О мести и нездоровой привязанности

Рыжие полоски света пробираются в кабинет. Скользят по стене, шкафу, рабочему столу, доползая до мужского плеча, на который накинут пиджак. Чонгук сидит за рабочим местом, отрешенно глядит на цифры на экране ноутбука. Зря он, конечно, пропустил обеденный перерыв, от него мог быть толк хотя бы в том, что парень бы прогулялся, проветрился, так сказать. Но нет же. Многолетняя наивность в том, что, если загрузить себя, то и времени на подумать не будет, все упорно сидит в нем. "Вроде взрослый давно, а накручиваешь себя, как ребёнок!" – Чонгук фыркает, однако соглашаясь со своим внутренним голосом. Кажется, стоит все-таки прогуляться. С тяжелым вздохом, словно старый, уставший от этой жизни человек, Чон поднимается, упираясь руками о стол и отодвигаясь от него. Цифры подождут, он и так уже может требовать сверхурочные, просто не видит смысла в этом. Гук вообще в последнее время мало, в чем видит смысл. Привычный коридор. Привычные люди. С некоторыми Чонгук даже все-таки здоровается. Особенно забавляют сотрудницы, что, быть может, старше его на пару лет. Всегда так улыбаются, и чуть ли не мурлычат "здравствуйте, мистер Чон". Раньше парень любил коллекционировать эти взгляды, теперь же все равно. Иногда холодно отвечает, иногда игнорирует. Хотя, лёгкая даже не улыбка, а насмешка появляется на его лице, когда он видит рыженькую девицу, что раньше была простой секретаршей, а теперь замом работает у его босса. Даже гадать не приходится, как это произошло: люди на многое готовы ради денег. Можно даже сказать – на все. Чонгуку вот за бабки предлагали отказаться от своей судьбы, слезами и злостью выкроенной. Но Чону не нужны деньги. Чону нужно понять, будет ли теперь это все стоить того. Потому что сейчас он проходит мимо кабинета, где когда-то работал Ёнсу и сердце колет. Да, Гук помнит те дни, когда он следил за ублюдком из-за угла, когда невзначай говорил с ним, если дела по работе пересекались. Он был отличным актёром, шпионом, убийцей, и играл так хорошо, что потерялся среди всех этих масок. Не стёрся ли под ними настоящий Чон Чонгук? Кнопка в лифте. Спускается вниз в компании каких-то мужчин, голоса которых он совершенно не слышит. Гук вообще как-то в шутку думал, что ему бы к доктору обратиться, ведь, заместо голосов настоящих людей он слышит такие в своей голове. Хотя, как объяснишь доктору, ради чего Чонгук их впустил. Его сразу в психушку опекут, как представляющего угрозу для окружающих. Парень усмехается про себя, выходя за двери лифта, хотя это ни черта не смешно. Все эти люди вокруг не знают ничего, и это так страшно и завораживающе одновременно. Свежи в памяти возгласы сотрудников об убийстве их коллеги. Все тогда в чёрный оделись, а Чонгук носит чёрный с семнадцати лет. У него траур вечный. По брату и по адекватному себе, хотя, признаться, скучает он только по первому. Выходит на улицу и вдыхает побольше загазованного воздуха в лёгкие. Сейчас допрется до ближайшей кофейни, выпьет крепкого кофе и как заведенный снова за работу. И, прежде чем перейти дорогу, парень кидает быстрый взгляд на сотрудников, курящих на углу. Как так получилось, что Чон не скурил свои лёгкие с его-то жизнью, и сам не знает. Хотя, помнится, как-то пару лет назад они с Мэй шли вслед за курящим мужчиной, и та морщилась и говорила, как ненавидит запах сигарет. Тогда Гук на секунду представил, как бы упал в её глазах, если бы однажды девчонка его обняла и почувствовала этот запах. Аж самому бы от себя мерзко стало. Но, слава Богу, с курением у него не заклеилось, а не то бы точно подружился с этими приятелями. Чонгук переходит дорогу почти уже на красный и забегает в здание. Так не любит, когда здесь много народу, и приходится, взяв напиток, выходить на улицу. Но сегодня, кажется, судьба решила не расстраивать парня и сделала кафе почти пустым, так что Чон, взяв себе раф, отсел куда-то за дальний столик и попытался хотя бы на время отключиться от всего. Обычно в перерывах он писал или звонил Мэй, спрашивал, забрать ли её с учёбы, но сейчас и вовсе не хотелось притрагиваться к телефону, хотя парень знал, что там наверняка есть сообщение от нее. Сейчас, стоило лишь кинуть взгляд на мобильный, Гук сразу понимал, куда он там полезет. Чертов Ким Намджун оказал неплохую услугу. Это стало что-то вроде азартной игры – зависимость. Черные зрачки постоянно следят за передвижением, ведь этот идиот, кажется, таскает с собой пистолет везде. Чонгук не боится. Чонгуку смешно. И любопытно. Так что рука сама таки тянется к телефону, в этом плане ему себя не пересилить. Глоток. Кадык дёргается, пока по горлу стекает тепло. Лицо парня напрягается, когда он открывает нужное приложение и находит глазами красную точку. Находит её почти рядом со своим местоположением. Напряжение пробегает теперь уже по всему телу, Чон хмурится, но даже не поднимает головы, чтобы взглянуть за стекло витрины и увидеть