обратно, или его язык, скользнувший по её нижней губе. Для неё будет непривычным и новым всё, что бы он сейчас не сделал. Ведь её тела едва ли кто-то касался даже пальцем – Чон никого не подпускал, и теперь казалось, что он знает тело Мэй лучше, чем даже его хозяйка. Ведь девчонка и сама к себе уж точно не прикасалась, в этом парень уверен. Она чиста и невинна настолько, насколько это вообще возможно. И, видит Бог, Гук до последнего терпел. До последнего не хотел бесстыдно лапать её, целовать глубоко и настойчиво, даже пачкать своим похотливым взором не смел. Любому терпению приходит конец. И теперь в его венах бурлила совсем другая жажда, какая начинала закипать каждый раз, когда Чонгук забывал заглянуть в бордель. Когда вспоминал, что он все-таки не робот, и желание чувствовать чью-то ласку для него не чуждо. И пускай это желание никогда не было направлено по отношению к Мэй, и пускай Чон даже думать не смел, о том, чтобы хотеть девчонку – сейчас он именно это и делал. Уже вовсе не потому, что она дразнила его. Сейчас, вжимая её в свою же постель, на которую до этого любую представительницу женского пола с лёгким отвращением пускал, Гук понял, что никому бы не позволил делать с ней то же самое, что делал сейчас он. Её верность, даже после того, как она все узнала: для парня сейчас не было ценнее ничего в этом мире. И этот поцелуй, который Чон все не мог разорвать, только углубляясь, был чем-то вроде благодарности. Он знает, что ей нравится все, что он делает, да Чонгук и сам ловит приятные ощущения, что по-тихоньку стягиваются к низу живота. Уже второй раз она заставляет его чувствовать то, что он клялся никогда к ней не ощущать. Вожделение. Нужно остановиться. Пока не сделал слишком много лишнего. Того, о чем будет на утро жалеть. Он последний раз вбирает её нижнюю губу, потом верхнюю, медленно и словно нехотя отрывается, в ту же секунду убирая свою руку с её талии, второй освобождая уже покрасневшее запястье девушки. Но казалось, словно этой боли она не чувствовала вовсе. Мэй быстро и прерывисто дышала, часто моргая и неотрывно смотря на чёрные пряди парня, свисающие вниз. Желваки его дергались, взгляд был напряжен и в то же время будто полон теплоты. К ней. Девчонка не смела шевелиться, даже произнести что-либо была не в силах. Губы её, слегка приоткрытые, горели после поцелуя, не могли шелохнуться, будто желая остаться в том положении, в каком оставил их парень. А сердце её словно не билось все то время, пока он целовал. Мэй не слышала его стук: она вообще перестала слышать и понимать что-либо на те минуты, пока все, что она ощущала – его настойчивость, жар тела, нависающего сверху. Как давно она хотела это почувствовать, как долго мечтала. Ведь он наконец принял её любовь, но Юн готова отдать её всю до последней крохи. Всю себя отдать, сегодня, завтра, всегда, пусть только скажет, да даже взглядом прикажет – и она послушается. Однако Чонгук ни слова не произносил. Мэй уже начала думать, что он сейчас исчезнет, снова закроется, скажет ей уйти. Он не сказал. Вместо этого парень, вдруг издав короткий хриплый вздох, опустился на локтях над вмиг напрягшимся телом и, запустив татуированную руку ей под спину, зарылся лицом ей куда-то в шею. И затих. Мэй застыла. Вот теперь уже точно. Даже дышать перестала, лишь глаза её ещё больше распахнулись, а губы наконец отмерли, сомкнувшись вместе. Казалось, ещё секунда, и она расплывется в какой-то глупой детской наивной улыбке. Её разрывало. И впервые за долгое время вовсе не от боли. От любви к Чонгуку. В этот самый момент она чётко понимала, что никого и никогда не полюбит, как его, и не будет пытаться. Её мучения не были напрасны, иначе бы она сейчас не задыхалась от счастья. Ну или от того, что на ней лежит мужское тело. Однако посмела бы Мэй нарушить столь прелестный для всего её существования момент? Нет. Она, помедлив пару мгновений, аккуратно