И треснет камень под порывом ветра

Открывать глаза совсем не хочется. Двигаться не хочется тем более, но он всё-таки пытается отодвинуться от легшей на подушку руки. Его тут же перехватывают за плечи, вжимая в постель. — Не дергайтесь. Вы сейчас больше похожи на переломанную куклу, чем на человека. Дикон щурится так, что перед глазами начинают плясать белые пятна. — Зачем вы меня спасли? — ему хочется кричать, но выходит только хриплый шепот. — А вы желали умереть на могиле своего предка? — иронично спрашивает эр. Это простой вопрос, и Дикон отвечает не задумываясь: — Да. Эр Рокэ что-то зло говорит на кэналлийском, но отпускает, и это хорошо. Хочется уснуть, снова оказаться под багровым небом и не чувствовать боли, ни снаружи, ни внутри. Или хотя бы внутри. Пока он бодрствует, есть воспоминания, и от них сжимается сердце, словно его пытаются раздавить камни. Даже его стихия ненавидит Дикона. Зачем ему быть? — Не сметь уходить, юноша! — ладонь эра снова ложится ему на лоб. — Мне осточертело вас вытаскивать, не усложняйте мне задачу! — Меня все равно казнят, — равнодушно говорит Дикон сквозь накатывающий сон. Зачем эр его мучит? — Я пытался отравить вас, помогал Альдо, убил королеву. — Поразительная память, юноша. А умения думать головой вы так и не обрели. — Я должен быть мертв, — уверенно отвечает Дикон. — Для всего мира вы и мертвы. Угомонитесь и откройте наконец глаза! Дикон не хочет смотреть на эра, не хочет быть с ним, это невозможно, невыносимо больно. — Я предал вас трижды. Я никогда не был вам нужен. Зачем вы снова?.. — дыхания не хватает, и Дикон закусывает губу, надеясь, что одна боль заглушит другую, но даже на это у него не хватает сил. Эр отстраняется. Молчит. Он сам не знает ответ, так зачем?.. — Один весьма настойчивый человек очень не хотел, чтобы род Повелителей Скал пресекся, — отвечает наконец. — Считайте, что я исполняю его волю. — Надора больше нет, — отвечает Дикон. — Скалы меня презирают. Я больше не Повелитель. Я никто. — Юноша, прекратите драматизировать! — Прекратите меня поучать! — Кто-то же должен. У друзей вашего отца вышло не слишком удачно, — ядовито говорит эр Рокэ. Очень хочется его ударить, но он прав, он во всем был прав, и это невыносимо, несправедливо… Справедливости нет. В этом он тоже не ошибся. Его семья, его дом, его земля не должны были отвечать за него. Он даже не знает, за что они погибли! Да, он нарушил клятву оруженосца, он забыл, что клялся Катари, но клятву крови он не нарушал! …но разве то, что с ним стало, несправедливо? — Плакать и вовсе необязательно. Дикон позорно всхлипывает и пытается отвернуться, но ему даже этого не дают. Эр Рокэ ловит его за подбородок, удерживая. Как отвратительно быть слабым! — Я уже велел вам не дергаться! У вас голова похожа на расколотый орех. Угомонитесь и лежите спокойно. И реветь вам сейчас тоже вредно. Успокойтесь и хоть раз просто примите последствия своих поступков. …выходит, смерть не является достаточным наказанием? Ему придется терпеть… все это? — Отпустите меня в Надор, — тихо просит Дикон. Он знает, он видел, что не найдет там ничего, но если ему еще есть за что цепляться, то только за это. — Похвальный порыв, но в таком состоянии вы не доберетесь даже до уборной. Слезы текут по щекам, Дикон уже не пытается их сдерживать. Эр вздыхает, его пальцы проходятся по щекам. — Какой вы, в сущности, все еще мальчишка. Горло перехватывает, Дикон с всхлипом пытается вздохнуть, и слезы никак не выходит остановить. Ему хочется вцепиться в одеяло, перевернуться, спрятать лицо в подушку, но он не может. Он рыдает, взахлеб, как ребенок, как рыдал после того, как ему привезли кинжал и герцогскую цепь, и стало понятно, что отец не вернется, и все хорошее, что было в жизни, закончилось, закончилось необратимо. Эр Рокэ придерживает его за плечи, но молчит. Почему он? Почему он все еще здесь, спасает, заботится, почему он не сделал этого раньше, когда Дикон еще не натворил так много неправильного и необратимого. У него ничего не осталось, и он ничего не заслуживает, и рук, утирающих слезы, и этого непривычно мягкого голоса. Он сильнее стискивает кулак, но ройя больше не греет, и хочется вышвырнуть ее прочь, отказаться от этого незаслуженного спасения. Но Дикон не может, и просто плачет, пока не приходит спасительная, тихая и холодная пустота. — Кровь смывает любые проступки, — говорит усталый мужчина. Он сидит под фамильной скалой, привалившись затылком к камню, русый и широкоплечий, с тяжелым мечом на коленях. Рядом дремлет черный волкодав, время от времени дергая ухом. Дикон смотрит на них, не в силах пошевелиться. Почему-то хочется подбежать, упасть рядом, уткнуться лицом в грудь — так, как прибегал к отцу после ночных кошмаров. Но это не отец, как