там, быть может, хвост его жертвы собственными глазами. Что он здесь делает, интересно? Следит за ним? Очевидно. И от этого как-то странно на душе: Гук привык быть шпионом и так необычно оказываться на месте того, за кем следят. Очередная игра. Уголки губ ползут вверх, и Чонгук уже даже с лёгкой усмешкой наблюдает за тем, как красная точка перемещается. Неуверенно, но все ближе. О, вне сомнений, этот идиот следил за ним и сейчас решается зайти внутрь. Вероятно, хочет поговорить, но Чонгук не знает, что сказать. Точнее, он бы уверенно послал этого пса нахуй, если бы мог. Если бы хладнокровная уверенность все еще наполняла его вены, как и ранее. Звук открытия двери заведения. С вошедшим здоровается бариста. Чонгук сидит спиной ко входу и медленно потягивает напиток, прекрасно чувствуя этот взгляд в спину. Кажется, этот идиот заказывает себе что-то, что готовят очень быстро и идет к нему. Да, идет. Так неуверенно, со страхом, на который у Гука нюх настроен. Как же смешно все это. До истерики. Сохранив дистанцию в один стул, Ким Тэхен присаживается на дальний и с тихим выдохом ставит кружку на стол, складывая ладони вместе. Поджимает губы и аккуратно косится вбок на парня с чёрной, свисающей вниз чёлкой, за которым он следил ещё с улицы. Честно, Тэхен сам бы ни за что не пошёл, ему кажется, что его появление здесь только раздразнит этого безбашенного, но против приказа не пойти. У Тэхена пистолет с собой. Всегда. Но носит он его с огромной опаской и надеждой на то, что тот не пригодится. Просто талисман. — Ты не связался с нами, — сглатывает, понимая, как глупо звучит его тихий голос. Тэхену некомфортно. Но это не испуг перед конкретно Чонгуком, а скорее испуг перед всей ситуацией. Жутко сидеть сейчас здесь и понимать, что парень рядом с тобой убил двух человек. — Так теперь твой босс приказал тебе следить за мной? — насмешка. Чонгук делает ещё глоток. Встать бы и уйти, не разводить этот цирк, однако он решает остаться, пускай ему и кажется, что все слова этого прихвостня он знает наперёд. — Точнее, приказал убедиться, что ты оставил его в покое, — да, Тэхен, выложи ему всю правду. Хотя с другой стороны, с чего лукавить? Если этот Чонгук настолько умен, что не оставил после себя следов, то врать или издеваться – неверная тактика. Вот только у Кима вообще нет тактики. Он хочет услышать уверенное "оставил", успокоиться и уйти отсюда. Он не хочет носить с собой этот гребаный пистолет в страшном ожидании того, что придётся стрелять. Не хочет выслушивать нытье босса о том, как он боится этого маньяка. Но ещё – не хочет верить, что ситуацию нельзя изменить. Просто нужно знать, на что давить, и у Тэхена, честно говоря, вариант только один. Чонгук тем временем снова хмыкает, убеждаясь в своих ожиданиях и чувствует, как лёгкий раскат злости электрическим разрядом проходится по телу. Спокойно. Не время давать эмоциям хоть малейший повод. — Буду держать вас в неведении, — монотонный голос, даже не повышенный. А ты отлично справляешься, Чонгук. — Твоё неведение означает, что ты придёшь за ним, — Тэхен, понимая, что парень вот-вот захочет уйти, начинает в панике продолжать. — Сколько ты хочешь? И по серому профилю, взгляду глаз, ставших бесцветными, с досадой осознает, что в порыве спросил не тот вопрос. — Когда же вы поймете, — вздыхает томительно Чон, словно родитель, объясняющий ребёнку очевидную вещь. — Мне не нужны деньги, мне нужна кровь, — произносит так же легко и непринуждённо, на автомате, что Ким даже оглядывается на секунду, надеясь, что их никто не слышит. Чонгук встаёт. Смешно. Этот пёс наскучил ему быстрее, чем он ожидал, лучше просто уйти отсюда, пока поводов для ярости не собралось побольше. Но, когда он уже отворачивается, поднявшись со стула, голос в спину заставляет остановиться. Будь это что-то очевидное, Гук пропустил бы мимо ушей и быстро ушёл, но на этот раз Ким Тэхен попадает в точку и понимает это по тому, как резко замирает убийца: — Это желание или простое убеждение, засевшее в голове? — мысленно радуется тому, что смог задеть этими словами. — Если своя жизнь недорога, то подумай о своих родных, — мимо, Чонгук уже делает очередной шаг, но снова замирает. — О своей девушке. Что будет с ней? Едва ли ты сможешь добраться до моего босса, не отдав при этом и свою жизнь. Очевидно. Чонгук стоит так еще пару секунд, а потом, дернув головой, все же поспешно уходит, не обернувшись. Он ни разу не взглянул на этого паренька, считая его пустым местом, выполняющим приказ, но кажется черт решил добавить что-то от себя и попытаться надавить на него. На Чонгука. Ну не смешно ли? Надавить на того, кто годами выстраивал себе эту стену, через которую не пробиться, не достучаться. Она залита железом, закрыта на сто замков, и все же есть в ней свежая пробоина. Трещина, через которую слова влетают быстрым ветром и крошат изнутри укоренившиеся устои. Устоявшийся, залитый багровым мир Чонгука трещит.

