О мести и нездоровой привязанности

Мэй немного смущалась. Как минимум, потому, что никогда не была в таких заведениях. Как максимум, потому, что каждую секунду ловила на себе пристальный взгляд чёрных, вбирающих глаз. Вот только это скорее заставляло сердце биться в приятной тревоге, чем пугаться по-настоящему. Чонгук отвез её в ресторан. Нет, конечно, бывало такое, что они и раньше ходили куда-то вместе и не раз: кино там всякое, кафешки, но теперь это приняло совсем другой оборот, который не мог не нравиться. Теперь Юн наконец видела, как парень смотрит на нее, видела все взоры, которых так жаждала, и в ответ отвечала тем же. Надеялась, что в скором времени смущение совсем растворится в огромных размеров чувствах, и девчонка будет вести себя смело и уверенно. Но сейчас приходилось ещё немного нервно вбирать носом воздух, когда Чон, идя рядом, обнимал её за талию, прижимая к себе ближе. То, как он хотел касаться её, явно говорило о том, что любовь ощущает тут не она одна. Но в то же время такие чувства не смогли бы родиться у него так быстро, а значит, он и до этого тоже любил её далеко не братской любовью. Возможно, не хотел видеть этого, возможно, и не видел вовсе. Юн не отметает тот факт, что парнем жажда отомщения руководила настолько сильно, что порой заставляла его закрывать глаза на очевидные вещи. Главное – чтобы и дальше так не пошло. У Мэй сейчас проблем завались, хоть всю жизнь откапывайся из под них, но самая важная сидит напротив с ней за столом, вежливо спрашивая, что та хотела бы заказать. Девушке снова немного неловко становится, она нервно ерзает на стуле и только спокойный и уверенный взгляд Чонгука её успокаивает. Честно, для девчонки все эти хождения по ресторанам, подарки там какие-нибудь, не важны совсем. У нее, как это там называется, букетно-конфетный период длился три года, когда она жадным и в то же время печальным взором на парня смотрела. Теперь же, когда он подпустил её к себе, Юн всех этих ухаживаний и не нужно будто. Пусть просто будет рядом. Пусть будет любить. Пусть перестанет считать себя чудовищем и вынет из себя это страшное желание убить человека. О большем и мечтать стыдно. Но в то же время Мэй приятно, что Чонгук пытается ей показать, что у них действительно отношения. Им не больше недели и в то же время – уже будто вечность прошла. Когда начинаешь встречаться с человеком, которого любишь три года, и ещё плюсом восемь знаешь, оно ощущается как-то по-другому. По родному. Другого девушка и не хотела. Не приняла бы. Ей только к парню, сидящему напротив и глаз с неё не сводящему, в руки бросаться хочется. Вот только последнее время девушка все чаще ловит себя на мысли, что её любовь мешает ей справиться с проблемами, над ними двумя нависшими. Сейчас Гук здесь, рядом с ней, смотрит на нее и ничего другого ему не нужно. Но уже завтра он может сорваться, может, ведомый внутренним бесом, поехать и совершить огромную ошибку. Ужасный поступок. Совершить даже, если по-настоящему и не хочет. Мэй его одержимость лицезреет, потому что сама с ним в этой яме сидит. Она к "чудовищу" ближе всех, и она видит, как то мучается. Как его клятва рвёт сердце, которое девушка так хочет согреть в своих руках. Пусть только отдаст, позволит. Пусть только забудет о тьме и выйдет к ней на свет. Мэй страшно. Страшно потому, что она видит беду, но решить её не может, запутавшись в собственных прутьях чувств, что колючками режут её нежную кожу, которую парень целовать готов. После ужина они стоят на балконе ресторана. Сзади, из-за дверей доносится приглушенная музыка играющих музыкантов, голоса взрослых людей и снующих официантов. Но здесь, перед раскинувшимся городом, они одни. Вдвоём. Мэй, которая по просьбе парня надела платье, слегка покрывается мурашками от осеннего ветра, но виду не подает. Всё губы кусает, поглядывая иногда на рядом стоящего Гука, что, сложив руки на перила, смотрит вдаль. Его взгляд не направлен на нее и снова напряжен. Он снова думает о чем-то своём, и если раньше для Мэй его мысли были желанной загадкой, то теперь ей все известно. Девушка отводит взор вниз, ещё раз ежится из-за ветра, как следом же на её плечи прилетает мужской чёрный пиджак, а сам Чон остаётся в одной белой рубашке, продолжая все так же смотреть на город. Отсюда видно здание, в котором работает его жертва и, стоило лишь задеть его взором, как демоны уже рядом; на Мэй поглядывая, подкрадываться начали. Но парень ведь обещал себе не думать о таком рядом со своей девочкой. И он не будет. — Чонгук, скажи, — хвала небесам, она обращается к нему, что заставляет Гука в момент отпугнуть бесов прочь. — А как давно я нравилась тебе, как... — Юн слегка краснеет, отводя взор. — Ну ты понял. Мэй очень