Ласточка из Рая

      Казалось бы, что могло поменяться кроме очевидного?       Скорбящий по брату брат, отрешённость, покалывание под челюстью… Наруто старался поддержать своего возлюбленного, не отходил. Саске сказал бы ему спасибо, если бы его не волновал один вопрос, который он задал с самого начала:       «Почему.?»       Вроде риторический вопрос, какой приходит в состоянии аффекта. Почему премия выпала моему коллеге, а не мне? Почему это происходит со мной, а не с другими, с моей семьёй, а не чьей-нибудь ещё? Почему.?       Однако почему-то истерзанное неожиданной утратой сознание действительно зацепилось за этот вопрос, нашло его не риторическим и действительно важным. Настолько важным, что Учиха просыпался с ним в голове и засыпал тоже. Его сердце, мерно стучавшее, из которого так и не исчезла некая неприкаянность к миру и отрешённость от него, чувствовало, что в ответе на этот вопрос кроется что-то куда более значимое, обширное, а не только причина самоубийства брата. Хотя даже не так — в причине самоубийства брата и заключается это самое «обширное и значимое», что-то, что он упустил, что-то, чего не доглядел… Быть может, в эти два дня, что он спал, совсем не застав в памяти?       Эти два дня…       Что же было не так?       Саске как столкнувшийся с уравнением школьник.       Два икс плюс десять равно двум. Найдите икс.       Но что, если он не знает алгоритма решения.?       Каждый день, как предыдущий. Наруто был заботлив, как всегда, разговорчив, как всегда, ласков, как всегда… Он крепко обнимал, утешал, гладил… И его улыбка была такой же солнечной, какой была всегда…       Но что-то было не так.       Учиха не знал, почему он так думал, почему чувство подвешенности не оставляло его, почему всё вокруг казалось старательной накинутой на глаза плёнкой. Вроде и тонкой, полупрозрачной, но такой прочной, обволакивающей, изолирующей… С одной стороны. Что же в таком случае не так? Раз уж всё хорошо, разве не нужно быть радостным по этому поводу?       Но что, если это «всё хорошо» как раз-таки и подозрительно? Это резкое «всё хорошо», никак не вяжущееся со всем остальным, как кусочек из другого паззла, неправильно приделанный и выбивающийся за рамки собранного рисунка. Оно было так неуместно и обманчиво… Саске чувствовал всем нутром, как с каждым днём над всеми ними натягивается невидимая струна, звенящая от напряжения и готовая в любой момент лопнуть. И что тогда произойдёт — он не хотел знать. Он не знал что за струна, откуда она взялась, по какому поводу. Он не знал и не стремился знать, цепляясь за привычный образ единственного оставшегося родного человека, однако и здесь отшатнулся, словно уколовшись о кактус.       Вкрадчивый шёпот вопросов, которые раньше не трогали и не имели значения, теперь царапал обратную сторону черепной коробки. Самые простые, самые элементарные, они были лишены эмоциональных метаний и нестабильности, двуличия. Самые обыкновенные вопросы, которые должны были бы возникнуть у любого здравомыслящего человека, например: «почему после аварии мы оказались дома уже в последующие два дня, а проснулся я и вовсе на чердаке?», «почему администрация института не затребовала больничный?», «почему за столько времени не было никаких медицинских проверок.?», «почему все зеркала завешаны или разбиты?».       »…Что происходит?..»       Что происходит?!       Саске задавался всеми этими вопросами, и с каждым произнесённым в голове слогом он чувствовал, как в душе рождаются сомнения. Ведь единственным, кто всё знал, был Наруто. И именно поэтому Учиха с ужасом понимал, что вместе с сомнениями внутри проскальзывает что-то, чему никогда не было места в их с Наруто отношениях — ведь Узумаки всегда был самым честным, самым добрым, он никогда ему не лгал и поэтому Саске не видел смысла в том, чтобы искать в его словах ложь — недоверие.       Что происходит?!       Ощущение зеркала перед глазами, словно ящик из «Иллюзии обмана», с каждым днём становилось всё крепче.       Треск.       Треск-треск.       