***

В комнате темно: горит лишь настольный светильник и экран ноутбука, на котором открыт список всего того, что нужно выучить к тесту, что будет на следующей неделе. Доучить осталось всего нечего, но вот уже целых сорок минут студентка первого курса не может сделать этого. Юн старшая позвонила неожиданно и долго отчитывала дочь за то, что та не давала о себе знать почти целых две недели, перебрасываясь лишь парочкой фраз в смс. Мэй и самой за это стыдно, но настроения говорить с родителями не было совсем. А мама точно бы уловила грустные нотки в её голосе и начала бы расспрашивать обо всем. Но что может девушка ей рассказать? По идее – огромное количество информации, по факту – ничего. Пришлось отделываться сухим "у меня все нормально" и болтать полчаса об учёбе, описывая универ, рассказывая про Юнги и все по мелочам. Мэй очень не хотела, чтобы разговор зашёл о Чонгуке и старательно отводила маму в сторону от этих расспросов. — Точно все успеваешь делать? — голос на протяжении всего разговора встревоженный. Мэй поджимает губы и тихонько вздыхает. Кажется, мама все таки догадывается по голосу дочери, что что-то не так. Но Мэй продолжает упорно списывать все на усталость из-за подготовки к тесту: — Успеваю, мам, — максимально уверенно. — И по учёбе и дома все делать успеваю. — Хозяйничаешь там у Чонгука? — Юн старшая хмыкает. — Ужились вы с ним? Не ссоритесь? Мэй прикрывает веки. Ладно, сейчас главное ничем не выдать себя. Мама изначально была против того, чтобы её дочь жила у взрослого мужчины, полагая, что та будет только мешать. В том, что это неправда, убедить удалось. Но вот вопрос: как рассказать обо всем остальном? Не о том, что Чонгук совершал и его приступах, ведь тогда мама точно заберёт свою дочь отсюда, но хотя бы о том, что происходит между ними двумя? Мэй долго думала над тем, как сказать родителям, но все не решалась. Да и как расскажешь тут о том, что ты начала встречаться с твоим так называемым старшим братом, которого ты много лет любила, да и к тому же вы уже успели переспать. Мэй открывает глаза. Нет. Пожалуй, не сегодня. Уж слишком она еще боится реакции мамы, да и к тому же лучше сначала устранить беду, над ней и парнем нависшую, а потом уже рассказывать. — Нет, мам. Это же Чонгук, разве мы ссорились с ним когда-либо? — девушка неуверенно улыбается. И, судя по вздоху мамы, та ей верит. — Ладно уж, занимайся, и не забывай нам звонить, хорошо? — Конечно-конечно! — тон девчонки сразу становится веселее, когда она понимает, что мама не собирается допытывать её расспросами, как обычно любит это делать. В трубке слышатся гудки, и Мэй кладёт телефон экраном вниз, зарываясь обеими руками в волосы, опираясь о стол локтями и выдыхая. Она скажет. Обязательно. Но как-нибудь потом. Как-нибудь потом, когда поймёт, что милый и родной её сердцу человек больше не желает творить страшных вещей, не живёт прошлым и не жаждет возмездия. Все это сложно. Сложно до желания рвать на себе волосы. Девушка еле поднимает глаза на экран, понимая, что не может даже прочитать те пару строчек, что ей осталось доучить. Потому что она снова летит куда-то в яму, собственно ручно раскопанную, ударяется о её дно. Больно. Больно понимать и прокручивать ту мысль в голове, что Чонгук... Убивал? Так странно держать это слово на языке. Как что-то, во что никак нельзя поверить, потому что такого просто не бывает. Не бывает, что твой любимый и родной человек, не говоря тебе ни слова и нося в себе обиду и злость, делает что-то подобное, а потом улыбается в лицо. Кажется, Мэй поняла это только вот-вот, на днях. Когда её, ревущую, обнимал встревоженный Юнги. Он ничего не знает, как не знала когда-то Мэй. Не догадывалась даже, ослепленная любовью. Хотя как тут о таком догадаешься? Но что самое страшное, так это то, что поговорить об этом с парнем у Юн все никак сил не наберётся. То есть, она понимает, что что-то не так, и это "не так" уж слишком острым лезвием впилось куда-то в бок и доставляет дискомфорт. Кажется, вытащи – хлынет кровь, но не вытащи – сгниешь. Мэй сглатывает. Она должна... Должна дать Чонгуку понять, что так нельзя. Он разделил с ней эту правду, а значит она теперь тоже в какой-то мере ответственна за то, что произошло с теми людьми. Да, они виновны в смерти Хосока. Да, девушка все детство видела боль в глазах Чона из-за этого, но кто же знал, что эта боль не уйдёт, а сподвигнет Чонгука на собственное преступление, похуже того, из-за какого страдал он сам. Чонгук убийца. Мэй хочется плакать. Снова. Она думала, что самым страшным в её жизни была ноша невыносимых чувств, любви к Гуку, что раздирала её. Но вот девушка наконец протянула эту любовь Чонгуку в руки, а те в крови. Слеза. Юн утирает её кулаком и трет глаза. Хватит нюни распускать. Нужно быть сильной, потому что, если не справится она – не справится и он. Да. Сегодня. Сегодня же она скажет ему, и больше нет времени откладывать. Свои чувства Юн откладывала три добрых года, довольно этой слабости, от нее одни беды. А их и так сейчас навалом. И, когда девушка, с горем пополам приободрив себя, собирается доучить эти несчастные