любопытно было узнать это. Узнать, как долго они притворялись друзьями вместо того, чтобы открыть свою любовь. Чонгук же хмыкает. Не сразу отвечает, задумывается. И понимает, что не знает ответа. С семнадцати лет все чувства, кроме одной жажды, были атрофированы, так что уловить тот момент, когда все-таки зародилась его любовь к его солнцу тяжело. Но можно попробовать угадать: — Наверное тогда, когда ты сказала, что к тебе пристаёт парень из кафе, в котором ты работала, и я поговорил с ним, — сдерживает смешок, вспоминая этот прелестный разговор с тем Кимом. — Мной тогда двигала не только забота, но признавать я этого не стал, — молчит пару секунд, вздыхая. — Как и каждый раз после этого, потому что... Не договаривает, осекается. — Можешь не говорить, я знаю, почему, — вдруг тихо лепечет Мэй, про себя подмечая, что это неплохой момент для того, чтобы хотя бы попытаться уже включить здравый смысл и вывести парня на этот опасный разговор. Она прекрасно знает, что Чонгук никому не позволяет отговаривать его от возмездия, а за попытки упрекнуть его в этом убивает взглядом. Чимина, вон, даже бил пару раз. Да, Мэй помнит, как видела Пака с разбитой губой или носом, заплывшим глазом, видела такого парня, который, тем не менее, продолжал пытаться достучаться до друга. Очевидно, не смог. Сможет ли она? Должна. Потому что, если не сможет – то это конец. — Ты говорил, я отвлекаю тебя, — девушка собирается с духом и в момент ощущает, как растёт температура воздуха на балконе. — Но все равно подпустил к себе. — Да, ты отвлекаешь, но я слишком близок к цели, чтобы свернуть с пути, — Чон снова устремляет взгляд на здание Джона. Нервно двигает желваками, но почему-то не спешит оборвать начавшийся разговор. Пускай и напряжен весь. — Что будет после? — её шёпот врывается в голову. Главный вопрос, ответа на который Чонгук давно перестал бояться. Страха за собственную жизнь нет. Не было уже несколько лет. — Не знаю, — врет. Потому что знает. Потому что того Чонгука, с одеждой в чужой крови и дикой улыбкой на лице не ждёт ничего хорошего, кроме выполненного обещания. Рядом раздаётся тихий, печальный вздох. Мэй искусала губы уже в кровь, ногтями вцепившись в перила. Давай же, слабачка, скажи ему это. Прекрати бояться, закрывать глаза, ты же с самого начала понимала, что это неправильно. Ты ведь поэтому пригрела его в ту ночь на своей груди, надеясь, что переманила. Вот только твоя противница сильна, она многих погубила, и теперь тянет лапы к твоему самому дорогому сердцу человеку. — Лучший способ отомстить это стереть из памяти, Гук-и, — наконец выдыхает. — Ты и так наделал много ужасного, разве этого не достаточно? Эти слова. Снова эти слова. Чонгук прикрывает глаза, но они все равно раздаются в сознании, потому что они застряли там. Звучали голосом матери, друзей, теперь и Мэй. И реакция на них должна быть соответствующая, да только Гук почему-то не ощущает злости, что должна была накрыть ещё секунду назад. Не ощущает. Но слышит, как рычат демоны. Как не нравится им то, что эта девчонка говорит, а теперь ещё и делает, вдруг сделав к нему шаг и накрыв его ладонь своей. Мэй боится за него, Гук чувствует её страх. Что же, не она первая, да только отличие девушки в том, что Чон своими же руками позволил ей влиять на себя. Подпустил. Раскрыв чёрную душу, вежливо сказал "проходи". — Я не знаю, Мэй, не знаю, — повышает голос, раскрывая веки и поворачивается, цепляя глазами этот умоляющий взгляд. Он будто бы воздействует. — Но знаю, что должен это сделать, — отчаяние. Семнадцатилетний Чонгук бил себя в грудь, крича, что он должен. И, следуя его примеру, двадцатипятилетний делает то же самое. А должен ли на самом деле, парень уже не знает. Границы дозволенного смылись. А мысли подстроены под месть. И только родные глаза, глядящие на него снизу-вверх что-то тихо шепчат. Чонгук не слышит их шёпот, уже намеревается выдернуть свою руку, потому что с каждой секундой, что Юн прикасается к нему, он все больше не уверен в собственных словах. В собственном законе, красным в голове высеченным. Да только девушка его не выпускает, крепче за руку хватая. — Прости, — мямлит, внутренне расстраиваясь. Эту стену в его глазах будто не пробить. Но она все равно продолжит, чего бы ей это не стоило. А взгляд Чона вдруг меняется почему-то. И взгляд этот девушка уже видела. Взгляд этот означает, что все внимание парня снова направляется на нее, и цель у него одна. — Извиняться теперь будешь по-другому, — хватает за подбородок. Мэй и не сомневается. Вот только радоваться не спешит. И вовсе не потому, что ей его внимание неприятно, а потому, что таким образом Чон ушёл от разговора. Или демон в его голове заставил уйти. Повытравить бы их всех оттуда.