Тот тонкий мир из заботливо собранных кусочков, осторожной и бережной пеленой обволакивающий его, рушился, расходился по швам, и изображение той реальности, которую он знал и помнил, с каждым треском делилось на двое, рассечённое уродливыми трещинами. И Учиха с ужасом, с самым настоящим ужасом видел, как откалывается от этого зеркала первый кусок, стоило ему осознать смерть брата, которая и послужила началом, вбив гвоздь в столь хрупкую поверхность.       Наруто врал ему.       Оооо, он чувствовал это!       Узумаки словно не понимает, что его попытки вернуть всё в былое русло только усугубляют ситуацию, только ещё больше путают его возлюбленного и загоняют, загоняют, загоняют в стойло сомнений и терзаний!       Хотелось вскрыть себе череп от этих тихих и настойчивых голосов, хотелось избавиться от этого ощущения пограничья.       .....От чувства, будто с каждым днём Наруто становится ему чужим. Ему мерещилось, будто стоит отвернуться, как его со странным выражением окидывает незнакомый взгляд, дикий, хищный, едва ли не безумный. Что объятия смыкаются на талии не тёплым пуховым облаком любви, а ненавязчивой клеткой, что его нюхают, как хищник самую приятную добычу, которая не пойдёт ни на корм, ни на что-либо другое, потому что её нужно оберегать и защищать, а не есть. Словно он самое редкое антикварное произведение искусства, которое так ревностно оберегает коллекционер.       Саске не хотел верить в это. Он утешал себя тем, что это просто стресс, обманка, глупые мысли тронутого смертью ближайшего родственника мозга, это ему просто кажется…       Но…       Во время очередного самоутешения, он с силой провёл ладонями по лицу. Чёрные волосы спутались под натиском ладоней, и парень с остервенением убрал их за уши. Замер на мгновение.       Он так и не мог понять, что это. Не мог увидеть из-за разбитых и занавешенных зеркал — едва он пытался открыть хрупкие поверхности, Наруто тут же становился сам не свой, старательно отводил его руки, отвлекал и уводил, целуя, зарываясь ладонью в волосы и заставляя забыть даже об одной мысли, чтобы отковырять криво вколоченные гвозди и открыть зеркала. Однако сейчас он всерьёз задумался об этом. Впервые он всерьёз задумался об этом, и впервые эти мысли вызывали странную дрожь страха от самого низа живота, который скручивало в тугой комок страха — стоило ли ему знать.?       И изо дня в день Саске старался абстрагироваться от этих мыслей. Он садился за краски, разворачивал и натягивал холст, вдыхал знакомый терпкий запах сушащихся масляных красок и растворителя, но его накрывало ещё большей волной, стоило руке дрогнуть и мазнуть не туда, не с той силой, не с той скоростью. Мозг панически вопил: «такого никогда не было! Такого никогда не было, это тренируют ещё в первых классах, так быть не должно!». Взгляд падал на собственные руки, и к этим мыслям добавлялось что-то глубинное, подсознательное, недоступное его личности: «это не мои руки…».       Конечно не твои. Твои руки остались на асфальте, растасканные шинами автомобилей так, что самый талантливый маляр не соскребёт эти ошмётки.       Что это?! Что это за мысли, чёрт возьми, что с ним происходит?!       Каждый вопрос, каждое сомнение, каждая трещина этой реальности упиралась в Узумаки, как улики указывают на преступника, и Учиха всё чаще ловил себя на мысли, что рано или поздно он не выдержит и спросит обо всём. Шестерёнки судорожно трещали и скрипели, голова подрагивала, как у заклинившей куклы — нервный тик.       Ему было стыдно за подобное безудержное желание. Он всегда доверял Наруто, и если он поставит его честность под сомнения, не обидит ли это того.? Ведь для Узумаки подобное равносильно оскорблению. Ему, как самому честному и чистому человеку, которого только Саске знал…       Но сердце, несмотря на стыд, продолжало вопить, скрежетало ногтями о поверхность зеркальной клетки и рычало на Наруто, как раненая собака на выстрелившего в неё хозяина.       Учиха отбросил кисть, и та покатилась по полу, пачкая его масляной краской. Порывисто скомкал холст и зарылся пальцами в волосы, нервно оттягивая их.       Что ему делать.?