пару строчек, то слышит, как во входную дверь вставляют ключ и открывают замок. Чонгук вернулся. Девушка тут же встрепенулась вся, кинула быстрый взгляд на часы – за собственным волнением и болтовней с мамой и не заметила совсем, что парень сегодня вернулся поздно. Это тут же навивало на тревожные мысли. Мэй теперь казалось, что Чонгук только и ждёт шанса, чтобы довершить начатое. Чертова мнимость не шла ей на пользу. Но Юн, мотнув головой и отодвинувшись от стула руками, встала и последовала в коридор. Он уже стоял там, закрыв за собой дверь. Скидывал с себя чёрный пиджак и вешал его на крючок. "Знаешь, Мэй, — голос друга разносится в голове, словно чужой голос пробрался туда. — Нет ничего плохого в верной любви, но не тогда, когда это перерастает в одержимость, что вся жизнь к одному человеку сводится. Нездорово это". — Нездорово, — тихо повторяет Юн себе под нос и, вздыхая и улыбаясь, шагает к причине беспокойного биения своего сердца. Чон переводит на нее свой взгляд сразу же. В глазах его девушка моментально замечает тяжесть. Кажется, парень весь день думал о чем-то и думал так долго, что эту усталость передавал его взгляд. — Привет, солнце, — он легонько касается плеча, подтягивает к себе, целует в тёмную макушку. Мэй млеет от этого даже сейчас, когда вся переполнена волнением перед предстоящим разговором. — Привет, — приобнимает его в ответ и отстраняется. Через десять минут они сидят на кухне. Мэй не забывает оставаться хорошей хозяйкой, а Гук не забывает расспрашивать её о учёбе, шутливо надеясь, что та не думает все время о нем и уделяет внимание занятиям. Мэй так же в шутку обижается и убеждает парня в том, что целых два часа готовилась к тесту, пока не позвонила мама. — Она болтала без умолку, и расспрашивала меня обо всем! — улыбаясь, жаловалась Мэй, когда они с парнем с кухни шли уже к спальне. Чонгук по пути расстегивал пуговицы на рубашке, желая поскорее нырнуть в домашнюю одежду. Глупо надеялся, что со сменой одежды уйдут и мысли, что грузили его весь день после разговора с гребаным песиком Джона. — А ещё ругала за то, что я совсем им не звоню, — доносился в спину голос девчонки, которая остановилась лишь на пороге комнаты, облокотившись о дверной косяк и до сих пор с легким смущением и блеском в глазах наблюдала за тем, как Чон стягивает рубашку, надевая заместо домашнюю одежду. Прекрасен в любом виде. Но Мэй вдруг поймала себя на мысли, что снова отвлекается. Вот же Чон Чонгук. Стоит только посветить голым торсом, как она забывает все, о чем хотела сказать. Вот только сейчас забывать никак нельзя. Она любит его. Так, как, кажется, любить вообще невозможно. Но эта любовь не должна покрывать его преступления. — Но ведь это правда, — смято улыбается ей Гук, и Юн замечает это. — Хотя, я вообще иногда забываю, что у меня есть родители. Мэй, искусав щеки изнутри до боли, вдруг резко решает вкинуть: — Они ведь не в курсе? Тишина повисает лишь на пару мгновений. И вовсе не потому, что Чон не понимает сути вопроса – понимает то он как раз таки сразу – а потому, что просто медлит, присаживаясь с тяжелым вздохом на постель и откидывая руки назад. — Нет. И по долгому молчанию девушки в ответ, Гук понимает все сразу же. Он слышит, как она отрывается от косяка и подходит к нему, садится на кровать рядом. Слышит, как она сбито дышит, как переминает пальцы меж собой. Чонгук может читать Мэй, даже несмотря на нее. Он знает каждый взмах её ресниц и любое поведение. Он знает, что она хочет сказать, о чем поговорить и, не будь Чон загружен мыслями весь день, он бы просто отмахнулся от её попыток, потому что это было бы очередным столкновением двух его желаний, а этого парень терпеть не может. Его каждый раз нервно дергает, когда такое происходит, словно собственный мир разделяется на два. Одна половина – тёмная, другая – светлая. — Ты сегодня задержался... Чонгук хмыкает. Черные зрачки смотрят в стену перед собой. — Думаешь, я следил за ним? Мэй теряется. Она не думала, что парень раскусит её так быстро, но отступать нельзя. Не в её правилах с недавнего времени. — Я не знаю, — в голосе настоящая неуверенность, будто бы спрашивающая. — Ты многого не знаешь, — поджимает губы Гук, задумчиво кивая. — И не стоит тебе знать, как я... — нервная улыбка пробегает на лице. — Как я расправлялся с ними. Мэй немеет. Чонгук падает спиной на кровать, взгляд в потолок. Мысли топтали его весь день, и он вдруг решил удивить их и целый мир. Пускай. Пускай он, прогнивший и тянущий к нему свои грязные руки, подавится словами Чона. Подавится и сдохнет. — Гук-и... — Я не буду убивать Джона, Мэй. Наверное. И это наверное Чонгук вслух не произносит. Ему хочется показаться сильным, каким он был всегда. Хочется оставаться тем, кто не боится своих слов и не показывает свой страх. Потому что страха нет. Пусть видит этот мир, что Чон Чонгук не боится. Не боится отказаться от смысла своей жизни. Он думал об этом весь чертов день. Сначала отмахивался, конечно, полагая, что это все просто глупый хвост последней жертвы, желающий во что бы то ни стало, спасти своего босса. Но потом парень вдруг понял, будь