***

Они едут по уже ночному городу домой. Одна рука Чонгука на руле, вторая на её коленке, слегка под платье забирается, поглаживает. Мэй, искусав губы, теперь же кусает щеки изнутри. Смотрит то на татуированную руку на своём колене, то на фонари, что освещают трассу. Из головы не вылетает отчаянный голос Гука, который она услышала до того, как парень снова начал пожирать её взглядом. И сейчас, пока они едут до дома, девушка в лёгкой панике снова пытается что-то придумать, да только есть ли в том толк? Все её планы, как уже стало известно, до конца непродуманные и слишком уж спонтанные. Мэй просто отдается чувствам, следуя за стуком сердца. Да, оно привело её к Чонгуку, но теперь можно уже и головой подумать. Да вот беда – девчонка, кажется, едва ли это делала, всегда лишь сердцу доверяя. То не подвело, указав её настоящую любовь, но подведёт, если Мэй и дальше лишь на него опираться будет. Когда уже в лифте поднимаются, девушка все таки надумывает, пожалуй, самое логичное, что может сделать. Напрямую Чонгуку сказать всё, как есть. Без страха расстроить, без колебаний, просто сказать, и посмотреть, что он сделает. За спиной захлопывается входная дверь, и Юн сразу понимает, что сейчас будет, но, прежде, чем это произойдёт, она должна успеть сказать. Прежде, чем чувства и эмоции снова накроют её с головой, она скажет. Потому что утром настрой будет уже не тот, потому что завтра снова видеть Юнги, который не хочет с ней разговаривать, завтра снова понимать, что она в большой беде. Но сейчас, пока они вдвоём, она скажет. Девушка, настроившись, поворачивается к парню и немедленно с легким испугом томно вдыхает, понимая, что Чонгук, кажется, решил начать ещё из коридора, уже успев прижать её в нем к стене. Честно, Мэй бы готова была уже голову потерять, потому что стоит Чону так близко оказаться – она не то, что думать, дышать не успевает порой и это при том, что в её губы еще не впились. Так что надо соображать быстрее, пока этого не произошло. Пока парень не решил напомнить, что он, попробовав раз, непременно захочет еще и поскорее. Чон и так не трогал её пару дней, ещё и при учёте, что в отношениях секс для парня – явление каждодневное. — Можешь хоть сейчас придушить меня, — в самые его губы произносит девчонка, тут же замечая, как чёрные глаза напротив направляются ей в душу. — Но я хочу, чтобы ты не убивал больше. Мысленно выдыхает, обрадовавшись тому, что смогла сказать это. Будь посмелее, сказала бы вообще в приказном тоне, хотя из них двоих если кому и приказывать, то явно не Мэй. Потому что в ответ она ждёт отдающий гневом взгляд глаз, в которых пелена двух желаний, в огне слившихся, да только нет этого. Чонгук не пожирает её взором, не отстраняется тем более. Да, злится. В тот же момент. Безумно. И Мэй это чувствует, пытаясь настолько вжаться в стену, что, кажется, слиться с ней хочет. Дурацкий страх, столько раз мешающий ей. Чонгук смотрит долго и проницательно, а затем слегка наклоняет голову вбок, подаётся вперёд, проводит носом по щеке, обдает дыханием висок. Пальцы его рук, впечатанных в стену по обе стороны от девчонки, готовы крошить первую и делать очень больно второй. Но ничего из этого Гук не делает, продолжая смешивать свою ярость с любовью. Получается какое-то дикое сумасшествие, но ему нравится. — А что ты хочешь, чтобы я сделал? — скользит ниже к шее, попутно оставляя невесомые поцелуи. — Скажи это, солнце. Мэй снова шумно вдыхает, полностью опираясь макушкой о стену и не совсем понимает – её сейчас нежно поцелуют или сожрут, до этого, как следует, все кости переломав. Как же не везло тем, кто злил Чонгука. Вот только если бы девушку пугала злость... Её пугает эта нежность, за которой непонятно, что прячется. Хотя, Юн свое условие поставила: он или реально придушит её, или выгонит всех демонов прочь. Чонгук, словно услышав её мысли, вдруг понимает взгляд, и они снова впиваются друг в друга глазами. Мэй частенько казалось, что парень читает то, что у нее в голове. Так казалось и сейчас, когда он смотрел на неё. Мэй отчетливо видит в его взгляде любовь. Но там так же и безумие. Старая тоска. До конца невыполненное обещание. — Я хочу, чтобы ты выбрал меня. Она заставляет. Заставляет его делать этот выбор, которого Гук так боится, от которого бежит. Но страх он свой показывать не намерен. Чонгук усмехается, а потом резко целует, не давая им обоим опомниться. Руки тут же едут по стене и останавливаются на её хрупких плечах. Ему кажется, что он тоже хочет выбрать её. Хочет выбрать свою Мэй. Но может ли? Сейчас, когда он буквально втирает её в стену, думается, что может. Сейчас, когда одно желание снова превалирует над другим, когда угрюмые, старые мысли делают шаг назад, уступая место любви, какую Гук в себе по кусочкам собирал. Какой, думал, в нем вообще давно уже нет. Ни к кому. Но жизнь порой полна сюрпризов: парень ведь был уверен когда-то, что никто не сможет стать для него чем-то важным. Не сможет одним своим голосом заставлять обращать на себя внимание, не сможет заставить скучать, хотеть быть ближе, хотеть отвлекаться осознанно. Эта бетонная уверенность была разрушена вдребезги, словно стекло, и лишь осколки её ещё иногда неприятно резали. Чонгук не чувствует этой боли. В нарастающем внутри желании он чувствует только то, что хочет поскорее переместиться вместе с Мэй в свою комнату. Туда, где когда-то его съедали собственные мысли. Но сегодня сам парень будет лакомиться девчонкой. Он бесцеремонно подхватывает её под ягодицы, заставляя окольцевать себя ногами и обнять руками лицо. Поцелуй не прерывает, то углубляет, то оттягивает нижнюю губу, но отрываться сейчас не намерен. Как-нибудь по памяти дошагает с ней на руках до своей комнаты. А пока девушке лучше перестать ерзать в его руках, потому что она уже должна была понять, что любое её движение только раздразнивает. Но Мэй делает это то ли специально, то ли неосознанно. Одно Чон понял уже давно – она его напора не боится, хотя стоило бы. В накрывающем безумии Чонгук успевает подумать только о том, что сегодня себя можно так сильно и не сдерживать. Парень не любит этот контроль, в который забивал себя в их