Запасной

Они танцуют под Марка Кнопфлера. Их любимую песню. Глаза Гордо блаженно прикрыты, на губах светится едва заметная улыбка. Гордон переместил ладони на бедра своего второго Я, и улыбка стала шире. Как же приятно видеть себя — его — счастливым, свободным и спокойным. Краски были слишком яркими, как порой бывает во снах. Глаза Гордо под ресницами безупречно зеленые, точь-в-точь трава, пронизанная солнцем. Гордону хочется покрывать его лицо поцелуями, медленно, так же медленно, как прокручивается музыка в голове. Губы нежно прижимаются к теплому веку, скользят по дрожащей кромке ресниц, прослеживают формы носа, очерчивают скулу. Нетерпеливый поцелуй Гордо становится главным аккордом в этой симфонии бархатистой кожи, сладостно звенящим и пронзительно-печальным. Гордон Фримен не мог вспомнить, почему испытывал грусть. Но он быстро забыл о ней, когда Гордо повалил его на кровать. Мягкую, большую кровать с чистым, ароматным, шелковистым бельем. Руки Гордо ведут его, словно изгибы русла реки, и Гордону хочется ручейком стекать по его поджарому телу, журча и лаская. Он давным-давно не испытывал подобную нежность, и она больше не пугала его, напротив, хотелось с головой ей отдаться. Все его чувства, похороненные под пеплом неизлечимой боли и безнадеги вдруг разом расцвели в калейдоскопе этих прекрасных глаз и ударили его в самое сердце. Линии шеи, кадык, ключицы. Гордон продолжает задыхаться от того, что растет внутри, не спрашивая разрешения. Он дрожит от того, как Гордо забирается пальцами ему в волосы, направляя его к выступу соска. На цвет он как темный шоколад, а на вкус как соленая карамель. Сначала изнежив, заиграв чувствительный комочек своим языком, он дразнит его бородой и усами, вырывая из Гордо тихие звуки, полные истомы. Он стонет еще громче, когда язык Фримена пересекает равнину его живота, ныряя в душистые травы лобка. Член мужчины подрагивает от дыхания Гордона-старшего, и он стонет сам, беспомощно-страстно, когда он входит в его рот, оставляя жаркую кислинку на языке. Гордон подается навстречу этому вкусу еще и еще, закрывая глаза. Он всхлипывает, как от нехватки воздуха, когда его лишают этой воинственной твердости и прижимают к чему-то уязвимому и сокровенному, что хочется холить и лелеять, любить и ласкать до потери пульса. Гордон проводит языком от его копчика до самых яичек, слыша хриплый, звучный вздох: — Гордон… Губы Фримена сосредоточенно и бережно исследуют маленький горячий анус, целуют, посасывают. Все мысли втягиваются в какую-то черную воронку, стоит его длинным пальцам проникнуть в его рот и после войти в расслабленную дырочку… У Гордона перехватывает дыхание от того, с каким чувственным наслаждением Гордо удовлетворяет себя. Фримен подобострастно увлажняет его пальцы своим языком, приглашая нырнуть вглубь, зачерпнуть слюны, и снова в себя, и обратно… У него вырывается сдавленный рык: Гордо быстро трахает его рот двумя пальцами, а затем себя, с мучительно-зовущими стонами, и Фримена кроет от этого неимоверно, секунда, и он наверху, секунда, и он внутри, секунда, и они неразделимы… — Гордон. Гордон! — Что такое? — вздрогнул Фримен. — Ты так мычал во сне, — тон Аликс был извиняющимся. — Я подумала, что тебе снится нечто ужасное. Гордон Фримен сделал очень, очень долгий выдох. Поезд поворачивал, так что сквозь пожухлые деревца он мог видеть гудящую от напряжения Цитадель, небо над ней превратилось в не поддающуюся описанию кашу. Совсем скоро дестабилизированное ядро разнесет ее в клочья, но Фримен не испытывал радости по этому поводу. Его душу обуяла странная пустота. Не говоря ни слова, Аликс приобняла его, и Гордон — теперь в единственном экземпляре — благодарно устроил голову на ее плече, считая стук колес. Без второй половинки он казался себе неполноценным, больным. А может, так было всегда, просто лишь сейчас он смог почувствовать эту зияющую рану в груди? Заметив свое отражение в стекле, Фримен зажмурился, погружаясь в агонию воспоминаний. Портальная установка — и, он надеялся, Брин вместе с ней — взорвалась, время застыло. Джи-Мен что-то говорит ему, а Гордон не слушает. Он ищет глазами Гордо, но не может найти. Во время эвакуации из Сити Семнадцать Фримен поймал первого попавшегося вортигонта за руку: — Мы были в отношениях всего день! — орал Гордон на него, — один гребаный день! Что вы с ним сделали?! На что тот терпеливо отвечал: — Вернули туда, где ему место… Нить Ворта расщепилась и прошла сквозь самое себя… Мы не могли это так оставить, Фри-Мен… Это могло привести к новым катаклизмам и разрывам в тканях миров… Гордон снес бы этой сраной гаргулье голову, просто раздавил бы, как гнилой орех, если бы не Аликс, что отчаянно тянула его за руку. Они с двойником даже толком не попрощались, потому что никто не понимал, что происходит — взрыв, Джи-Мен, кольцо из вортигонтов, исполняющих какую-то странную песнь. — Он всегда будет частью тебя, — тихо протянул инопланетянин ему вслед, - между вами нет расстояния. Глаза Гордона защипало, и он зарылся лицом в плечо Аликс. Какая горькая ирония: вортигонты однажды спасли его жизнь, чтобы потом забрать то, что ему дорого. — Как ты думаешь, что бы он сказал на прощание? - прохрипел Фримен, не узнавая своего собственного голоса. — Что ты сильный, — Аликс погладила его по волосам. — И что ты непременно закончишь начатое. Гордон сглотнул, пытаясь избавиться от гадкого чувства удушья: — Спасибо тебе, Ал. За все. *** Спустя сутки им удалось закрыть суперпортал, разверзшийся в результате портальной бури над Цитаделью. Осталось немного драгоценных часов отдыха перед отлетом за полярный круг — на поиски утерянного корабля, принадлежавшего давным-давно канувшей в Лету корпорации Aperture Science. — Несколько лет назад один мудрый вортигонт намекнул, что мне нужно следовать за полярной звездой, — задумчиво произнесла Аликс, ковыряя тушенку из неприкосновенных запасов Белой Рощи, — Правда, он также сообщил, что мой отец мертв… короче, вортигонтщина какая-то. Гордон хотел бы сказать ей, чтобы она при нем никогда больше не упоминала вортигонтов, но не смог. Он не мог ни есть, ни спать, ни разговаривать. Даже костер не грел, и найденная Барни обшарпанная шестиструнка не приносила утешения, хотя пел он довольно-таки неплохо — бархатно, с хрипотцой. Сейчас Калхаун прервался, чтобы опрокинуть стопку Чатки, и Гордон присоединился к нему. Водка обожгла пустой желудок. Фримен прижал закружившуюся голову к старой сосне, слушая, как друг перебирает струны. Он просил Джи-Мена, точно Господа, все исправить, чтобы он уделил ему хотя бы минуту своего внимания. Вслух и мысленно, гневно и смиренно. Но мольбы эти шли в никуда. Big black cloud On a yellow plain. Sure enough it Looks like rain. Packin’ up all our Faith and trust… Me and the wanderlust. Голос Калхауна мягко втекал Фримену в правое ухо. Слева Аликс покачивалась в такт песне. Гордон Фримен плакал.