***

      Наверное, если сравнивать шумные райончики крупных городов с пригородом, то большинство семей скажет, что пригород лучше. Тихо, уютно, нет постоянного городского шума и гама. Ну, есть конечно, но это не шелест шоссе, не постоянный гам гудящей толпы, жизни, что течёт по дорогам, как по венам… Однако у громкого города есть одно преимущество. Хотя, кому как, наверное.       Чем больше народу, тем больше людям в нём плевать друг на друга.       Даже существует определённый парадокс.       Представим ситуацию: человеку стало плохо на улице, он падает, и весь его вид вопит о помощи. Допустим, это произошло на людной улице.       Так что же вы думаете? К нему тут же сбегутся людишки, чтобы вызвать скорую, оказать первую помощь, или, может, элементарно отвести домой, чтобы там уже разбираться? А вот нееет.       Ничего из этого не произойдёт. Большинство будут проходить мимо и ничего не сделают. Они все будут сочувствовать те несколько минут, которые будут помнить об этом, но они не сделают ничего. А почему? Элементарно. В их, казалось бы, светлых головушках мелькнёт мысль: «ему помогут. Ведь народу много, кто-нибудь точно да поможет!». И эта мыслишка с триумфальной ухмылкой прибьёт тот писк стремления к помощи, приголубит и притупит совесть, оставит удовлетворённым и позволит не испытывать ответственности, даст идти дальше. Она успокоит, и человек не будет заморачиваться. Один, другой, третий, пятый, десятый, сотый… Каждый из них так подумает, а в итоге? Кто действительно поможет? Никто. Шанс на помощь в толпе на самом деле гораздо ниже, чем в подворотне.       Просто потому, что оказавшийся там человек будет единственный, кто увидит эту трагедию.       Если позовут на помощь в толпе, то произойдёт вышеописанная ситуация. А если обратятся непосредственно к вам — согласитесь, уровень ответственности значительно подскакивает? Потому что вам совестно, и вы чувствуете, как учащается пульс, как спирает дыхание…       Когда людей мало, они более участливы друг к другу.       В столь небольших сообществах, как, к примеру, деревни, как известно, все друг друга знают, и узнать, кто где находится, кто чем занимается, кто что делал вчера вечером не составит большого труда. " — Вы не видели Васю Пупкина? — А, он вчера в гостях у Тамары Палны сидел до часу ночи, распутничал небось», " — Вы не знаете, кто вчера был в доме Туткиных? Они же вроде к дяде к чёрту на куличики уехали. — Ох батюшки, неужто воры?!», и всё в таком духе.       Слухи, сплетни, разговоры, упоминания невзначай…       Новость о смерти юного студента быстро разнеслась по району. Все охали и ахали, сочувственно качали головами, сетовали на водителя-таксиста — хотя виноват был водитель фуры, а не таксист, так что здесь мы видим ещё и стандартные предрассудки. Слова переплетались в причудливые вязи, история обрастала новыми деталями, и с тенью боязни поглядывали на частично опустевший дом суеверные бабки. Но все мы знаем — на самом деле такие люди зачастую далеки от настоящего сопереживания. Разве могли они представить, насколько это ужасно.? Разве они знали Наруто лично, чтобы иметь право посочувствовать его горю?       Они просто как жадные стервятники были готовы хвататься за любую громкую историю, клевать её, растаскивать на куски и расчленять на «пролог, основную часть и сиквел», перемывать косточки и смаковать начинку, разгоняя скуку собственных дней и вечеров. Жадные, ненасытные, глупые…       Наруто было тошно слышать эти разговоры, едва он выходил в магазин за продуктами. Ему это казалось просто омерзительным, но он лишь крепче сжимал зубы и дёргал за поводок Зверя, чтобы тот перестал рыпаться на любых встречных-поперечных, у кого хоть промелькнёт эта тема. Ему невыносимо хотелось заорать: «да какое вам всем, блять, дело?!».       Но он молчал.       Холодная часть, отвечающая за рассудок, каждый раз давая оплеуху, стоило электрическому импульсу подобных желаний кольнуть мышцы.       Он успокаивал себя тем, что скоро этот ажиотаж утихнет. Жадные до новостей люди отведут свои взоры от этой ситуации, оставят их в покое, и наконец-то можно будет вдохнуть свободнее… Он так искренне надеялся на это, что мне при любой мысли об этом становится до горького смешно.       Говорит ли тебе что-нибудь выражение «и у стен есть уши», дорогуша? Нет? А зря… Ооо как зря, ты бы знал, как зря…       Неужели ты думаешь, что присутствие Саске в твоём доме останется незамеченным?       Наивный…