первый с Мэй раз. Он любит полную свободу действий и подчинение со стороны партнерши. И, что-то подсказывает, что девчонка навряд ли этому воспротивится. Парень валит уже запыхавшуюся от очередного жадного, не позволяющего отвлекаться даже на дыхание, поцелуя девушку на кровать и только тогда отрывается. Следует к тумбе, стоящей рядом, пока Мэй, тяжело дыша, сглатывая, буравит его взглядом. В животе бабочки снова устроили свои дикие танцы, а все тело в преддверии надвигающейся томы пробивает дрожь. Мэй смотрит за тем, как Чонгук достаёт упаковку презервативов, на которые она в магазинах всегда с легким смущением поглядывала, и сейчас тоже смущается, немедленно отводя глаза, когда парень, кинув ту на постель, снова следует к ожидающей его девушке, пока та читает надпись "ультратонкие". — Наденешь мне? — А Чонгук, видя её смятение, поиздеваться решает. У и так раскрасневшейся Мэй после вопроса щеки вообще вспыхивают. Она даже с испугу не понимает, что это издевка, думая, что парень серьёзно. И смотрит на него с лёгким изумлением и страхом, стараясь хотя бы взором намекнуть, что она еще не настолько смелая. Да только разве может она хоть слово вымолвить, хоть глазами что-то сказать, когда он смотрит на нее. Раздевает взглядом. Гуку так нравится эта реакция на все, что бы он не сделал и не сказал. Эмоции, что достаются ему одному. Хорошо, что он был и будет у Мэй единственным. Во всем. Хотя, по-другому быть и не могло. Парень уверен; она ещё долго будет смущаться, и, тем не менее, тянуться к его рукам, словно просясь на них. Как сейчас. Вот только и руки Чона к ней тянутся, заставляют подняться и поменяться местами. Теперь уже он утягивает её за собой на постель. Девчонка с трепетом и дрожью во всем теле, которое снова тут и там гладят его широкие ладони, усаживается на него сверху. Сама подаётся, позволяя себя в поцелуй утянуть. Как бы не старалась, он всегда ведёт, и девчонке лишь остаётся с каждым разом все более умело повторять его движения. Тем не менее, Мэй, которая не хочет трусихой казаться, и которая все равно помаленьку в его крепких руках дрожать начинает, медленно скользит ладонями от ремня к горлу. Начинает пуговицы на его рубашке расстегивать, пускай и дрожащими пальцами. Но это скорее не из-за страха, а из-за предвкушения того, что будет теперь уже на кровати самого Чонгука. Юн даже размышляла, как скоро Чон захочет ещё, но в итоге быстрее него захотела она сама. Потому что чувствовала, как в этот самый момент парню ничего, кроме неё, не нужно было. Он не мог от нее оторваться, все жадно целовал, заставляя почти лечь на него, заставляя следовать вслед за собой, а Мэй, доверившись, шла. И упустила тот момент, когда Чонгук, вдруг резко схватив её за талию обеими руками, сбросил с себя на спину на постель, тут же оказавшись сверху. Только тогда они ненадолго оторвались друг от друга. Только тогда их глаза встретились. Чонгук снова смотрел, не разрешая не смотреть в ответ, так смотрел, что душа в пятки уходила, но Мэй нравился этот взгляд, ведь она уже знает, что за ним следует. Она даже пыталась отвечать на него, слегка улыбаясь и, пускай немного краснея, не смела отвести глаза. А парень будто ждал, когда его малышка не выдержит, но, кажется, она смелее, чем он думал. В её глазах его бесы похоти пляшут. — Дразнить меня в момент, когда ты уже подо мной – смело, — усмехается, до конца стягивая с себя рубашку, которую Мэй так старательно расстегивала. Чертовка. — А ты думал, я всегда буду дрожать от страха? — она ухмыляется. У неё был хороший учитель в издевках. Чонгук молчит пару секунд. В чёрных глазах пробегает блеск, значение которого девушка не успевает уловить. — Дрожать твоё тело сегодня будет, не сомневайся, — склоняется ближе, нежно проводит пальцами по волосам, разбросанным локонами по постели. — И, пока этого не произойдёт, мы не закончим. Девушка слегка хмурится, не понимая смысл сказанных слов. И эта лёгкая неизвестность как возбуждает еще больше, так и все-таки слегка пугает. Она видит, как он упивается её беспомощностью, но даже разозлиться на него не может. В такие моменты Мэй чувствует себя глупышкой, ничего об этом всем не знающей и слепо доверяющей парню, который старше её на семь лет и явно разбирается во всем лучше. Да какой там – как бы Мэй не старалась перед ним храбриться, а это всего лишь её второй раз, и сердце снова колотится в бешеном темпе. Тем не менее, Юн не отступила тогда, сегодня и подавно этого не сделает. Лишь тихо вдыхает, когда пальцы парня, поиграв с волосами, аккуратно скользят по горлу, словно грозятся сжать то, но и подавно делать этого не собираются. Мэй ведь видит, куда направлен взор Чона. И рука его тянется туда же – к маленьким чёрным пуговкам, идущим от её декольте, с которыми его ловкие пальцы расправляются за пару секунд. Чёрная ткань платья скользит по плечам вниз, Мэй помогает Чонгуку стянуть с себя платье, которое так долго выбирала, стоя перед шкафом. Теперь же то бесцеремонно летит в сторону. Оно не интересует Гука. Его интересует совсем другое. Девушка, пускай и думать в такой момент не может вовсе, а все равно мысленно благодарна, что Чон уделяет много времени прелюдиям, в процессе которых Мэй расслабляется, прижатая им к кровати. Ей даже казалось, что в этот раз она уже не так сильно стесняется своей наготы перед парнем. А Чонгук каждый сантиметр её кожи поцеловать готов; шея, ключицы, грудь, подрагивающий живот, который Мэй нервно втягивает, когда парень касается его губами. Ей определённо казалось, что сегодня она так не будет краснеть перед ним, и покажет, что хочет его не меньше, что ничего не боится. Но, стоит только Чону и себя раздеть, за упаковкой, лежащей рядом, потянувшись, как Мэй тут же вздрагивает. В этот раз осмеливается глаза лишь на секунду вниз опустить, и тут же поднять, нервно сглотнув. Да, ей всегда было интересно, какой у Чонгука, но даже в этот момент, когда стесняться хоть чего-то так глупо, она все равно слегка краснеет. Хотя, она вся красная уже – от его прикосновений. Парень сгибает её ноги в коленях, раздвигает, пристраивается. Сам к Мэй склоняется и, начиная целовать, толкается. Девчонка, как