подняла свою руку, запястье которой ещё минуту назад сжимала его сильная ладонь, и тихо, будто боясь, поднесла её к чёрной лохматой макушке. Робко коснулась сначала кончиками пальцев, затем, не встретив недовольства, уже смелее, зарылась пальцами в его пряди, слегка перебирая их. Она мечтала об этом, сколько себя помнит. Вторую руку уже не с такой опаской Мэй положила на его широкую спину, начала слегка поглаживать, словно успокаивала. Безмолвно шептала, что все будет хорошо, что он вовсе не тот ужасный монстр, каким себя представляет. Потому что монстров никто не любит, а его любит она. И что бы он не сделал, скольких бы не убил в порывах жажды возмездия, Мэй словно прощает ему все эти грехи, снова делая его безгрешным. По крайней мере, в её объятиях сейчас Чонгук чувствовал себя ни в чем не повинным семнадцатилетним мальчишкой, которому в те годы именно этой гребаной поддержки и не хватило. Но сейчас её хоть отбавляй. Получи и распишись, парень, за все восемь лет. Чон посильнее сжал Мэй в своих руках, но сделал это совершенно неосознанно. А еще так же неосознанно оставил лёгкий поцелуй на её шее, отчего Юн на секунду застыла, наверняка покраснев. Гук ухмыльнулся: жаль он не видел её лица сейчас, лежа закрытыми глазами и обдавая горячим дыханием её шею. Не видел. Но чувствовал. Все, чего он хотел сейчас – это чувствовать, как она дышит, как она гладит его, как без слов успокаивает. Все демоны внутри заткнулись, сами сели обратно на цепи и ловили кайф от её тонких пальцев, перебирающих его пряди. Все, чего он желал сейчас – пролежать с ней так всю ночь, забыв обо всем. Забыв о мести. Так Чонгук и сделал.

***

Но на утро месть вернулась. Она всегда возвращалась, как бы и чем бы Гук не отвлекал себя, на утро голова его обязательно была свежа, и в ней раздавались привычные мысли, все тот же лозунг, та же жажда, совсем отличная о той, что была у парня ночью, когда он думал лишь о Мэй. Целиком и полностью об этой девчонке, которая так и просилась к нему в руки. Так сильно и отчаянно, что Чонгук уже не сдерживался, и доказательством тому то, что он сорвался этой ночью. Но парень не мог не сорваться. Вчера он был на дне собственной бездны и ему нужна была чья-та поддержка. Точнее не чья-та. Ему просто была нужна Мэй. И пускай ночью Гук частично дал волю желанию, на утро он мысленно благодарил себя, что сделал это лишь частично. Хоть чуть-чуть, но ещё контролировал себя, пускай хотелось послать этот контроль к чертям. Они провели эту ночь вместе. Просто лежали в обнимку, но Чонгук уже ощутил, что где-то глубоко внутри промелькнула у него мысль о том, что он готов был бы бросить все, лишь бы превратить эту ночь в бесконечное количество таких же подобных. И в то же время самых разных: где-то девчонка будет громко кричать, где-то так же зарываться рукой в его пряди, как делала сегодня ночью. На секунду показалось, что он все бы отдал за это. За мгновенье поднялся бы со дна своей бездны, очистился от грехов, упал в объятия Мэй. И позабыл то, ради чего жил восемь лет. Ради чего живёт все еще. Каждый день у парня начинался с мыслями о возмездии. Этот нерушимый ритуал был нарушен впервые этим облачным утром, когда Чонгук, проснувшись раньше рядом сопящей Мэй, долго вглядывался в её черты, будто пытаясь рассмотреть там что-то новое. Что-то, что и заставило его сорваться. Но не увидел ничего: все то же милое глазу лицо, что он видит подле себя уже девятый год: — Что же ты делаешь со мной... Вздыхая, хрипит ещё непроснувшимся голосом парень. И чувствует, как с каждой секундой голова его будто бы все быстрее трезвеет. Вкус губ Мэй отходит на второй план, дрожание её тела и прикосновение её ладоней растворяется. И происходит это будто бы не по воле Чона, но и противиться в то же время он не в силах. Гук моргает, будто смахивая все воспоминания о ночи, и, делая напряжённый взгляд, поднимается с