Эмпатия

      Отдавая Эррору флакон с чернилами, Инк не ожидал, что его позовут так скоро: тогда, когда шарф будет закончен едва ли наполовину, — или что соткаться из краски ему придется среди мелких стеклянных осколков. — И ради чего это варварство? — отбитое горлышко флакона из-под чернил тихо стукнулось о неровность плитки, выстилающей пол в Руинах, и хранитель осторожно отодвинул стекло голой ступней. — Чтобы я — и не воспользовался возможностью повеселиться? Знаешь, как живописно этот твой пузырек разлетелся на куски? — Эррор поприветствовал соперника взмахом руки, и Инк невольно зацепился за нее взглядом, критично осматривая суставы между фалангами. — Как самочувствие? Никаких проблем после лечения? — уточнил он, и разрушитель демонстративно пошевелил пальцами: — Не беспокойся, претензий к твоим порисулькам нет. Продолжу пользоваться услугами вашего отеля, если получу еще путевку, — пошутил он, скрестив руки на груди. — Начнем с месячного абонемента и при необходимости продлим до года, — подмигнул Инк, отразив улыбку на собственном лице и закрепив ее желтой краской. — Кстати! Конфеты на ресепшене тоже могу предоставить, — вспомнил он, со смешком зашарив по карманам; ткнулся в один, прятавший спицы, выскреб из второго пару мятых листов бумаги, выудил оттуда же плитку горького шоколада и наконец протянул ее разрушителю. — Это ты так обещаешь вечную заботу или угрожаешь покалечить? — Эррор принял подарок, даже сквозь упаковку остро пахнущий красным перцем; критично осмотрел ее, обтер о рукав толстовки и поднес ко рту. Инк едва успел поймать секунду, когда шоколад исчез, спеленатый жутковато-синими языками, и разрушитель выплюнул скомканную обертку вперемешку с фольгой.       Черный, коричневый — по капле, из негативной части эмоционального спектра, в рамке из зеленого, так, чтобы создать живой водоворот в грудной клетке и чтобы взгляд застыл, впитывая отторгающе-любопытное воспоминание. Его грудная клетка отчаянно спешно переплавила влитую в нее краску, будто топливо для отвращения-интереса, и между ребрами вновь не осталось темных цветов. Лишь чернила и яркие вспышки эмоций. — А если бы я был смертельно ранен? Ты бы взял меня к себе, в Анти-Пустоту? — легко спросил Инк, выделив из палитры зеленоватую липкость любопытства — и вновь отсеяв из памяти чужую риторику. — Давай начнем с того момента, когда ты будешь смертельно ранен. Я бы хотел на это посмотреть, — отмахнулся Эррор, стерев со скулы след шоколада, и удобнее оперся об осыпающуюся каменной крошкой колонну. — О нет! — Инк драматично поднес руку к черепушке, пряча за лучевой костью очередную задорную улыбку. — Неужели ты не поможешь самому обаятельному из своих врагов, если он вдруг попадет в беду? От кого угодно, но от тебя я такого не ожидал, — он покачал головой, и веселая театральность в его голосе стала совершенно очевидна.       Эррор почти рассмеялся: — Даже не надейся. Единственное твое преимущество перед всеми другими только в том, что ты до сих пор не помер. — И с каких пор способность раз за разом выживать после наших битв не записывают в достижения? Я протестую! — фыркнул Инк, уложив руки на рукоять кисти; ворс разметался по полу, варварски вдавленный в пыль. — Протест отклонен. Ты такая скрытная зараза, что это ничем не компенсируешь, — хмыкнул Эррор, но хранитель, недоуменно наклонив голову, перебил его: — Разве?       Разрушитель пожал плечами: — Будешь спорить? — вытянув руку вперед, он демонстративно четко щелкнул пальцами. Мир вспыхнул серым. Волна, перебравшая локацию по пикселям, пронеслась от его фаланг и прошла сквозь Инка точно так же, как сквозь холодные каменные колонны, не оставив после себя света души в пустой клетке ребер; улыбка Эррора потухла — будто задушили свечной огонек, обняв его ладонями. И с этой своей новой однобокой улыбкой он не уследил, как голос стал горьковатым на слух: — Вот видишь.       Его взгляд блуждающе остановился на ткани, скрывавшей чужую грудину. Столь осязаемой просьбой, что — на рефлексах Инк капнул на язык коричневым — по светлому позвоночнику прошла неприятная, резкая дрожь. — У всех свои недостатки.       