и в тот раз, вздрагивает, хаотично пытаясь за него схватиться, да только в этот раз её мышцы не так напряжены. Принимает сразу почти полностью. Чонгук ей сегодня от дискомфорта скулить не позволит, все будет глушить поцелуем, пока она вместе с ним не начнёт получать то удовольствие, какое получает он. Иначе смысла нет. Чон никогда в этом плане жадным не был: если и пускал кого-то под себя, всегда старался удовлетворить. А, учитывая, что отныне под ним будет Мэй, парень всё сделает, чтобы её стоны стали его личной мелодией. Каждую ночь – новая композиция. Он отрывается, потому что хочет снова увидеть глазами свою отныне любимую картину, что прочно отпечаталась в сознании, и тяжело сглатывает. Теперь понятно, почему он никогда не представлял, как владеет ей – это едва ли сравнилось бы с реальностью, в которую он, поддавшись зову девушки, нырнул головой и выныривать совсем не желает. Мэй же, видя, но больше чувствуя, что нежные поцелуи, заставляющие перемещаться из этого мира в другой, где только они вдвоём, прекратились, тянет к Чонгуку свои руки и сама тянется, желая, чтобы он снова целовал её так, чтобы ноги дрожали. Но Чон вдруг её руки откидывает. — Лежи смирно, — хриплый приказ. Однако девчонка лишь ресницами на это удивлённо хлопает и, слегка и хитро улыбаясь, снова руки тянет, не слушается. И немедленно получает за это, отдающий болью, шлепок по бедру. Тут же жмурится, потому что было действительно больно, но на этом все не заканчивается. Руки её тем временем за запястья его татуированной рукой над головой сцепляются. Парень вжимает их в постель насильно, Мэй даже пошевелить ими не может, и лишь продолжает бросать в сверху мелькающего Чонгука вопросительные взоры. Сказать хоть что-либо едва ли в силах, так что девушка продолжает вертеться марионеткой в его руках. Парень же ухмыляется её растерянному лицу и беспомощному виду, и демонов своих наружу выпускает: как бы они бедняжку не напугали. Хотя Мэй уже сглатывает нервно, бесов в чёрных глазах сверху замечая. На этот раз Чон не так нежен, двигается размашисто, весь кислород из девчонки с её стонами вытрахивая. Двигается быстро, так, что, кажется, кровать вслед за его движениями вперёд едет. На ней под ним было много девушек. О том, чтобы здесь и Мэй оказалась – Чон и думать не мог. А теперь хотел только её под собой видеть. Она ведь ещё не знает, как Чонгук любит заниматься любовью. Мэй, из которой уже все стоны выбили, губу нижнюю прикусывает, мычит. Хватка парня на запястья давит, кажется, ещё чуть-чуть, они сломаются. Он с каждым толчком то ли специально, то ли случайно их крепче сжимает. Девушка знает, что это наказание за неповиновение, а потому, все-таки подарив парню еще один сорвавшийся с губ стон, жалобно просит: — Гук-и, мне больно. И глазами жалобно смотрит, слегка руками пошевелить пытаясь, но действие это не имеет смысла. Кажется, Чонгук только крепче стискивает. Но хотя бы одаривает её беглым взглядом. Усмехается, ни на секунду не замедляется, склоняется над ней, Мэй уже думает, что поцелует, но вместо этого он прямо в губы ей сладко так шепчет: — Хочешь, чтобы освободил? — в глубоком голосе издевка. У Мэй внутри все сжимается, но она кивает быстро-быстро, а сама глазки ему строит, надеется, что прокатит. Чонгук бы повёлся, пожалел бы свою девочку, но азарт в нем уже загорелся. — Тогда проси лучше, солнце. Второй рукой он её за бедро подхватывает, приподнимая, под новым углом входит: у Мэй искры из глаз. Она стонет, внизу живота вдруг приятно тянуть начинает, и только боль в зажатых руках не помогает вдоволь насладиться происходящим. Она, сбивчиво, через томные вздохи, то тихо, то громко просит: — Пожалуйста... — резкий толчок Гука не даёт договорить, слова не связываются в речь. И, сдаётся Мэй, парень делает это специально. — Пожалуйста, Чонгук, я буду слушаться. Парень, довольно ухмыляясь, считает, что для первого раза пойдёт и выполняет просьбу. Девушка даже выдыхает облегчённо, слегка потирая запястья, пока Гук, времени не теряя, крепче её чистую кожу на бедре сжимает – там точно останется след его пальцев. Но Мэй уже не возмущается, смотрит на Гука, будто спрашивая, куда ей руки теперь деть. Тот в приятном наслаждении радуется, что урок усвоен и позволяет Мэй себя к ней притянуть. Он, конечно, любит поиграть, но парень не обладает эгоистичным желанием доставлять удовольствие лишь себе. И потому Чонгук её целует, на секунду плененный её губами, даже двигается чуть медленнее. Проталкивает язык, кусает её губы, лихорадочно целует скулы, висок, щеки, шею. Ничего без внимания не оставляет. В прошлый раз он оставил мало отметин, в этот раз Мэй такой чистой не уйдёт – вся в следах его прикосновений будет. Вся. Он каждую частичку желанного тела прочувствовать хочет. А Мэй только рада: она голову запрокидывает, позволяя Чону оставлять долгие поцелуи с легкими покусываниями на шее, от которых её кроет. Мэй чувствует, как сгорает, плавится, растекаясь по постели, в которую её вжимают. Так крепко, будто парень боится, что она убежит. Но девчонка ни за что не убежит от такого Чонгука, заставляющего чувствовать уже нечто большее, чем любовь. Заставляющего забывать, кто она и где она. И заставляющего помнить только то, что татуированные пальцы, что переплетаются с её на лежащей рядом с головой ладони – правильно. Кто бы что не сказал, но так должно было быть. Это понимала Мэй. Это понимал Чонгук. И странное, доселе неизвестное девушке чувство, что начинало скручиваться где-то внутри живота, заставляло стонать имя своей любви. То тихо, то громко. Девушка ничего не могла с собой поделать. Имя Чона вперемешку с признанием в любви и какой-то немой просьбой вырывается само, заполняя и без того громкую тишину комнаты. Мэй ерзает, даже хнычет почти. От стянувшегося снизу чувства избавиться хочет. Не понимает, что это, но надеется, что Чонгук ещё раз толкнется – и оно исчезнет, растворится, но оно от любого движения парня только возрастает, становится невыносимей. Мэй безмолвно ищет ответ в глазах Гука, но тот, сорвавшись на бешеный темп, не видит её молящих глаз. Чонгук вот-вот кончит. И знает, что Мэй тоже. Его малышка