***

      Нам трудно понять человека, когда мы совсем его не знаем. Он кажется нам незнакомым, двери и окна его души плотно затворены и не дают хода к тому переплетению нитей личности, благодаря которым мы могли бы лучше воспринимать его.       Это как с автомобилем — только садясь за руль, нам страшно, потому что мы не знаем, что делать и как делать. Машина кажется железным монстром, к которому страшно прикасаться, в котором страшно что-то делать, а уж управлять им — увольте. Как вообще можно садиться за руль этого жуткого создания…?       Но со временем водитель смелеет. Исчезает его ропот перед машиной, руки ложатся на руль спокойнее, увереннее и почти бессознательно переключают передачи механики. Мы общаемся с человеком раскованнее, уже не боимся за каждое сказанное нами слово и копаем глубже, глубже, глубже, более не удовлетворяясь данным нам простором. Хочется обладать большим… И со временем создаётся впечатление, будто бы мы знаем человека. Будто теперь он известен нам, понятен, как открытая книга…       В среднем где-то через два года после начала вождения у водителя складывается ложное впечатление, что он полностью владеет автомобилем. Уверенность в своих силах, в своих якобы наработанных навыках… И, как следствие подобной самоуверенности, нахальности, мнимого водительского стажа, как раз-таки и происходит процент аварий, гораздо больший, чем в самом начале пути водителя.       И тоже самое с человеком.       В тот самый момент, когда нам впервые кажется, что мы знаем его — это самая глубочайшая ошибка.       И именно поэтому никогда — слышите? Никогда! — нельзя точно назвать мотивы того или иного человека. Особенно, если он сам их не знает. Или не признаёт.       Был ли Какаши честен перед самим собой?       Мог ли он сказать правду при вопросе, что значит для него вся эта ситуация, какие чувства вызывает и почему он всё это делает? Истинный ли его гнев, который он так тщательно старался разъяснить своему ученику?       По возвращению домой Хатаке долго не мог прийти в себя от произошедшего, а после окончательного осознания, что пару часов назад перед ним стоял живой труп, от понимания всей ситуации, его просто напросто вывернуло. Он был в самом настоящем шоке и не знал, как вообще будет стоять на кафедре в университете ближайшие пару дней.       Господи, что это было?       Что ты натворил, Наруто?       Как ты смог это сделать?       …почему этого не смог я.?       Какое право ты вытаскивать человека с того света?       …почему ты сумел вытащить своего человека, а я нет…?       Чем ты отличаешься от остальных, что тебе позволили перейти грань?       Как ты мог, Наруто?       КАК ТЫ ПОСМЕЛ?!       ПОЧЕМУ ТЫ СМОГ СПАСТИ СВОЕГО ЛЮБИМОГО, А ОСТАЛЬНЫЕ ТАК И ОСТАЛИСЬ ГНИТЬ В СВОИХ ТЕЛАХ БЕЗ НАДЕЖДЫ? РАЗВЕ ТЫ ОСОБЕННЫЙ? РАЗВЕ ТОЛЬКО ТЕБЕ ПОЗВОЛЕНО БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМ РЯДОМ С РОДНЫМ? ПОЧЕМУ ТЫ? ТЫЫЫЫЫ....... пОЧЕМУ ты.? Почему ты, а не я…? Разве я не достоин счастья.?       Это преступление против человечности, морали.       Так.       Не должно.       Быть.       Это нечестно…       Как ужасна жестокость людей… Причём они даже не осознают её. Они делают всё под порывом эмоций: гнева, обиды, ненависти, злости, мнимой добродетели, мести и справедливости…       Разве мог Хатаке признаться себе, что завидовал.?       