Эррор сделал быстрый шаг вперед, и невольная надежда исчезла из его глазниц. — Ты контролируешь себя. Прячешься. Калибруешь магию красками, чтобы — не дай Создатели! — не открыться. Каждую гребаную минуту, — золотые кольца зрачков накалились. — Даже когда тонул — да у тебя мозги должны были работать на чистых инстинктах! И что? Ты и здесь умудрился прятать душу. Остался на своем, хотя нужно было использовать все запасы, чтобы не отбросить коньки, — он засмеялся новой жесткой нотой.       Интерес и страх оплели ребра Инка, противоречиво, но завораживающе, и он остался на месте: — Прости. У меня есть причины, — кисть скользнула к левой ноге. — Но я доверяю тебе. Даже несмотря на это. — Тогда покажи свою гребаную душу, — резко, с отчетливым отпечатком злости.       Хранитель снял ладонь с рукояти Бруми и рассеянно провел пальцами по ребрам, прощупав их сквозь одежду: приятно теплые, с текущей под надкостницей магией. Та закипала вместе с чужими фразами, будя в Инке крохи непотушенного восторга. Эта искренность была прекрасна, пусть энергия у позвоночника и скручивалась панически, почти болезненно. Опустив руку, он ощутил, как по-щенячьи ткнулась в нее мягкая нить. — Прости.       В тон Эррора с рыком ворвалась злость, сжатая у нёба. Струна вцепилась в запястья Инка жгучим укусом, захлестнулась на них и стянула ладони. Глухо, с дробью стука рукоятки, повалилась на пол Бруми, и нить взметнулась — бесцеремонно, будто разрушитель рванул на себя шарнирную куклу. — А может, у тебя и вовсе души нет? — с одной лишь издевкой, в попытке уколоть, обжечь, заставить открыться. — Прямо как у марионетки. И никакой искренности от деревянной башки не добиться, а? — его пальцы сжались в кулак, и нить продавила надкостницу запястий до крови — два красных ободка вокруг белых лучевых костей. Новая команда — руки беспомощно вздернуло вверх и через силу подняло дальше вместе с повисшим на них телом.       Ответив на вперенный в него взгляд, Инк улыбнулся — и легко расслабился в повелевающем давлении нитей, поймав вспышку недоумения в чужих глазах. — А марионетки доверяют своим кукловодам, даже если голова у них выпилена из дерева, — и тихо засмеялся.       Эррор нахмурился. Вновь вгляделся в Инка — затем лишь, чтобы вместо ответов получить полную покорность струнам. Не понимая произошедшее, разрушитель качнул послушное тело соперника в сторону. Уронил его на колени, так что пыль впилась в надкостницу, и вновь поднял на ноги, пробуя предоставленную ему власть.       Хранитель продолжал улыбаться. Он отдавался все более мягким движениям, ощущая, как новые нити стягиваются возле суставов: поддерживают корпус, цепляют ступни, свиваются на руках и направляют голову, крепясь на отростках шейных позвонков. Другое движение — скользящий шаг вперед, каким он обычно тонет в чернильном портале. С носка на пятку, не задерживая стопу в воздухе, в своей манере. И новое — слегка запрокинуть голову, потянуться и пальцами подхватить прямую руку за локоть, разминая кости. И еще одно — крутануться на месте, но не как кукла, подвешенная в шкафчике на крючке, — по-настоящему, очертив круг и неровно, расслабленно поставив ступни рядом.       Когда новый поворот скрыл Эррора и настороженный интерес, отпечатанный в его мимике, Инк просто позволил ему решать за себя. Шаг, шаг — вперед и назад, отведя ладонь в сторону и наклонив корпус. Поворот. Хранитель притушил зрачки, погружаясь в точность — кукловода? — потому что в грудной клетке бесконтрольно забился восторг. Поворот, переступить, вернуться.       Потому что разрушитель чувствовал, и знал, и умел, как вести его, и нити подчинялись ему так же естественно, как теперь — еще и Инк. Это мастерство пленяло.       Перекатиться с пятки на носок. Медленно. — Ты танцуешь мной? — очнувшись от своих гипнотических мыслей, угадал Инк. Он зажег зрачки и дождался, пока новый виток неспешного ритма позволит им с Эррором встретиться глазами. Очертания желтых колец в глазницах стали мягче, и в чужой улыбке обосновалась уверенность — и больше он не умел прочесть. Расслабленно выдохнув, хранитель затушил зрачки вновь и растворил себя.       