испытает сегодня первый в своей жизни оргазм. Чону крышу срывало оттого, что он смог довести её в её второй раз. Либо он так хорош, либо его девочка слишком податлива его ласкам. Наверное, все это – вместе. И в какой-то момент, кажется, достигнув пика, и прекратив метаться по постели, Мэй изгибается, как никогда до этого. Ноющее снизу чувство вдруг преображается в самое лучшее, что ей удавалось ощутить. Девушка жадно ловит ртом воздух, жмурится, вскидывает брови, ощущает, как по всему телу разливается тепло, что заставляет умереть и заново родиться в руках парня. Заставляет признать, что нигде и ни с кем она такого бы не испытала. Заставляет дрожать, хотеть любить, как никогда не любила, хотеть любить его вечно. Хотя, кажется, Мэй даже вечности не хватит. Чонгук зарывается в её волосы и, делая последние толчки, кончает следом. Ещё долго целует её то в лоб, то в губы, убирает мокрые пряди с лица, к себе ближе прижимает. Парень бы стиснул её в своих объятиях и никогда не выпускал. Мэй дрожит. Сильно. И будто бы даже еле дышит, а парень лишь слегка ухмыляется довольно, и сам дух переводит. Он очень хочет подарить своей малышке все приятные ощущения этого момента, когда они принадлежат только друг другу, и кажется, у него получается. — Я люблю тебя, — слышит Мэй будто сквозь купол этот самый родной в жизни голос. Слышит и следует ему навстречу: — Я тоже люблю тебя, Гук-и.

***

На утро Чонгук просыпается первым. Даже без будильника, что удивительно и, когда смотрит на часы, понимает, что мог спать ещё целый час. Но сон больше не идёт, да и он, если честно, вообще не шёл почти всю ночь, пускай и парень был вымотан прошедшим днем. Хотя, не днем, наверное, а жизнью. Чон приподнимается на локтях, жмурит глаза, смотрит в свой тёмный из-за ещё невставшего солнца потолок. В голове лениво, словно только просыпаясь, всплывают отрывки ночи и, собираясь по кусочкам, как пазл, оставляют лёгкую ухмылку на лице и приятно щекочут под рёбрами. Парень, кажется, впервые слышит стук сердца, которое, оказывается, не сдохло восемь лет назад. Которое, оказывается, умеет любить, умеет впускать в себя и само стремится отдать это светлое чувство. Оно его собрало из остатков, дряхлых, чёрных, разорванных остатков. Всю ночь старательно зашивало, пару раз укалываясь и теперь, довольно своей работой, готово было протянуть это лежащей рядом девушке. Чонгук повернул голову в её сторону, и улыбка стала шире. Мэй сопела, обняв руками подушку и зарывшись в него лицом. На голой спине, неприкрытой одеялом, раскидались тёмные пряди. Она так сладко спала, что Гук готов был наблюдать и охранять её сон вечно. Хотя, едва ли кто разбудил бы Мэй сейчас – Чонгук хорошенько вымотал её вчера, но это было только начало. Парень думает потом поставить с малышкой их личный рекорд того, сколько раз он сможет взять её за ночь. Но это лучше приберечь для того дня, когда ни ему, ни ей никуда не нужно будет. А сегодня Чону нужно топить на работу, с которой он думал уволиться за ненадобностью там более оставаться, когда совершит первое убийство, но он остался. Платили неплохо, да и повысить потом обещали, Чонгук, правда, не совсем понимал, за чем он так печется о своём будущем? У него ведь нет будущего. За смертью Джона пустота. Мрак. Темнота. Конец. И, сколько бы не пытался думать о том, что будет делать после того, как совершит возмездие полностью, не получалось. Не получалось представлять, мечтать, планировать. Чонгук не видел того, что находится за выполнением главной цели его жизни и, честно, раньше его это даже не особо парило. Словно принимал, как должное. Но сейчас эта мысль каким-то образом посмела пробраться в его голову, несмотря на то, что Чон все еще любовался своей девочкой. Дабы отогнать первую, парень склонился к Мэй, поцеловав её в лоб и убрав одну прядь с лица, затем быстро пробежался взглядом по шее, устланной красными следами его губ, что расцвели за ночь. Обещал ведь, что чистенькой не уйдет. Ухмыльнувшись, Гук встал с постели, быстренько нацепив на себя что-то и, умывшись, поплелся на кухню. Все равно не уснёт больше, но только сейчас он понял, почему именно. Хочу, чтобы ты выбрал меня. Чонгук поджал губы, и даже не понял от чего – оттого, что кофе, который он себе сделал, вышел горьким или из-за того, что эти слова прозвучали в его голове вовсе не голосом Мэй. Демонов. Они будто передразнивали девчонку, показывая всю абсурдность её просьбы. Выбрать? Но, учитывая то, из чего мы выбираем, выбор очевиден. Смерть Джона или Мэй. Клятва брату или любовь своей девочки. Вот ты и поставил себе то условие, которого так боялся, парень. Больше бежать от него нельзя. Чонгука рвёт на части, нужно уже ступить либо в одну сторону, либо в другую. Но когда ты с семнадцати лет уверенно и со строгим взглядом топаешь в одну сторону, в одном направлении, и вдруг тебя останавливает, цепляясь за руку, маленькое солнышко, что слепит, не позволяя смотреть дальше, все равно как-то трудно сразу отказаться от своего пути. Если бы не Мэй, все давно было бы очевидно, но Мэй есть и это добавляет в игру гребаную искру, которая даст жизнь огню, что сожрёт дотла и добьет густым дымом в лёгкие. Есть Мэй, которая беспрекословно его слушает. Во истину, она оказалась в руках монстра. Но этого монстра ведь может не стать. Как образно, так и реально. На работе парню сегодня совсем не работается. Чон, вообще-то, привык отключать мысли, словно робот, привык прогонять демонов прочь, забывать обо всем и просто делать то, что нужно сделать к концу дня. Однако Гук как-то упустил момент, когда демоны начали управлять им, а не он ими. Они у него хитрые, с красными глазами и кривыми рогами. Им нравится Мэй. Но больше им нравится запах крови и мольбы не убивать. Собственно, поэтому то они и появились. И теперь, когда Чонгук уже будто не уверен, что месть того стоит, он в то же время не может от неё отказаться. Мэй вроде тянет его на свою сторону, бережно за руки схватив, да только парень, словно наркоман, смотрит в сторону Джона, как на дозу. Смотрит, хотя и не хочет смотреть. Тот самый запущенный этап жизни, когда самоконтроль становится неизвестным тебе словом.