постели. Да уж, вчера у него был небольшой кризис. Небольшой – кожу на себе рвать от боли хотелось. Мэй, как впрочем и всегда, уняла его боль, просто на этот раз более действенным способом. Но это ничего не значит. И как бы не было больно парню втолковывать себе в голову эти слова, приходилось это делать. Зависимость заставляла. Он и так уже слишком много отвлекается на Мэй, пора возвращаться в строй. Пора вспомнить, зачем он живёт ещё один серый день. А вот для девушки этот день вовсе не был серым. По началу. Она проснулась, сладко потягиваясь и тут же взглянула на время. Хвала небесам, не проспала. И на первую пару вполне успевает. Мэй, едва ли поднялась с кровати, тут же залилась краской. В голову, словно выстрелом пули, влетели ночные воспоминания. Для Юн до сих пор осталось загадкой, как она выстояла это все. Как не расстаяла, словно снег, от прикосновений его горячих ладоней. Как выдержала его поцелуй – долгий и требовательный, жадный и вбирающий. Хотя, именно таким их поцелуй девчонка себе всегда и фантазировала. Наконец её фантазии начали сбываться. А то мгновенье, когда он зарылся ей носом в шею, и она поглаживала его, безмолвно успокаивая: Мэй казалось, словно в тот момент она маленькая девочка, приручившая огромного хищника. Наверное, так и было. И девушка уже представляла, как приходит на кухню, и как Чонгук по-собственнически притягивает её к себе и снова целует. Шарит ладонями по телу. Вместо слов "доброе утро". Ноги у нее сами в тот момент подкосились, стоило этой мысли лишь закрасться в голову. Как хотела она, как желала, чтобы отныне парень целовал и обнимал её много и часто, тогда, когда только пожелает. И тогда жизнь Мэй будто бы снова засияет потухшими до этого красками. Она бы горела мыслью о том, что её любовь наконец не уходит впустую. Юн слишком явно ощутила то, в каком плачевном эмоциональном состоянии Чонгук находится, и как тяжело ему. Девушка желала душу продать, но помочь ему, спасти. На утро её уже нисколько не пугало то, что парень убивал тех, кто сбил Хосока. Конечно, это удивило, но не вызвало отвращения. Ведь теперь Мэй по наивности полагала, что спасёт Чонгука от этой жажды, что тот больше не захочет убивать, встанет на пусть истинный, что ему станет лучше. И она сделает все для этого, ведь отныне он не противится, и принимает её поддержку и любовь. Так думала Мэй, пока не зашла на кухню. Пока не увидела его: мрачного и хмурого, неприветливого. Пока вместо желаемого поцелуя не получила она сухое и быстро брошенное "доброе утро". Пока вместо глаз, полных любви и желания, какие видела она ночью, не встретила девушка короткий будто бы даже безразличный взгляд чёрных, покрытых прежней пеленой жажды мести зрачков. Это уничтожило её. Но страшнее то, что Чонгук услышал этот треск. Очередной треск сердца, что бьётся в любви к нему. Мэй даже замерла на секунду, хлопая глазами, из которых чудом не полились слезы. Все, на что была она способна в тот момент – ответить ему тем же добрым утром. Но вовсе не со зла. Радость в эту фразу не удалось вложить из-за того, что первая вся резко потухла. Погибла под градом его пуль. Чонгук весь был вооружён до зубов своей хладнокровностью. И вот на коже Мэй вырисовался очередной кровавый порез. Станет ли он шрамом или же просто глубокой долго-заживающей раной, было плевать, если честно. Этих ран уже столько, что не счесть. А после того, что было ночью, лезвие режет особенно больно. Девушка сидела за столом, пила кофе. Молчала. И он молчал. Не знает Юн, как Гук все это выдерживал, но она едва ли держалась, чтобы не упасть. Не распластаться на этом полу и не умереть в луже собственной крови. Почему он снова ведёт себя так, будто ничего не произошло? Будто не было её признания и его желания. Было ведь. Но теперь Юн казалось, что было это только для неё. Она отказалась от его предложения подвести до университета. Странно. Немыслимо. Ведь