оно так – он бы и внимания не обратил на эти слова. А он обратил. Потому что они не были пустыми для его слуха, настроенного на дыхание мерзкого Джона. Но вспоминать и говорить о последнем сейчас хотелось, как ни странно, меньше всего. Это имя... Это порочное имя... Личное проклятье Гука было тем, о чем не хотелось думать. А уж тем более о том, что Чонгук позволяет подонку жить. Что отказывается от клятвы. Предает брата. Ну вот. Резкая боль пронзает грудную клетку, что Чонгук даже корчится от неё, закрывая глаза. Нельзя. Нельзя показывать слабость, иначе демоны сожрут его в ту же секунду. И все, что останется Чон Чонгуку тогда – сдаться в их лапы окончательно. Но сейчас, пока он до сих пор что-то понимает, он не хочет этого. Или думает, что не хочет. Неопределенность. Такими заявлениями, какое он сейчас сказал, не раскидываются. Их не говорят в шутку. Не говорят, не обдумав, но, если Чонгук будет думать ещё хоть минуту своей измученной жизни – сойдёт с ума. До конца. — Не... Не будешь? — её голос возращает в реальность, напоминая, что эти слова Гук сказал вслух. Соврал ли? Чонгук понимает, что да. Но кому по итогу – брату или Мэй, пока не знает. — Чонгук, я... — Юн тем временем путается в словах, загребая пятерней волосы назад. Такое резкое откровение застало девушку врасплох. Она ведь видела это желание, эту стену и уверенность в любимых глазах. Видела и знала, что пробить их, закорененных годами, будет не легко, но все же была уверена, что сможет, потому что нет другого выхода. Либо так, либо конец. Но как получилось так, что и говорить ничего не пришлось и делать? Как получилось, что Чонгук... — То есть, как ты... — Я не буду делать этого ради тебя. Тяжело сглатывает. И почти не дышит, пока внутри все взрывается атомной бомбой. Чонгук знает, что девчонка таращится на него округленными глазами и ничего не понимает. Он и сам не до конца понимает. Лишь чувствует, что сейчас может сказать все то, что говорит и не упускает шанса. Чон не знает, будет ли так лучше для него, для того Чонгука, которое давал это обещание, глядя на ночное небо, но осознает, что, продолжи он этот путь – потеряет Мэй. Он. Не. Хочет. Её. Терять. Да, он не уверен в собственных словах. Да, он все еще мечется и не может догадаться, какая сторона в нем в итоге победит. Головой вроде и понимает, что должна та, в которой есть Мэй. Более того – Гук сам хочет её победы. Но, когда ты годами кормишь собственных демонов, они просто так не отступят. Чонгук это знает наверняка. Чонгук это чувствует, как и то, что ему будет невыносимо плохо, как наркоману, что отказался от наркотиков резко, по щелчку. — Чонгук, — Мэй, все еще не находя слов, просто протягивает к парню трясущуюся руку, и тот быстро перехватывает её запястье, притягивая к себе и буквально загребая в свои объятия ошарашенную еще больше девушку. Пусть слух его с дыхания жертвы перенастроится на звук биения сердца его личного солнца.

***

Вечер почти уже сменился ночью. В воздухе пахло сыростью от недавно прошедшего дождя. Свежесть пробиралась в лёгкие и под тонкую спортивную куртку. Парень иногда зябко потирал руки, а затем засовывал их обратно в карманы. Скоро десять. Он обещал быть дома ещё к восьми, кажется, уже и не припомнит, слишком засиделся у друга сегодня. У Чона старшего в ушах наушники, а в наушниках песня lil peep`a – Angeldust. Он идет по краю тротуара, иногда подплясывая под музыку, громко подпевая песню и перепрыгивая лужи. У Чона настроение хорошее, просто прекрасное. Столько мыслей и планов в голове именно в этот вечер почему-то. Именно в этот вечер ему кажется, что вся жизнь впереди и ему ещё столько всего нужно успеть. Но самое важное сейчас – вернуться домой. Гуки наверняка заждался, да и мама должна была испереживаться вся. Но толку от этих тревог? Как будто парень никогда не возвращался домой поздно. Возвращался, и никогда с ним ничего не случалось. Удача Хосоку сопутствует, это уж точно. Парень ещё раз потирает руки, шмыгает носом, убыстряется. Уже завернул в район частных домов, скоро будет дома. Принесёт туда свое хорошее настроение и, быть может, мама наконец поймёт, что он вырос давно, не стоит каждый раз волноваться. Телефон пикает, предупреждая о том, что скоро сядет зарядка, но ещё на пару песен Чону точно должно хватить, а потому он даже делает громкость выше и, прикрывая глаза, продолжает пританцовывать. I'ma take my time when I'm in it... Слова сами вылетают из уст Хосока. На душе какое-то облегчение. Хочется жить. Хочется радоваться. Хочется обнять своего младшего злого братишку, чтобы на лице этого злюки засияла улыбка. Да. Хосоку так многого хочется сейчас. Он расправляет руки, поднимая закрытые веки вверх, к небу, где звезды озарили небо, осветили ему дорогу. Хосок не видел, как они тянули к нему свои длинные руки, желая забрать к себе, на небо. Не видел... No, I can't die when I'm singin'. Резкий, ослепляющий свет фар, вынырнувшей с поворота улицы машины. Бьющий даже сквозь музыку по ушам тормозящий звук колёс. Звук этот оказался рядом с Хосоком настолько быстро, что тот даже не сумел сообразить, подумать, понять. Все, что