***

Студенты плыли туда-сюда, смеясь и разговаривая, крича и проходя тихо. Плыли, пока Мэй тонула. Это так странно. Так чертовски странно осознавать, что ты находишься где-то по середине между полным счастьем и не менее полным безумием. С одной стороны, все не так уж плохо, в каких-то местах, возможно, даже лучше, чем обычно. С другой... С другой все просто ужасно. Но самое пугающее – не с кем даже поговорить об этом. Обо всем, что происходит. Мэй уже было хотела позвонить родителям, но как-то даже и боится пока что рассказывать им о их отношениях с Чонгуком, а без этого факта излить душу не получится. Больше девчонке и податься то не к кому. Она привыкла держать в себе, но такой груз не выдерживает, он тянет на дно. На очередное. Не бывает ведь так, что тебе плохо и хорошо одновременно, да? Иначе ты точно головой поехала и надо бы лечиться. Но все, чего хотелось Мэй сейчас по-настоящему – отогнать надвигающуюся беду, которую она не видит, но чувствует. С каждым днем все хуже и лучше. Страшно. Студентка идёт по коридору, натягивая горло темно-фиолетовой водолазки повыше. Специально надела, чтобы засосы скрыть. Вторая ночь, проведённая в до боли любимых руках, будоражит сердце и душу. Слепит, отвлекает, заставляет думать, что все хорошо, что Чонгук любит её, потому что под его пальцами кожа Мэй горит, потому что только любовь такие сладостные ожоги оставляет. Чонгук любит её, но эта любовь делает слабым из них двоих явно не его. Парня, кажется, слабым сделать не может ничто, потому что то, что у него на уме, не под силу слабым. А Мэй впервые хотела, чтобы парень был слабым. Пускай хоть на секунду, чтобы она смогла переубедить его. Юн даже готова была закрыть глаза на то, что он врал, что скрывал такое. На все, лишь бы не в этот мрак. Лишь бы не слезы, не боль, не отчаяние. Она одна. Один на один со страшной жаждой того, кого любит всем сердцем. И ей страшно, боится не справиться. Потому что в голове ураган: девушка думает о Юнги, о словах Чимина, о якобы черте, которую они с Чоном перешли, о том, что он убивал, в конце концов. По своему желанию. Девчонка запуталась. Её терзает совесть. Или не совесть это вовсе, но явно что-то терзает хлыстами по голой спине. С тяжёлой головой и затуманенным взором, медленным шагом и опущенными глазами, Мэй кажется, что она наделала столько ошибок, что уже не выбраться. А когда ты понимаешь, что понаделал бед, начинаешь сомневаться в себе. Так сильно сомневаться, что все, во что ты раньше верил, кажется теперь гадкой ложью, отголоском детского трепета, когда уверенная маленькая Мэй, стоя перед зеркалом, говорила себе, какая она красивая и умная. Но что в реальности? Заслуживает ли она прощения Юнги, что продолжает держать дистанцию, продолжает обижаться, заставляя девчонку корить себя за содеянное. Заслуживает ли она любовь Чонгука? Сможет ли она помочь ему, есть ли смысл во всем том, что она натворила? И, вроде, добилась его внимания, но какой ценой... Глупая, глупая Мэй. Ослепленная любовью к нему, ты не видишь, что делаешь. "Знаешь, Мэй, нет ничего плохого в верной любви, но не тогда, когда это перерастает в одержимость, что вся жизнь к одному человеку сводится. Нездорово это". Тогда она не поняла. Тогда она думала о том, что телефон вибрирует в кармане, что дома ждёт её Чонгук. Думала, что придуманный план работает. А потом случился поцелуй Юнги. Потом она пеплом сгорела на руках своего греющего солнца. Потом поняла, какой была эгоистичной и глупой, желающей только одного – любви. Теперь расплачивается за это. Да только кажется, что цена оказалась бедняжке не по силам. Она вспоминает все слова Юнги. И понимает, наконец, что сделала своими собственными руками, ведомая одним эгоистичным желанием. Звонок. Он отдается глухим звуком в ушах, и Мэй понуро плетется в кабинет. За окнами октябрь, первый холодный дождь бьёт в такт её серому настроению. Как чертовски забавно, что не было ни одной пары за все время учёбы в университете, чтобы Юн не думала о Чонгуке. Когда-то с радостью, когда-то с болью. Хотя, какой веселой или грустной она не была, рядом был Юнги. А теперь Мэй, кинув холодный взгляд на первую парту огромной аудитории, где они с другом любили сидеть, проходит мимо. Мин все равно сюда не сядет, а сидеть с красными глазами прямо перед преподавателем не хочется. Эту последнюю пару надо как-то потерпеть, а то что-то плакать захотелось. Сильно. Мэй впервые садится в самый конец. Остальные парты тоже занимают, и все голоса вокруг так раздражают. Хочется побыть одной, хочется