до этого Мэй каждую секунду своей жизни хотела, как можно дольше, быть рядом с ним. А сейчас... сейчас ей не хотелось видеть этот взгляд чёрных зрачков, что вовсе на неё и не смотрели. Мэй чувствовала, как Гук погружен в свои мысли, как что-то беспокоит его настолько сильно, что он будто не замечает, как она умирает, или делает вид, что не замечает. Это расстраивало. Это злило. Неужели он действительно такой мудак, или же его желание отомстить настолько сильно, что ей с ним не справиться? Мэй не знала. Сидя теперь уже за университетской партой, девушка, на удивление, не умирала от боли, и даже участвовала в обсуждении семинара, пару раз поднимая руки. Была жива и в то же время нет. Ей начало казаться, словно Чонгуком управляет что-то, движет. Что-то словно сидит в его голове и не позволяет ей туда пролезть. "Так что я решил, что оттолкну любого, кто встанет у меня на пути". "Теперь у меня на пути встала ты". Это было будто бы неосознанным предупреждением, вылетевшим из его уст. Это было не просто раскаяние – предостережение. Конечно, Чонгук ведь живёт так уже восемь лет. Мысли о мести, жажда, небольшое отвлечение, и снова месть. Но как сделать так, чтобы Чонгук сошёл с этого пути? Это ведь билет в один конец. Его жизнь посвящена мести, и после того, как та будет совершена в полном размере, что будет потом? Что будет с тем, кого Мэй приютила в своём сердце сегодня ночью? Девушка нервно дернулась. Сглотнула. Как хорошо, что она пришла к нему. Ухватила тот единственный момент, когда разум Гука не был затуманен, когда он мог мыслить здраво, и, видимо, воспользовавшись этим, косвенно молил её о помощи. Мэй вздохнула, понимая, в какое ужасное состояние загнал себя парень, и как плохо то, что она не видела этого раньше. Словно слепая. Но теперь... Что делать теперь? Надо как-то сделать так, чтобы его внимание снова было устремлено в её сторону. Мэй не может избавить Чона от зависимости – только он сделает это. Сам. Надо лишь помочь ему. Лишь снова как-то отвлечь на себя, отвлекать снова и снова. Достучаться до него. Как-то... — Погода сегодня хорошая, — вдруг звучит над ухом знакомый голос. Мэй мгновенно выпадает из круговорота мыслей, слегка тряхнув головой и обращая свой взгляд на рядом сидящего юношу. Юнги смотрит на неё в ответ и улыбается одними глазами. Он вообще всегда улыбается ей, даже после того инцидента в баре, когда Мэй буквально оставила его одного. Мин не обиделся, сказал, что просто сразу пошёл домой после её отъезда. Более того, парень потом много раз спрашивал, в порядке ли девушка и не обижает ли её тот Чонгук. Мэй на это только усмехалась и врала, что все отлично. — Хорошая, — соглашается, смято улыбаясь ему в ответ девчонка, убирая взгляд. Юнги тут же мрачнеет, видя, как студентка в очередной раз начинает уходить из реальности, погружаясь куда-то в свои мысли. И где она постоянно витает? В любом случае, юноша, кашлянув, вдруг предлагает: — Мы могли бы прогуляться после пар, если хочешь. Потому что сам он хочет очень. Их с Мэй отношения остановились где-то на уровне хороших приятелей, даже, можно сказать, друзей, но дальше никак не продвигаются. А Юнги хотел бы попытаться продвинуть. Он и сам не знает, на что надеется, ведь Мэй, кажется, неровно дышит к тому парню, что забирает её на кайене после учёбы. Но попытка не пытка, верно? И, когда девушка вдруг внезапно свой взор снова к нему возвращает, Мин даже слегка напрягается. Мэй смотрит на него как-то ошарашенно, будто он предложил что-то невообразимое, но уже через секунду её взор теплеет. — Да... да, давай, — и у Юнги от этих её слов тепло по телу разливается. — Прогуляемся, а потом сходим в то кафе, какое заприметили с тобой ещё давно. Студент вздергивает брови, и лишь быстро-быстро кивает, кидая быстрое "договорились" и не верит своим ушам. Обычно, Мэй на любое его предложение отмазывалсь, мча скорее к своему