успел Чон Хосок – это открыть глаза и увидеть этот яркий свет фар не сквозь закрытые веки прежде, чем звезды на небе дотянулись до него своими руками и обхватили так крепко, что, окажись скорая помощь здесь в ту же минуту – не спасла бы. Звезды держали Хосока крепко. Они не дали ему шанса сделать ещё вздох, но хотя бы сделали так, что парень не успел почувствовать боль. Они просто забрали его, и отныне позволяли смотреть вниз лишь тогда, когда на них снизу смотрел младший Чон. "Гляди" — шептали они, — "Он убьет их!". Чонгук стоял сейчас в тот самом месте, где брат его сделал последний вздох. В том месте, где брат его последний раз видел этот мир. Мир, который Чонгук стал ненавидеть в сто раз больше после того, как брата не стало. Он ненавидел этот мир и сейчас, стоя здесь и смотря пустым взглядом на мокрый асфальт. Кажется, он видит кровь. Вид её не пугает его и никогда не пугал. Чонгук проливал её. Проливал, потому что ненавидит, потому что одержим, потому что обещал. Тяжёлый вздох. Но не его. — Этой боли нет конца, Чонгук. — раздается сбоку, и Гуку даже не нужно поворачиваться, чтобы понять, кто говорит с ним, но он все равно поворачивается и смотрит брату в глаза. Они изменились. Словно на него кто-то смотрит под обложкой родного лица. Хотя, быть может, Чонгук бредит. У ненормальных такое бывает, правда ведь? — Когда же ты уже отомстишь за меня? Чонгук нервнохмыкает. Этот вопрос он сам себе задавал частенько, а потому слышать со стороны – от брата – до жути непривычно. Неправильно. Так неправильно, что все тело дрожь неприятная пробивает. Чона младшего слегка трясет. Холодные пальцы рук он сжимает в кулаках и смотрит неотрывно в чужие-родные глаза, что смотрят в ответ. — Я убил двоих, этого мало? — Гук и сам не понял, как спросил это. Потому что он знает, что двоих никогда не было достаточно, хотя бы для него самого. Кровавых имени три. Это закон. Кредо. Но почему тогда он спрашивает у собственного брата такой бред? — Ты обещал покарать всех, — глаза Хосока сужаются. В них многолетний яд. Тот самый, какой в крови Чонгука бурлит. Кулаки его сжимаются так сильно, что, кажется, ногти впиваются в кожу. Сердце, или что там от него осталось, не бьётся. Чонгуку кажется, что он умирает вслед за братом. Он обещал покарать всех. — Я не умею держать обещания, — тяжёлый вздох. Чонгук сглатывает. — Значит ты слабак. Опускает голову, зажмуривает глаза. Тяжело слышать это от брата. Тяжело не понимать, брат ли это или истощающий, режущий голос внутри самого Гука. Нет больше границ, все давно смешалось. Чонгук не видит, он слеп. Он ползет наощупь туда, куда до этого бежал со всех ног. Слабак. "Он убьет их! — продолжают шептать звезды. — А потом мы заберём и его". Чонгук знает, что так должно быть. Он давно принял этот путь. Давно понял суть своего предназначения на этой прогнившей всякими богатыми подонками земле – отомстить и обрести покой. Рядом с братом. Ведь последний раз парень чувствовал себя спокойно именно рядом с ним, верно? Так много лет назад это было, так много лет без этого сладостного чувства на душе. Но почему тогда внутри все сворачивается, сминается, кровь сгущается. Почему теперь от этих слов больно? Почему теперь их слышать не хочется? А хочется снова дышать, услышать стук собственного сердца, что застыло, как и лицо Гука застыло в маске убийцы. Наденешь такую – потом только с кровью и кожей отдирать, истошно надрываясь. Не каждому под силу. Но чудится Чону, будто он хочет попробовать. Ощутить на губах вкус невыносимой боли, чтобы потом, возможно, понять, что он все ещё может вновь почувствовать себя так, как раньше. Без гнева и ярости. Может. Потому что есть, ради кого. Слабак. Очередной резкий вздох, словно на лицо вылили ведро ледяной воды, и Чонгук резко подскакивает, перемещаясь с пустынной и холодной улицы в свою постель. Темнота. Парень на локтях и очень громко дышит, словно задыхается. Работай, гребаное сердце, давай, рано умирать. А может, и вовсе не нужно. — Ч-черт, — сквозь стиснутые зубы. Серьёзно? Разозлиться из-за сна, где брат говорит тебе правду в лицо? Но Хосок не назвал бы его слабаком. Только не Хосок, нет. Чонгук падает обратно на подушку, закрывая лицо ладонями, которые в крови. Всегда в невидимой крови, но парень её видит. Он пропитан ею с головы до ног. И невыносимо оттого, что хочется смыть то, на что раньше смотрел с гордостью. Откуда в нем это? Почему его снова разрывает от эмоций. Хочется крушить и впервые не из-за того, что не получается отомстить, а из-за того, что хочется перестать мстить. Как так, Чон Чонгук, ты в своём уме? Нет. Чон определённо давно не в своём ебаном уме. Брат учил отвечать за слова. Чонгук так и не научился. Брат учил мыслить здраво, невзирая на гнев. Чонгук так и не смог. — Черт! Черт! Черт! — кричит. Бьёт сжатыми кулаками постель. Перед мёртвыми отчёта не держат. Исчезнуть бы. Чтобы не чувствовать совсем. Но Чонгук, тренирующий себя на протяжении стольких лет, срывается сейчас так легко, словно ему снова шестнадцать и словно это снова очередная истерика из-за брата. Так... Блять, так и есть. Забавно, не