Всю жизнь прожив в тягучем и горьком смирении, колющем одиночестве, отчаянном желании хоть чем-то занять разбитое сердце… Разве мог он смириться с тем, что кто-то сумел этого избежать? Что кто-то, даже если это его самый любимый ученик, смог сделать нечто невозможное и избавить себя от тех чувств, которых не смог избежать он.?       «Разве это честно?!» — мелькало на подкорке мозга, но кто ж согласится с тем, что ведом обидой и завистью, что гнев вызван не благородным чувством несправедливости, а мелочным эгоизмом сравни фразе «ни себе, ни другим»? Кто готов признать, что он неправ.?       Хах.       Если кто-то и способен, то Какаши таким человеком не был.       Быть может, когда-нибудь, спустя много-много лет, уже собирая деньги на гроб, он признается в своей неправоте, раскается в том, что собирается сделать.       Быть может, быть может…

***

      Сегодня по пути из магазина Наруто неожиданно для себя заметил, что у него непривычно хорошее настроение. Совсем не такое, какое бывает за стенами родного дома, какое рвёт его изнутри, стоило услышать разговоры людей, подозрительные шепотки… Сегодня — удивительно — ничего из этого не было, и он, казалось, летел на крыльях романтики. В пакете разномастные продукты и бутылка вина, улыбка выглядывает из-за краёв шарфа. Увидь его кто знакомый, тут же сказал бы: «вот он, старый-добрый романтик Наруто!».       И он даже не стал бы спорить, потому что сегодня он и правда им был. И не просто так.       Знаменательная дата, которую, несмотря на все мрачные события, хотелось обелить, хотелось раскрасить в глупые розовые сердечки и наполнить нежностью, сделать её такой, какой она всегда была. Сегодня — уже чёрт знает какая годовщина их отношений.       Стоило зайти за порог, знакомый запах масла тут же ударил в нос, и в голове мелькнуло, что надо напомнить Саске хорошенько проветрить. Послышались лёгкие шаги по паркету, и Зверь радостно завилял хвостом, заскулил, затребовал наплевать на закрытие двери и кинуться в объятия. Разве не для этого они всё это делали? Не для этого через столько прошли.?       Поворот ключа, стасканные за пятки кроссовки — Наруто опустил пакет со звякнувшей бутылкой и, двумя шагами приблизившись, порывисто обвил Учиху руками, чувствуя нотки растворителя на чужой одежде и замечая следы краски на щеке. Саске поднял руки и фыркнул:       — Подожди пока я руки помою, бестолочь.       Произнёс он, намекая на замаранные в масле руки. На бледных губах играла лёгкая улыбка, и Узумаки показалось, что сердце свело в судороге от той нежности, которую он испытал. Наплевав на предупреждение о краске, он лишь шире растянул губы и порывисто приник ими к чужим, мягко сминая в пленительном поцелуе и зарываясь ладонью в чёрные волосы и не обращая внимания на то, что ни болтов, ни швов он не почувствовал…       Саске упёрся ладонями в притворном протесте, но в угольных глазах не было и тени недовольства. Наруто знал — тот никогда и ни за что не будет против, и лишь поэтому он не отстранился, продолжая смаковать поцелуй и проходясь ладонями по поджарому телу, скрытому домашней футболкой. Усилием воли отодвинувшись, он приоткрыл глаза, тёплым взглядом окидывая родное лицо и шепча:       — Я принёс белое вино с креветками, ттебаё.       — И где только деньги на такую роскошь достал, м?       — Думаю, у нас достойный повод, не считаешь?       Лицо Учихи исказилось в наигранной задумчивости, после чего он важно кивнул, и Наруто едва удержался от нового поцелуя, видя, как аккуратно затесалась в уголках чужих губ лёгкая улыбка. Он с невиданной жадностью сканировал, впитывал, любил… Никогда не насытится, никогда не разлюбит…       — Да. Ты прав.       В конце концов согласился Саске и прошёлся ладонью по упругому надплечью, переходя к шее и ласково накрывая загривок ладонью. Жилистые загорелые руки спустились с лопаток на талию, стальными путами обвивая её и притягивая родного человека ближе в крепкие любвеобильные объятия. Вот-вот было суждено снова сцепиться, впиться друг в друга, испить до дна, жадно лакая капли крови, как вдруг Учиха с хитрецой в глазах легонько оттолкнул от себя парня, напоследок проведя губами по мягкой щеке и заговорщически шепча:       — Помоги с ужином.       