водителю, а тут вдруг согласилась. Да ещё и маршрут их свидания спланировала сразу. Ну, не свидания, конечно, это Юнги его так в своей голове обозвал. Потому что он уже целый месяц наблюдает за тем, как подруга его ходит понурая, задумчивая: она с самого их знакомства такая, но что-то подсказывает юноше, что Мэй может быть и другой. И он хочет увидеть её другую. Парень боится, что до конца дня девушка передумает, но этого не происходит, слава Богу. И после окончания пар Мэй действительно не спешит в очередной раз в крутую тачку, вообще никуда не спешит. Они прогуливаются по центру, и все это время Юнги болтает безумолку, выплескивая все то, что так давно хотел рассказать Мэй, а еще вновь аккуратно зовет девчонку к себе на ночёвку, надеясь, что та не воспримет это как-то не так. Но Юн, кажется, и не хочет ни о чем таком думать, и обещает как-нибудь обязательно к нему в гости заглянуть. После парка они, как Мэй и решила, идут в кафе. Дело тогда уже близится к вечеру, и ребята, решая время не терять и подольше побыть вдвоём, делают домашнюю работу на завтра прямо за столиком, попивая кофе. Много смеются, разбирая задания по экономике, а еще Юнги проливает напиток себе на штаны, и долго-долго злится, а Мэй хохочет. И смех её подобен прекрасной музыке, которую юноша вечность желал бы слушать. И гнев его сходит на нет от осознания, что причиной её сегодняшних улыбок являлся он. Мэй и правда будто бы чувствует себя лучше, и все таки от глаз студента не скрывается то, что девчонка иногда выпадает на пару секунд, или в телефон на время поглядывает то и дело. Так что, после того, как они вдоволь насмеялись, сумев привлечь к себе внимание некоторых посетителей, Юнги вдруг аккуратно спрашивает: — Скажи, Мэй, тебя ничего не беспокоит? — он косится на неё вбок. Та сидит рядом, так, что плечи их почти соприкасаются, и дописывает последнее задание. Отвечать девушка не спешила и, все таки, будто обдумывая вопрос, непринуждённо ответила: — Нет, а что? Да вроде ничего. Вот только слышит Юнги неуверенность в её голосе. Она сама своему ответу не верит. — Просто, я подумал, может... — подбирает слова, но те, как назло, не подбираются. — Слушай, тот парень Чонгук, ты говорила, что он твой хороший друг, у которого ты живёшь на время учёбы в универе, — из-за того, что Мин слишком сосредоточен на подборе слов, он не замечает, как девушка на секунду каменеет. — Вы с ним случайно, не ссоритесь? А то ты постоянно грустная ходишь. И он, поджав губы, ждёт. Даже посмотреть на неё боится и не понимает, что бьет девчонку этим вопросом по самой больной и глубокой ране. Мэй сглатывает, и даже на секунду будто бы хочет все Юнги рассказать, думая, что так станет легче, но вдруг решает этого не делать, уверенная, что справится сама. Ведь она с Юнги сейчас сидит в кафе именно по этой причине. Девушка решила, что быстрый и действенный способ, в работе которого она убедилась – вызвать у Чона ревность. Но делать это с помощью Чимина Мэй не решалась. После бара они более со старшекурсником не сталкивались, и девчонка пока не горит желанием это делать. Сама его побаивается. Да и это скорее разозлит Чона, а не вызовет ревность. А девушке нужна именно последняя. Пусть Гук поймёт, что дальше так продолжаться не будет: он либо примет её любовь полностью, либо не получит её вообще. Вообще, это был блеф. Мэй никому, кроме Чона, свое сердце не отдаст, но притвориться, что она это сделает, вполне может. И, да простит её всевышний, для таких корыстных целей она решила использовать Юнги. Она знает, что симпатична парню – тот слишком плохо скрывает этот факт. Придется сыграть этим. Другого плана Мэй на скорую руку не придумала. — Нет, мы не ссоримся, но спасибо, что интересуешься, — она мило улыбается другу. — Мне приятно. И тот тоже улыбается. Робко так. И макушку свою от неловкости чешет, взгляд отводит. А у самого сердце не на месте.

