И треснет камень под порывом ветра

Больно. Очень больно. Дикон лежит на чем-то холодном… на каменной плите. Вокруг темно, но можно разглядеть рядом, почти перед глазами свое имя, высеченное на камне. Ричард Окделл, граф Горик. Он уже не граф. Отец погиб, давно, он герцог теперь… Нет. Надора больше нет, он его не защитил, он не справился. Имя обретает цвет, наливается темно-красным, и еще ниже — девиз. Когда он был маленький, то ездил с отцом в Горик. Там висел красивый гербовый щит, с золоченым плющом, обвивающим воздетый меч. «Смотри и помни, Дикон, — говорил отец. — Смотри и помни: Окделлы никогда не отступали от своих клятв, чего бы им это не стоило». А Дикон — забыл. На щите было выведено: «Верен!» «Кому ты был верен?» — спрашивает темнота вокруг. Ричард смотрит, как расползается багровый по черной плите. Багровое и черное, его родовые цвета. Он был верен Талигойе! Верен своему истинному королю! Он никогда не отступал от этого. Темнота не смеется, только камень под щекой становится холоднее. Ему не нравятся мысли Дикона. «Ты давал три клятвы, и все нарушил». Алый перстень и алая кровь на кинжале. Неправда, он не нарушил клятвы своему королю! Он… «Кому ты был нужен?» …мать смотрит на него холодными глазами, требует: «Отомсти!». Кансильер улыбается мягко: «Ты сын Эгмонта». Королева касается его руки: «Ты так похож на отца!». Альдо раз за разом повторяет, что Дикон эорий, но словно не слышит… Его использовали, а он это позволял. С самого начала. «Меньше оруженосца мне нужен только духовник». «Идите или оставайтесь». Никому. Он не нужен никому. «Тогда зачем тебе дан шанс?» Багровое растекается по плите. «Это кровь, — отрешенно думает Дикон, — то чудовище меня ранило… Нет, в меня стреляли и я упал. Поэтому так больно». В руке зажато что-то теплое. У Дикона получается чуть повернуть голову, отзывающуюся ослепительной болью, и раскрыть ладонь. Черная ройя едва светится в темноте. Откуда она?.. «Ты ее недостоин». Ниже кровь наполняет высеченный на плите герб. Дикон закрывает глаза и вспоминает, как улыбался отец, поднимая его, чтобы он смог коснуться рукояти меча. «Я недостоин». —…вот скажи мне, чего тебя сюда понесло? — Решил проведать старого знакомца. Я знаешь ли, бываю сентиментален. Где-то скрипит тяжелая дверь, глухо отдаются в камне шаги. Замирают. — Рокэ, ты это видишь? — Да, и уже сожалею, что поддался порыву. Звонко бьется о камень стекло, шаги становятся ближе. Дикона вздергивают с камня за шкирку, как слепого котенка, и на мгновение он действительно слепнет и глохнет заодно. Все что остается — боль, молнией прозающая тело. —…раз за разом падаете на мою голову и пытаетесь драматично умереть? — рычит…эр Рокэ? нет, ему нечего здесь делать. — Умеет же ваш предок настоять на своем! Еще один рывок, оглушающий болью — его взваливают на плечо. — Рокэ, ты в своем уме? Ты собрался его спасать? — Лучше я не буду проверять, в какой ситуации это наказание снова попадется мне на пути. А теперь ступай и найди лекаря, хоть какого-то! Его несут, кажется, взваливают на лошадь. Дикон ничего не видит и не желает понимать. Боль помогает, не дает задуматься, не дает узнать. Дикон только крепко сжимает кулак с ройей — почему-то потерять ее страшнее, чем умереть. — Я не знаю, что смогу сделать, раны слишком тяжелые… — Если он умрет, я с вас голову сниму. Марсель, пошлите за моими людьми. Дикон не понимает, где он, чем его поят, кто переворачивает его, чей голос, злой и отчаянный, говорит: —…даже не думайте терять сознание, юноша! Но боль слабнет, закрываются глаза, которые он, оказывается, все это время держал открытыми. У него ничего не осталось. Он сам все растратил и уничтожил. Даже его верность не имела значения — она оказалась растоптана. Небо над головой багровое, к нему тянутся черные колонны, узор на которых стерло время и ветер. Завороженный Дикон делает шаг, не опуская взгляда. Нога проваливается в пустоту, Дикон охает, летит вперед, наконец-то замечая ступеньки… Его ловят, смеются так заливисто, что краска приливает к лицу. Дикон отшатывается, одергивает колет и мрачно смотрит на поймавшего его человека. …он впервые видит старого кэналлийца. Он высок, сухопар и смугл, лицо его изрезано морщинами, особенно заметными сейчас, когда он хохочет, уперев руки в бока. Длинные волосы не серые, как кажется сначала, все еще черные, просто серебра куда как больше. И глаза — глаза синие и пронзительные, как у эра Рокэ. Он щурится, осматривая Дикона, все еще улыбается, когда говорит с нежностью и грустью: — И правда чем-то похож. Дикон открывает рот, закрывает, не в силах подобрать слова, не в силах даже понять, что хочет спросить. Кэналлиец — Алва, точно Алва! — требовательно протягивает руку, и не подчинится нельзя. Дикон все еще крепко сжимает кулак, и тонкие узловатые пальцы накрывают его. — Хорошо, — говорит твердо. Смотрит в глаза: — Мы дали все, что могли. Дальше выбирать вам. — Кто вы? — все-таки спрашивает Дикон, и Алва усмехается. — Друг твоего тезки. А теперь — прочь. Дикон судорожно вдыхает, крепче сжимает кулак и с облегчением чувствует острые грани камня. Перед глазами все еще мутно, и голоса доносятся словно издалека. —…лубки не снимать минимум месяц, но я не гарантирую, что все кости срастутся как надо. Повязку нужно будет сменить послезавтра, и будем надеяться, что нагноения не будет. К тому же он сильно ударился головой, я не могу предсказать последствия. — Благодарю вас, мэтр, — этот скучающий и надменный голос, как Дикон мог его не узнать? — За дверью стоит офицер, заберете у него причитающееся вам. — Я думал, оплатой будет возможность сохранить голову, — отвечают ему иронично. — Ну что вы, я просто не обозначил вторую часть условий. Не имею привычки оставлять хорошую работу без достойной оплаты. Дикон не знает, чего ему хочется больше — посмотреть на эра или отвернуться. Поэтому он просто закрывает глаза, слушая, как закрывается дверь за мэтром и поскрипывают доски под шагами. Шелестит отодвигаемый балдахин, чуть вздрагивает постель, когда эр опускается на ее край. — Видимо, Окделлы — это мое второе проклятье, — говорит он, ни к кому не обращаясь. — Знали бы вы, юноша, как вы мне надоели. Холодная рука треплет его за волосы. — Прекращайте делать вид, что еще не очнулись.