И, как ускользнувшее из рук сокровище, скрылся в дверном проёме кухни. А Наруто не мог злиться на подобный облом — он лишь вдохновлённо поджал губы и с ещё большим стремлением подхватил пакет, принося его на кухню. Он как всегда забыл помыть руки, а Саске как всегда лёгким подзатыльником заставил его об этом вспомнить. Он как всегда растерянно чесал затылок, а Саске как всегда подсказывает и показывает, как резать дольки лимона. Он как всегда боится подходить к шипящей сковородке, а Саске как всегда обхватывает его кисти и под гипнозом ласки подносит к плите, помогая осторожно высыпать скрученные креветки. Он как всегда не может оторвать от Учихи глаз, а Саске как всегда убирает пряди за ухо, так и не привыкнув к этой черте своего парня.       По кухне разносится кисло-сладкий запах тушащегося ужина, щёлкает переключатель, и помещение погружается в полумрак, единственным источником света в котором является лишь лампочка на вытяжке над плитой, чей тёплый свет мягкими очертаниями касается всех предметов в зоне досягаемости, в том числе и накрытый стол: бутылка вина, два бокала, пока пустые тарелки и небольшая миска с томатным салатом. Скромно, но уютно, в том духе романтики, к которой Наруто всегда и стремился. Она ласковой рукой оплетала сердце, накачивая его тем теплом, которое, казалось, должно было просочиться в землю и навечно остаться там…       Саске, мурлыча под нос песню, которую всегда включал в наушниках на паре живописи, открыл поддёрнутую пеленой пара крышку сковороды, позволяя густому влажному облаку вырваться из плена, освободив вместе с собой ещё и пленительный запах готового ужина. Удовлетворённая ухмылка тронула губы, и только успев выключить огонь на конфорке, Учиха почувствовал, как на бока ненавязчиво легли широкие ладони, как к спине прижалась чужая грудь и как опалило мочку уха тёплым дыханием. Они с Узумаки были почти одного роста, и те жалкие сантиметры, отличающие их друг от друга, значения не имели, пусть Наруто и был выше. Совсем чуточку. Саске улыбнулся и скосил взгляд на устроившего подбородок у него на плече Узумаки: тот всегда так делал, и этот жест лишний раз вызывал в груди судорогу тепла. Учиха накрыл чужие ладони на талии и чуть повёл тазом, воспроизводя некое подобие медленного танца. Наруто с тихим хмыком поддержал инициативу и влился в размеренный ритм, плавно извиваясь в такт партнёру и не прекращая улыбаться. Это всё казалось какой-то иллюзией — слишком сладкой и приятной, слишком желанной, слишком привычной…       Повинуясь порыву, Саске осторожно разворачивается, не расцепляя своеобразных объятий и изящным движением укладывая кисти на чужие плечи. Сантиметр в сантиметр, изгиб к изгибу — они плавно покачиваются на паркете, словно забыв о шипящих на сковородке креветках, о ждущей их бутылке вина, о масле на щеке, о времени, которое словно исчезло для них двоих… Как самая классная парочка на медляке на балу — они сверлили друг друга влюблёнными взглядами, и нежность сковывала сердца, грела руки и просачивалась в расширившиеся из-за полумрака зрачки. Немой диалог тел, глаз, переплетающегося дыхания. То самое единение, о котором пишут книги и о котором так наивно мечтают юные школьницы…       Несколько миллиметров до соприкосновения губ, но парни словно специально оттягивают момент, уворачиваясь, ускользая, проходясь мягкой шершавой плотью по щеке или линии челюсти, целуя в самых уголок, но так и не добираясь до главной цели. Наруто хочется смеяться, но он лишь улыбается и целует почти прозрачные веки.       Раз-два-три, раз-два-три…       Неспешный темп любительского вальса, но такое чувство, будто они на свадебном танце. Неплохая перспектива, кстати… Может, когда в руках будет корочка диплома, то махнуть в ювелирный…?       