***

Чонгук вернулся с работы уже как час. К огромному своему удивлению, он не застал девушку дома. Его встретила тишина, все так же гремящая, бьющая по ушам тишина. И Гук уже было подумал, что Мэй снова обиду затаила, закрывшись у себя в комнате, но парень быстро туда заглянул и выяснил, что та пуста. Девчонки все ещё не было дома, и Чон даже немного волновался. Она отказалась от его предложения довести её до универа, отказалась от того, чтобы он её забрал. И если это ещё один своеобразный бойкот, дабы вновь контроль Чона испытать, то дело плохо. Потому что он и так уже разрывается. Весь день приходилось мысли о Мэй насильно из головы выгонять. Даже сверхработой себя загрузил, а в перерывах только и делал, что настойчиво думал о Джоне. Не надо бы с ним затягивать более, а не то Чонгук точно головой свехнется. То, что этот урод жив теперь таким тяжелым грузом на его плечи легло, хочется поскорее жертву на тот свет отправить, поскорее вновь руки в крови искупать. Потому что Гук боится, что, если и дальше так пойдёт, что-то может случиться. Что-то, что заставит его послать дело своей жизни к чертям собачьим и снова в объятия Мэй броситься. Он уже знает, как там хорошо. И знание ему это покоя не даёт, но пока что силы ещё есть. Пока что Чонгук все еще способен держать себя за поводок, способен забивать голову одной лишь мыслью. Задачей: Как можно скорее убить Джона. Парень, сидя на диване в комнате Мэй, которую та уже обжила, вдруг набирает Намджуна. Его дорогого приятеля, торговца оружием. Гук ведь весь день пытался что-то придумать и придумал: — Чонгук? — с того конца трубки слышится знакомый голос. Чон ухмыляется и, решая не медлить, сразу к сути переходит: — Джун-и, как с товаром у тебя нынче? Ответ доносится не сразу. Ким, видимо, весьма удивлён этому вопросу, но не ответить нельзя: — Новую партию вчера завезли... — Отлично, — тут же перебивает его Чонгук. — Мне бы винтовку у тебя приобрести. — Зачем это еще? — голос Джуна звучит беспокойнее. — Ты, что, в снайперы решил податься... — но мужчина вдруг замолкает, видимо, быстро догадываясь, зачем его другу новое оружие, а Чонгук тем временем ухмыляется. Конечно, у него уже есть пистолет, когда-то как раз у Намджуна и приобретенный, но с расстояния им Джона не пристрелить. А именно это парень и собирался сделать. Пускай ублюдок окружает себя охраной: сверху он будет, как на ладони. Да, смерть слишком лёгкая, Чонгук ведь хотел мучить его, но по-другому с этим быстро не разобраться. Пока огонь мести в нем все ещё полыхает чёрным пламенем, надо сжигать. И парень снова улыбается своим мыслям, уже представляя это мгновенье, как на курок жмёт, когда слышит вдруг то, что заставляет его в момент зубами заскрипеть: — Может, ты все-таки оставишь его, а? — слышно было, как страшно Джуну это говорить, но он говорит. — Чонгук, неужели смерти двоих не хватает... Но друг его моментально злиться начинает: — Я обещал ему, что убью их всех, — он имени не называет, но они оба прекрасно знают, о ком Чон говорит. — Я не сдержал обещание, данное Мэй, так хоть брата не подведу. — Чон... — но Намджун не успевает договорить, потому что Гук