Немного быстрее на еще одном витке, снова замедлиться. Влить в танец движения рук, первостепенно ощущая даваемое струнами направление и лишь потом — собственные краски. Эррор управлял им не хуже склянок из органайзера, и происходящее воспринималось скорее новой эмоцией, чем-то, что проходит сквозь костный мозг и по прядям разбирает магию, вплавляясь в нее. С настойчивостью, о которой он только знал, но которую не испытывал на себе, потому как для этого пришлось бы воспротивиться — а Инк просто танцевал, ведомый нитями.       Он не слышит ветра и не слышит, как осыпается со сводов Руин каменная крошка. И, конечно, он не слышит никакой музыки: она просто есть в том, как двигаются нити. И мелодия эта осторожно затухает, когда струны по одной оставляют его кости — оставляют их пустыми, потому что на секунду в нем воскресает панический страх остаться неживым, будто в последнюю секунду до того, как потерять ведущие его тело эмоции. Инк не находит в себе сил удержаться на ногах, и струны осторожно опускают его на колени. — Вау.       Они посмотрели друг на друга. Молча. Потому только, что им требовалось время, чтобы взгляды обрели осознанность и чтобы они сами перестали ощущать себя… Просто ощущать, пожалуй. Как в трансе, Инк скользнул взглядом по своим запястьям с браслетами из глубоких порезов. Покачнувшись, медленно поднялся на ноги. — Значит, бой? — он с усилием заставил себя поднять кисть с гранитного пола.       И ответ — с паузой, немного хрипло: — Да, верно. Бой.

* * *

      Они вновь совершенно измотали друг друга в сражении.       Когда Инк воплотил свое тело во вселенной Сая, зрачки в его глазницах зажглись устало-тускло. Босые ступни коснулись гладкой плитки, и он привычно потянулся к желтому флакончику, поднес его ко рту — но ощутил только прохладу стекла и, осмотрев бутылек сквозь белый свет лабораторных ламп, понял, что тот уже пуст. Обвел взглядом органайзер: на дне одного пузырька еще плескался черный, остался почти полным серый цвет; все остальные опустели во время битвы, и по паре из них вились тонкие трещины. Подсыхающие пятна красной краски впились в подтяжки комбинезона. Фиолетовая огромной кляксой обосновалась на рукаве. — Сай, звезды, выбирайся сюда! Это было восхитительно, — на выдохе заявил он, проковыляв к столику с электрическим чайником. Тронул его холодный пластик тыльной стороной ладони и щелкнул кнопкой на ручке. Никто не отозвался, так что Инк неторопливо прошествовал к прикрытой двери и побарабанил по ней пальцами, уже входя внутрь.       Чашки Петри, в ряд расставленные на металлической подложке, скрепки для степлера в картонной коробке из-под пирожного, ручки и карандаши, аккуратно рассортированные в органайзере, — неторопливый порядок, исключительный для лаборатории. Даже бюретка стояла ровно, и хранитель, пройдя глубже, привычно огляделся в поиске записок.       Верно — ярко-желтый квадратик бумаги, прилепленный к кружке с подтеками кофе. Сай прибирался в лаборатории тогда только, когда сюжет геноцида не оставлял ему времени ни на какую иную — «полезную», как он любил говорить, — деятельность. Судя по тому, что красная жидкость в пробирках из центрифуги смешалась до однородности, в этом таймлайне Санс планово отошел на отдых уже несколько часов назад. «Если придешь до перезапуска, забери посев. Ничего не открывать, хранить в холоде.»       Инк несколько раз моргнул, чтобы подсветить угасающие зрачки и прояснить затуманенное зрение. Оторвал записку от серого корпуса, перевернул ее и с удовольствием выцепил продолжение: «…так и быть, безешки в шкафчике с круглодонками».       Лениво-сонно Инк подставил стул и достал сверху пакет со сладким, бесцеремонно уронив его на поддон рядом с чашками Петри, и во время спуска чуть не упал сам; уперев прохладный металл в грудную клетку, ухватил край подноса, чтобы приподнять его, и почти вслепую шагнул вперед, растворившись в мягких, липких чернилах.       Значит, в планах на ближайшее будущее вязание и подработка нянькой для очередных подопечных Сая.