Наруто оглаживает кисти, обтянутые бархатной кожей, словно уже примерял, каким будет обручальное кольцо.       Учиха смеётся, словно читая его мысли, и сжимает его руки в ответ, поведя кончиком носа по изгибу шеи и прикрывая свои колдовские глаза. Через несколько движений он плавно уводит их к столу и вынуждает сесть за него, игриво щёлкая по носу и ускользая из рук к плите. Узумаки по инерции протягивает руки, успевая ухватить ощущение гладкой ткани под подушечками пальцев, и, чтобы унять нетерпение, устраивается локтём на столе, с влюблённой нежностью наблюдая за неспешными пластичными движениями парня, любуясь его ласково очерченной светом вытяжки фигурой, как всегда беспорядочно растрепавшимися прядями волос…       Вкус еды кажется эфемерным и неважным, пусть и его причудливые нотки, переплетающиеся с приятно обжигающим горло алкоголем, отзываются наслаждением. Чуть солоноватое мясо креветок, вино, чарующая, самая нужная и важная компания на всём свете.       Наруто не может не улыбаться, и радостное повизгивание зверя заглушает негромкий лязг приборов о тарелки. Он не может оторвать глаз, его ласковый, почти маниакальный взор чуть ли не обволакивает чужую фигуру, впитывая каждую чёрточку, но, казалось бы, не замечая некоторых несостыковок, которые кололи бы сердце ассоциациями, воспоминаниями… Что это за странное чувство.?       Саске вдруг поднял до этого держащийся на тарелке взгляд, смотря мерцающими в полумраке угольными глазами.       — Знаешь, Наруто… — неспешно начал он, отложив вилку и сцепив пальцы замком, устраивая на них подбородок. — Недавно пары посетил один прогульщик… Мы все так удивились, когда увидели его. Он поступил по блату, и знает о красках не больше, чем первоклассник, рисующий школьной акварелью. Словом — не художник.       Учиха, до этого непрерывно смотрящий на партнёра, прикрыл глаза и чуть наклонил голову. Его речь была размеренной, спокойной, вкрадчивой — такой, какой обычно и была. Однако было в ней… Что-то затаённое. Нечто, что несколько насторожило, как настораживает высокая шелестящая трава, в которой боишься увидеть змею, готовую вонзить клыки в оголённую плоть щиколоток.       — Но стоит отдать ему должное, первое время он пытался. Пусть и впервые держал в руках масло — он пытался. У него даже что-то получилось… Однако с его вечными прогулами… Как ты думаешь, что произошло? — Наруто пожал плечами, а Саске продолжил, ибо это был риторический вопрос. — Его работа высохла. Окончательно. Он пришёл и пытался что-то сделать с ней, пытался как-то исправить. Спрашивал: «дайте кто-нибудь растворитель, дайте!». Верил, что если полить холст «волшебной жижей», то краска оживёт и снова будет послушна, податлива.       Саске приоткрыл глаза и холодно прищурился.       — Как мне стоило объяснить этому человеку, что краски высыхают? Что рано или поздно, как бы ты не мазал их, не питал, не закрывал плёнкой, держал влажность воздуха и темноту — они всё равно засохнут.       Наруто почувствовал, как по спине пробежался неприятный холодок, когда этот чёрные радужки уставились на него. Холодно, мертво и надменно.       — Как мне объяснить? Как мне объяснить тебе, что как бы ты ни пытался, ложь не вечна, Наруто?       Тук-тук.       Тук-тук.       Тук-тук…       Лицо окаменело, и Узумаки, понимая, что губы едва слушаются его, спокойно спросил:       — Ты о чём?       Учиха сощурился ещё сильнее, и его глаза неестественно блеснули.       — Опять двадцать пять… Ты такая бестолочь…       Саске устало и зло вздохнул, убирая руки от подбородка и подцепив вилку пальцами. Кап. Кап-кап.       С металла столового прибора на белую тарелку капнули вишнёвые капли, размазываясь от малейших движений. Бурая сеточка крови оплетала кисти, стекая со вспоротых, раздробленных запястий.       .....ни один маляр не соскребёт эти ошмётки.....       — Ирука-сенсей так ничему и не научил тебя, да? Ложь, ложь, ложь… Ты ведь знаешь, как она коварна, как она зла, как она недолговечна… Ты ведь знаешь, как Саске ненавидит ложь. Почему ты врёшь ему, Наруто-кун?       