слышит, как открывается его входная дверь. Приперлась. — Я тебе перезвоню, — коротко кидает парень и сбрасывает звонок. Он переводит взор в коридор, где шумит сейчас девчонка. И снова Мэй перевешивает ношу его интереса на себя. Кажется, жажда мести должна уже в истерике биться, и Чонгук даже слышит в голове отчаянные крики, но почему-то тушит их. Он выходит из комнаты и тут же ловит на себе удивлённый и слегка даже испуганный взгляд до боли родных глаз, но те моментально в сторону смотрят. Будто специально не давая ему зрительным контактом насытиться. Чонгук слегка хмурится и, прислонившись к стенке в коридоре, засовывает руки в карманы брюк, неотрывно на девчонку, что в знак приветствия с ним даже не поздоровалась, а просто кивнула, смотрит. Прожигает. — Где ты была, Мэй? — ему не нравится этот игнор, каким девушка его одаривает, продолжая непринуждённо разуваться. И глаза её, отведённые в сторону, сияют почему-то будто. — С Юнги гуляла, — пожимает плечами, и даже как-то улыбается слегка, словно проведённое с другом время вспоминая. Гук моментально находит в своей памяти это имя, припоминая, что этот тот студентишка, который с его девочкой всегда и всюду таскается. Странное чувство внутри возникает. — Так долго? — Чонгук спрашивает это без упрека, скорее, даже с лёгким беспокойством. Мэй усмехается и наконец удостаивает парня насмешливым взглядом. Больших трудов стоило не смотреть на него, а уж тем более держать эту маску безразличия. Но девушка решает следовать намеченому плану: — А тебе что, есть разница? — она даже бровь вопросительно изгибает, давая понять, будто ей все равно, что Чонгук ответит. — Мы с ним славно провели время. И видит, как непривычно ему это слышать. Пускай лицо его, почти ничего не выражающее, почти не поменялось, что-то на дне чёрных глаз таки промелькнуло. Что-то похожее Мэй наблюдала ночью, когда эти же глаза её сжирали живьём, рассматривали, подчиняли. У неё и сейчас лишь от воспоминания коленки затряслись, однако уже через мгновенье Чонгук сморгнул, и взгляд его сменился безразличным. Таким, каким и она его одаривала. И два этих безразличия, друг на друга глядящих, скрывали в себе столько чувств и эмоций. — Ты можешь гулять, с кем хочешь, но предупреждай меня, — с этими словами он развернулся, как бы давая понять, что короткий разговор окончен. И скорее пошёл прочь. Чон не знал, какой именно взгляд смотрит ему в спину сейчас. Презрение ли там, обида, изумление? И оборачиваться, дабы проверить, он не стал. Ему вообще лучше с Мэй особо не пересекаться сегодня больше. Он весь день старался не думать о ней, и одной короткой встречи и её надменного тона хватило, чтобы она снова в голову залезла. Снова. Все чаще и дольше он думает о ней, хотя должен совсем о другом. И это его убивает. Этот выбор, который он должен сделать, душу скребет. Две жажды, два желания, два стремления. Парень вдруг хмурится. Но что, если не разрываться между ними? Раз выбрать что-то одно он пока не в силах – можно совместить этот безумный коктейль, от которого Чонгук опьянеет в момент. И если Мэй продолжит свои чёртовы игры, Чон так и сделает. Натянутый поводок слабеет.