правда ли; считаешь себя сильным и холодным, а потом тебе снится Хосок и все летит к чертям. Летит потому, что Чонгук слышит под ухом другой голос. Не брата, но не менее родной. И голос этот не плод воображения и не воспоминания. Он живой, он полон любви и беспокойства. — Чонгук? — тревога. Сонная Мэй в момент пробуждается от звуков, но скорее – от беспокойного ощущения. За секунду понимает, что происходит и теряется лишь на мгновенье, наблюдая за маленьким адом, что извергается на второй половине кровати. Девушка немедленно подскакивает, подползая на коленях, и пытается перехватить руки, но, быстро поняв бесполезность этого дела, обхватывает ладонями лицо, которая исказила гримаса отчаяния и пытается не докричаться – дошептаться до того, за кого собственное сердце болит каждую секунду жизни. — Чонгук! — его имя, произнесенное ею, пропитано сочувствием и желанием забрать себе всю его боль. Вот оно то – чье приближение студентка ощущала. Вот оно безумие и разрыв на две части из-за собственных противоречий. — Тише, Гук-и, — лбом ко лбу, шепчет почти в губы, чтобы уловил её просьбу вместе с дыханием. И Чон улавливает. Гнев не хочет или просто не может литься наружу, когда рядом она. Словно защитный механизм срабатывает и Гук, перестав слышать голос брата в голове, из-за которого на теле новые раны, наконец видит размытым взором Мэй перед собой во мраке. Они смотрят друг на друга, и Юн видит, как в его глазах ад развергается, душа в эту самую секунду рвётся с дикой болью, что хочется парню сорвать голос, чтобы не кричать. Но он молчит. Лишь громко-громко дышит, сминая в кулаках постель. — Все хорошо, слышишь? — её голос успокаивает. Он как молитва, которую Чонгуку самому не прочитать, потому что он из Ада, а там они такое не делают. Потому что он оттуда, где при ярости крушат, стреляют, убивают и все стремятся, стремятся к собственной смерти. Он оттуда, где нет ничего хорошего, но стоит Мэй сказать, что все хорошо, как он верит. Сейчас он ей верит. Чонгук, сделав глубокий выдох, утыкается лбом Мэй в плечо, одной, все еще слегка дрожащей рукой, медленно проводя ей по спине. Вжать бы её в себя настолько, чтобы они стали одним целым, чтобы её светлая душа поделилась немного с ним своим светом. Впервые Чону так темно. Темно с самим собой. Он – олицетворение чёрного цвета, он потерялся в нем, он стал им. И, что самое забавное, он не хочет этой тьмы. Он полон ею до краёв, пропитан, она в каждой клетке организма. Родная. Невыносимая. — Все хорошо, — как клятва. Мэй слегка гладит его по потрепанным тёмным клочьям, прижимает к себе ближе, хотя ближе уже некуда, и делит боль Чонгука на двоих. Ей тоже страшно.

***

Кофе дымился в двух кружках. На плите готовился завтрак. Мэй зевала, потирая глаза, но внимательно старалась следить за тем, чтобы ничего не подгорело. Ночь выдалась беспокойная. Видимо, Чонгуку приснился кошмар, да такой, что парень пробудился среди ночи с ощущением настоящего страха. Девушка поняла это по его дрожи во всем теле. Чону было по настоящему страшно, а Мэй от этого ещё страшнее. Она знала, прекрасно понимала, что так легко принятое решение парень не примет, но чтобы настолько. Чтобы в самую первую же ночь его накрыло тёмной волной эмоций. Она не спросила, что конкретно ему снилось, но примерно понимала. Все больше понимала, какую страшную боль вынашивал в себе парень годами, что сейчас просто готов был рассыпаться пеплом на руках её. Тот, кто всю жизнь был её опорой, поддержкой и защитой сейчас сам нуждался в этой защите. От мыслей в своей голове. — Немного подгорело, прости, — Мэй поставила тарелку перед парнем, сидящим за столом и пьющим кофе. Взгляд у него все утро был остраненный, но сейчас Гук будто попытался отключиться, мотнул головой, моргнул, перевел глаза на девушку. — Спасибо, малыш, — татуированная ладонь забирается под футболку со стороны спины и слегка щекочет, что вызывает улыбку на лице Мэй, но совсем не надолго. Она вдруг перехватывает его руку, что забралась ей под футболку и, вытащив, берет ту в свою ладонь, переплетая пальцы. Взгляд парня слегка напрягается, но остаётся все таким же тёплым. — Я сделаю все, лишь бы тебе было хорошо, — с уверенностью произносит, смотря в его глаза и с маленькой наивностью надеясь, что чернота в тех раствориться. — Ты справишься, слышишь? Ведь лучшая месть это отпустить злость, продолжать жить. И ты будешь, Чонгук. А я буду рядом. Скулы парня на секунду напрягаются, но взора он не отводит. Будто пытается увидеть всю правдивость сказанных слов в преданных ему до самой смерти глазах. Но Мэй не может врать. Она никогда не врала ему. Только не она. Парень молча протягивает руку, аккуратно хватая девушку за локоть и тянет на себя, заставляя Юн сделать шаг вперёд, оказаться ближе, прямо перед ним. "Если своя жизнь недорога, то подумай о своих родных. О своей девушке. Что будет с ней?" Что будет с тобой Мэй, если я умру? Мне нельзя умирать. Чонгук делает это. Ставит Мэй выше мести. Выбор, который делать было нельзя, который делать было невозможно, он делает. Парень не идет к нему годами, месяцами, бессонными