Борясь с внутренней дрожью, Наруто моргает, однако теперь перед ним сидит не Саске.       Итачи вглядывается в него мутной от посмертной поволоки радужкой, белки красные от полопавшихся капилляров. Он держит вилку, и на руке проглядывает трупное пятно. Узумаки почти что чувствует этот сладковатый запах гнили, но всё равно не может оторвать взгляда широко распахнутых от ужаса глаз. Что… Что происходит.?       Старший Учиха моргает, выражая непонимание:       — Что? Я как-то не так выгляжу?       Он поднимает вторую руку и, как слепой, шарит по груди, плечам, ключицам, а после обхватывая подушечками обвисшую порванную верёвку на шее, от следа которой расползся уродливый фиолетовый синяк с кровоподтёками. Цокнул языком.       — Ах, некрасиво вышло…       Однако вопреки словам Итачи лишь небрежно откидывает кончик верёвки за плечо, вынуждая крепкое плетение на мгновение пройтись по коже и стереть, лопнуть налившуюся кровавую мозоль. Узумаки передёрнуло от отвращения, но собеседник, казалось, не обратил на это ни малейшего внимания, широко расставив пальцы и соприкоснувшись их подушечками на обеих руках, словно босс мафии, ещё и закинув одну ногу на другую. Мелко дрогнул свет единственной лампочки, и одновременно с этим ухмылка тронула обескровленные губы повешенного.       — Впрочем, не некрасивее, чем сделал ты, поступив столь безумно и… эгоистично. Разве я неправ, Наруто-кун?       А у Наруто-куна словно язык отсох, и он лишь судорожно помотал головой: нет, нет, нет, это совсем не так…       Итачи ухмыльнулся шире, и из лопнувшего уголка губ брызнула капля крови, что мелкой прожилкой потекла меж зубов.       — Лжееец…       Сладко, будто смакуя, протянул он, и вдруг любая улыбка пропала с его лица. Моргнула лампа, отразившись матовым блеском в оледеневших глазах, и на секунду Наруто почувствовал себя добычей своего Зверя. Учиха упёрся ладонями в подлокотники и, не успел Узумаки опомниться, оказался вплотную к его лицу, опалив холодным дыханием и вонью гниющего тела.       — Лжец, лжец, лжец, лжец, лжец… А может.? — он деревянными от трупного окоченения пальцами пробежался по чужой щеке, пристально и пугающе вглядываясь в синие и пустые от страха радужки. — А может у тебя ещё есть шанс исправиться.? Плохой мальчик ведь может извиниться, пока не поздно, да? — затараторил он, то кусая, то отпуская свои губы, словно псих, не знающий: говорить ему или молчать. — пока ты дрыхнешь здесь в своих мечтах, твоя реальность крошится на куски, она ускользает от тебя секунда за секундой, шаг за шагом… Проснись и беги, и, быть может, ты успеешь… Успеешь? Успеешь… А может и нет. Саске не простит тебе твою ложь, она сломает его, она разобьёт его мёртвое сердце, но если ты скажешь раньше, чем он сдерёт ткань с зеркала, чем он увидит себя, почувствует остановившийся пульс и мелкий удар тока за ушами… Успеешь спасти моего маленького братика, как не успел спасти меня.? Или не захотел.? Ох как много порой решают слова, как много решает молчание… Не находишь?       И стоило лампе вновь моргнуть, как белая холодная рука стальной хваткой схватила его за горло, вдавливая кадык в гортань и перекрывая доступ кислороду. На мгновение забившемуся в судороге парню показалось, что это сжимает не рука, а крепкая, тугая вязь канатной верёвки…       — Проснись, проснись, проснись, проснись…       Шипело со всех сторон, как поломанное радио, плевалось, искрилась перегоревшая лампа, оглушительно треснули стёкла окна и бутылка, и комната, комната, комната… Треснула, раскололась, исчезла, съёжилась и заскрипела, за доли секунды складываясь как карточный домик.       Парализовал страх, что если он сейчас же не закроет глаза, то его сплющит вместе с кухней, и — кто знает — возможно лишь потому, что успел, он рывком распахнул их уже в другом мире, в их комнате, на их кровати, на сбитом одеяле с промокшими от пота вставшими дыбом волосами.