домой. Хочется в объятия Гука, чтобы к себе прижал, поцеловал в макушку и сказал, что все будет хорошо. Мэй часто моргает, даже слегка задирает тяжёлую голову наверх, чтобы загнать эти лишние сейчас слезы обратно. Ненавидит реветь при всех. Как маленькая. — Давай же, слабачка, дома разрыдаешься, — ворчит на себя недовольно, сжимая ладони в кулачки. За спиной слышится звук. Кто-то сел с ней рядом. Юн, убедившись, что слезы пока что отступили, развернулась обратно и с легким шоком уставилась на Мин Юнги. Парень даже не взглянул на нее: смотрел перед собой, с невозмутимым видом доставая вещи из рюкзака. Вёл себя так, словно все в порядке. Словно он просто решил сесть сюда, и совсем не замечал еле сдерживающуюся от эмоций однокурсницу, что сидела рядом с выпученными глазами и даже тряслась почти. Девушка спустя несколько секунд оцепенения уже даже рот открыла, да так и не сказала ничего. Не смогла. Мэй банально боится заговорить, вина перед другом душу рвёт. Да и сам юноша молчит и смотрит перед собой так, словно и не настроен разговаривать, так что Юн решает не давить. Глаза в парту опускает и бездумно открывает тетрадь для конспектов, чтобы записывать за преподавателем. Вот только смысл написанного придётся разбирать потом, на чистую голову, если та вообще ещё когда-то будет такой. — Вижу, тебе больно, — Мэй и трех слов не успевает написать, как рядом раздаётся этот голос. — Мне, к слову, тоже. Юнги не знает, зачем говорит эту очевидную вещь, не знает вообще, зачем сел сюда, но что-то заставило. Носить в себе обиду тяжело, оказывается, она так грузит, отравляет. Не то, чтобы он простил Мэй, но она ведь хотела поговорить. Теперь он готов послушать, потому что, пускай и отворачивался, когда она на него смотрела, а сам втихую все равно на девчонку поглядывал. Поглядывал и видел, как той плохо. А Мэй долго молчит. Ждёт, что Юнги, может быть, что-то ещё скажет, точнее выскажет ей все, но друг, очевидно, ждёт её слов. А у Юн слова только одни: — Я не заслуживаю такого друга, как ты, прости, — ну вот, слезы-предатели снова запросились наружу. — Я плохая. Очень. "Нельзя себя обзывать" – говорила мама в детстве, а Юна и не обзывает. Юна говорит горькую правду, на какую только и хватает сил. Какой же хороший человек будет использовать своего друга? Друга, который вдруг говорит ей: — Вовсе ты не плохая, — Юнги даже напрягся, когда услышал девушку. Непривычно. Но, кажется, сейчас он слышит настоящую Мэй. Ту, какую всегда только грустные глаза выдавали. — С тобой, видимо, случилось много плохого, из-за чего других теперь обижаешь. Он говорит это без наезда, без упрёка. Потому что это обычная правда, и она режет похуже всяких издевок. — Ты прав... — терпеть больше не могла. — Какая же я дура! — Мэй накрыла лицо ладонями, поняв, что проиграла в бою со слезами, не сумев сдержать их и упала на парту, желая провалиться под землю прямо сейчас. Желая исчезнуть. Так страшно и стыдно, обидно и тоскливо, как сейчас, ей ещё не было. Юнги был последней каплей, Мэй не сдержалась. Не дотерпела до дома, чтобы выплакать там все свои горести. Сдержать эмоции оказалось непосильной работой, с которой она не справилась, и теперь её жалкую, беспомощную, рыдающую видел Юнги. Парень пару мгновений просто наблюдал за тем, как тихо плачет Мэй, стараясь не привлекать ни чьего внимания, и сердце его сжималось. Он вдруг машинально протянул свою ладонь, положив на вздрагивающее плечо. Ему всегда казалось, что он умеет успокаивать, поддерживать. Но сейчас в голове было так пусто: ему самому было обидно, но девушке... Девушке было просто невыносимо. — Мэй, ты чего? — такой глупый. Ненавистно глупый вопрос. Но девчонка вдруг поднимается и утыкается ему в плечо лбом, кулаком утирая с глаз слезы, пока Мин и вовсе замирает, забывая, как дышать. — Прости... Прости меня, Юнги, — шепчет, надеясь, что никто не замечает этой драмы, хотя, честно, плевать уже. Больше из себя сильную Мэй строить не может. И ждёт, что парень сейчас оттолкнет её, потому что слабых и грустных никто не любит. Такие не нужны, такие тихо умирают, свернувшись в калачик. Но Юнги и сам такой. И потому он её вдруг одной рукой обнимает, по спине гладит. — Ну ты и реветь, — нервно вздыхает. — Даже я из-за нашей ссоры столько не плакал. Мэй вдруг тихо улыбается сквозь слезы, поднимает голову, смотря в своими зареванными и тоскливыми в прямо смотрящие с легким сочувствием глаза напротив. Когда ты на самом дне бездны порой и одного взгляда хватает, чтобы не умереть. Чтобы питать надежду, что ты не одна.