ночами. Он, ощутив всю его тяжесть на своей спине, просто освобождает одну чашу весов. Просто, но не легко. Он выбирает Мэй, и это приносит боль. А кровавая, ножом на сердце высеченная невыполненная клятва режет шипами его душу. Чонгук улыбается сейчас сквозь боль. — Я тоже буду рядом, — обещание. Кажется, уже второе обещание Мэй, но справился ли Чон с первым? Можно ли вообще верить ему, если он боится самого себя? Юн кажется, что можно. Потому что на лице её сияет улыбка, что озаряет каждый день Чонгука. С этим светом для него, возможно, ещё есть шанс на этом свете. Есть шанс жить без неутолимой цели, без ежедневных дум об одном сокровенном, без слежки, без сценариев в голове, где Чон оттирает с рук чужую кровь с ухмылкой на лице и свободой на душе. Вот только будет ли эта обещанная свобода? Или же это жестокая пустота скалится под влекущей маской. Но теперь ведь нет смысла думать об этом, верно? Парень сделал выбор. А эта боль, что пронзает все его тело, это пройдёт. Точно-точно. Это всего лишь побочное. Да и к тому же, Чонгук к боли привык, почти не замечает. Улыбка Мэй. Вот, о чем теперь ему стоит думать. Чон пытается сконцентрироваться на её лице, но с другого конца кухни слышится звук подгорающей на сковороде еды, и Мэй, шикнув на саму себя, резко отворачивается и бежит, выпуская руку Чона из своей. И тот словно вмиг теряется. Словно свет, на который он шёл, вдруг потух, хотя Мэй все еще здесь. Она все ещё в этой комнате, но отчего Чонгук не видит её? Отчего взгляд его вдруг устремляется вникуда, а чувство тревоги, до этого лишь притупленное, снова пылает красками. Его ведь, черт возьми, почти трясет. Глаза стеклянные. Больной. Больной на голову. Демоны, вскормленные за восемь лет, внутри него все еще определённо живы. И им не нравится то, что Чонгук делает.

***

Неделя выдалась тяжелой. Старик немного принаглел и слишком много спихнул на Тэхена дел. Не то, чтобы тот был совсем этому не рад, но предел есть у всего. Как и у страха перед неизвестным. Ким на самом деле очень много думал над тем, как бы он поступил в этой ситуации, будь он на месте босса. Думал и ничего не придумал. Очевидным ответом напрашивалось решение отправить убийцу в тюрьму, где ему самое место, но, кажется, для Джона это совсем не выход. Видимо, мужчина думает, что тот сумасшедший его достанет отовсюду. Так что тут только два выбора: или Чон Чонгук откажется от мести или умрет. Так решил Джон, выдав Киму разрешение на ношение оружия. Тэхен то его с собой носит, а вместе с ним и беспокойство. Жуткая история, в которую он был вовлечен, все интригует своим концом, и Тэхен делает все для того, чтобы тот был хорошим. И сейчас он стоял в кабинете мужчины, как всегда, отчитываясь по всем делам. Оставалось надеяться, что Джон не забудет этого труда и выплатит, как следует, ведь Тэхен же здесь из-за денег. Да, в нем точно есть что-то от жадности его босса, но все же, будь он в той машине в тот страшный день, он бы не уехал прочь с места преступления. Он бы не оставил... — Что же, славно, — Джон откидывается на стуле и берет в руки сигару, пока Тэ смаргивает собственный внутренний диалог и смотрит на босса. Щелчок зажигалки, первый дым и запах, пропитавший не просто этот кабинет – жизнь мужчины. — А с ним что? — он не называет имени, но оба, находящиеся в кабинете, прекрасно знают, о ком идёт речь. Тэ делает короткий вздох. Стоило ожидать, что Джон спросит. — Я виделся с ним пару дней назад, — вспоминает тот короткий разговор. — На словах он все ещё хочет вас убить, но вот его глаза говорят об обратном. Возможно. Потому что по факту, Тэ и глаз то этих, видавших две смерти, не видел. Но ему хочется думать, что в них было именно сомнение в правильности задуманного. В конце концов, любому, даже самому крепкому терпению приходит конец. Не можешь добраться – отступи. Найди что-то другое, ради чего будешь жить. Так поступить будет разумно. Умеет ли Чон Чонгук поступать разумно? Вопрос. — Думаешь, отступит? — Думаю... — Отлично, — Джон вдруг потирает ладоши, зажав сигарету в руках. — Я как раз на днях хотел в ресторан. Тэхен мгновенно напрягается. Джон не выходил в свет уже очень давно. Боялся, что этот "дьявол появится из неоткуда и набросится, словно дикий зверь". Конечно, мужчина изголодался по простым удовлетворениям желаний, таким, как сходить куда либо, не боясь за свою жизнь, но... — Но лучше пока не рисковать, босс, — тут же отсекает Тэ, и в ответ получает презрительный взгляд: — Я заебался, Тэхен, — очевидная правда. — Охрану возьму, да и тебя оставлю следить. Пушка с собой? Ким скрипит зубами. — Да. — Вот и славно. Как же все просто у этого старика. Едва ли уловил нотки долгожданной свободы – тут же решил броситься во все тяжкие. — А если он все таки заявится? — задает парень этот хитрый вопрос, надеясь отговорить босса от скоропостижной трапезы, но получает довольно ясный и одновременно пугающий ответ: — То ты выстрелишь, — усмехается. — С меня хватит. Или он и правда отвалит или ты пристрелишь этого подонка исподтишка, когда он явится за мной, понял? Тэхен, нервно сглотнув, кинул. Не понять тут было сложно.