бы не были похожи грустные глаза и скупая улыбка. Воздух вокруг вязкий, словно вода, и не дает даже поднять руку. — Наша слабость в чести и памяти. За честью очень легко спрятаться, но и трактовать ее можно по-разному. Она искажает память. Мужчина смотрит в лицо Дикона, без осуждения, только с глубокой, глухой печалью. — Я оставил вам дурное наследство — ошибки, кровь и верность идеалам. Он поднимается, подходит ближе. На его шее — герцогская цепь, на его поясе — знакомый кинжал. — Слова могут лгать, поступки можно трактовать ошибочно. Но нельзя закрывать глаза и молчать. Все ошибаются, но история не должна ходить по кругу. Его тяжелая рука ложится на плечо Дикона, и все начинает тускнеть, расплываться. — Слушай, думай, и не торопись судить. — Юноша, сколько раз мне еще ловить вас на пороге смерти?! — эр Рокэ сжимает плечо так, что Дикон не может сдержать стон. Рука тут же исчезает, раздается тяжелый обреченный вздох. Дикон медлит, прежде чем открыть глаза. Эр как раз с силой проводит ладонями по векам, и видно, как сильно он осунулся, и какие глубокие тени залегли под его глазами. — Вы не спали? — спрашивает Дикон тихо. — Вас приходится сторожить сутками, юноша, — огрызается эр Рокэ. Но почему-то это не задевает. Не важно, из-за чего эр сидит на его постели, не решаясь заснуть, потому что обещал кому-то не дать Дикону умереть, или потому что просто не хочет проигрывать смерти ли, упрямству ли бывшего оруженосца. Главное — он здесь. От этого невыносимо больно, но Дикон терпит. Он неловко дергает рукой, не примотанной к телу, касается тонкой ладони. — Я не усну, — обещает серьезно. — И постараюсь не умирать, если вам это нужно. Эр Рокэ смотрит на него так, словно в первый раз видит. Отнимает руку, но только для того, чтобы опустить ее на лоб Дикона. — Лихорадки у вас нет, — тянет задумчиво. — И подменить вас не могли. Откуда столько здравого смысла, юноша? — Мне снились люди… — Поразительно. — Дайте мне договорить! — возмущается Дикон. — Вы же сами спросили. Если это не важно, я могу молчать. Он облизывает пересохшие губы, и эр мрачнеет, тянется за водой. Аккуратно, словно она может треснуть, как переспевшая дыня, приподнимает голову Дикона, помогает напиться. — Рассказывайте, юноша, — говорит серьезно, отставляя стакан. — В первый раз мне снился старый кэналлиец, — Дикон спотыкается, продолжает скомкано: — Он сказал, что был другом моего тезки, но я не очень понял… Он говорил, что они дали все, что могли, и теперь выбирать нам. Рокэ запускает руку в волосы, шипит: — Да уж не без этого. Кто еще? Дикон хмурится: эр точно понимает больше него, но рассказывать явно не хочет. Ну и пусть. — А сейчас мне снился… Я думаю, это был святой Алан, — почему-то говорить это неловко, особенно когда эр смотрит так пронзительно и сердито. — И что вам сказал сей достойный предок? — интересуется ядовито. — Что все совершают ошибки, — огрызается Дикон, но тут же вздыхает: — А еще, что вы были правы. Брови эра удивленно взлетают. — Прям так и сказал? — уточняет со смехом. — Не так. «Наша слабость в чести и памяти», — процитировал Дикон. — Потому что представления о чести искажают память. — Окделлы таят множество сюрпризов, — тянет эр Рокэ, но за привычной насмешкой прячется что-то еще, чему Дикон не может подобрать определения. — Что-то еще? Или это откровение вас потрясло, и вы решили, что не можете жить с такой правдой? — Вы снова издеваетесь, — вздыхает Дикон. — Я никогда не мог вас понять, потому что вы говорили одно, а делали совсем другое. И мне все объясняли не так, неправильно, и я путался все больше… — Конечно, это я во всем виноват, — соглашается эр охотно. Дикон закрывает глаза. Выпаливает скороговоркой, чтобы не дать себя перебить: — Эр Алан сказал, что история не должна ходить по кругу, и чтобы я слушал и не торопился судить! Про «думать» он упоминать не стал, прекрасно знает, что тогда эр ответит: «Этому вы точно не научитесь», — и проигнорирует все остальное. — И вы решили ради разнообразия послушать? — хмыкает эр Рокэ. Дикон пытается кивнуть, забыв, что ладонь эра все лежит на его лбу, и тот моментально пресекает любые попытки дергать головой. — Вам неплохо научиться еще и запоминать, — говорит он сердито. — А обезболивающую настойку я вам больше не дам, вы от нее становитесь слишком подвижным, и каждый раз норовите сбежать в эти ваши сны с концами. Он снова закрывает глаза ладонями, и Дикон обещает второй раз: — Я не засну. Отдохните. — Вам слова не давали, — ворчит эр Рокэ. — Но раз вы так настаиваете… И, не дожидаясь ответа, вытягивается на краю диконовой постели. И, кажется, засыпает мгновенно — Дикон не может повернуть голову, чтобы посмотреть, но слышит дыхание. Он думает, что вот так не уснет долго. И начинает думать.