* * *

      Инк не был уверен, как стоило обозвать пряжу, которую он использовал: хранитель, довольный собой, слепил несколько темно-синих клубков из краски, создав среднее арифметическое всех ниток для вязания, с которыми встречался за свое существование. Зато спицы и даже схемы — с цветными картинками, на минутку! — у него были самые настоящие. Можно было считать, что процентов на семьдесят связанный им шарф состоял из правильности и профессионализма, и только на тридцать — из глуповатой импровизации.       …да, Инк лелеял мысль продемонстрировать свою работу сколь можно скорее. Фиолетовая краска зудящее тесно стянула его грудную клетку, и у хранителя не осталось сил терпеть.       Обмотать шарф вокруг руки на манер официантского полотенчика из отеля МТТ. После — марш-броском по вселенным в попытках нащупать чужое присутствие и отыскать магию собственного флакончика с чернилами, подаренного Эррору взамен прошлой горсти осколков. Первый заход: Candytale с приторным запахом клубники, киви и апельсиновой газировки, шумная Undernovela, шебутной Underswap с — ох, стоп, геноцидная ветка — и юный Dreamtale. Пусто, пусто, снова ничего — прыжок в Mafiatale, просто по пути, и наконец — безбрежный космос Outertale.       И скала, упирающаяся в глубину неба. И Эррор, сидящий на самом краю. Тихий, в очках, очертивших глазницы красной оправой, со странно потерянным выражением лица. Правый тапок ненадежно примотан к ноге нитями и беспомощно болтается над черной пропастью. Его взгляд слишком сосредоточенно проследил путь падающей звезды — ослепительно белый росчерк среди тягучей темноты, и Инк изобразил на собственном лице восхищенную улыбку.       Глоток желтой краски. Два глотка. Три. И еще глоток розовой, до легкого першения у корня языка.       Шаг вперед, чтобы растечься чернилами и материализоваться ближе к Эррору. — Очередной звездный дождь, да?       Эррор крупно вздрогнул, и тапок, слетев с ноги, спикировал в бездну. — Блядь! Откуда ты тут всплыл? — грудная клетка разрушителя дернулась, и он спешно сморгнул растерянность. — Подготовил тебе подарок. Не рад? — фыркнул он, уперев руку в бок; край шарфа мазнул по земле. — Катись к черту. Я не в настроении для твоих заварушек, — Эррор качнул головой и устало растер висок большим пальцем. — Хотя бы пара часов тишины. О личном пространстве слышал когда-нибудь?       Улыбка Инка не дрогнула, и он, привычно подмигнув, стащил с руки намотанную на нее синюю вязь. Хранитель потратил еще с минуту, чтобы под чужим раздраженным взглядом распутать затянувшиеся на шарфе узлы, выудил из кармана плитку Фелловского шоколада и плюхнул ее сверху на неаккуратный сверток, как печатку. — Ну же! Твой лучший враг связал тебе лучший в твоей жизни шарф. И возвращает шоколадку, которую задолжал за уроки, — подмигнул он, поймав растерянность на лице Эррора, и довольно подал ему аляповатый сверток — часть вязи свесилась вниз.       Разрушитель с вопросом всмотрелся в Инка, будто желая что-то сказать, — возразить? — но все же молча подцепил подарок и потянул его на себя. — Ага, — шарф медленно сполз ему на колени вместе с шоколадкой. — Ясно, — он рассеянно расправил мягкое переплетение нитей на ладонях, не отрывая от него взгляд. — Подарок. Ты хотя бы чему-нибудь научился? Половина петель кривая, — разрушитель пропустил вязание сквозь пальцы, тщательно — слишком, показательно тщательно — ощупывая его. — А этот ряд — вообще ужас какой-то. Мог не фантазировать и просто притащить сладкое, чтобы я не разочаровывался в твоих умениях. В очередной раз. — Значит, мне просто нужно больше уроков. Тариф тот же? — Инк пожал плечами, мысленно перебирая страницы протокола программы — столбики цветного текста между выбеленных его памятью прорех. Эррор прятал взгляд, но черты его лица искривились в отторжении; и все же хранителю совершенно не хотелось трактовать чужую эмоцию так. — В следующий раз оплату можно выдать сладким кофе, — он качнул головой, подпалив обрывок разговора. И замолчал.       Хранитель не позволил неловкости наполнить слова Эррора. Куча стикеров, расклеенных в разных частях папки с протоколами, отзывалась об этом вполне однозначно. «Личное пространство», «Инк, личное пространство», «Т е р п е н и е », «Не забывай о личном пространстве»; на одной из страничек в, Инк помнил точно, разделе интимной близости такая бумажка с предупреждением целомудренно прикрывала иллюстрацию, так что ему пришлось отлепить ее, оставив на прозрачном файлике грязный след от клея. — Значит, — чернила на секунду стянули его тело, когда он перенесся на шаг назад, прочь от Эррора, — буду ждать следующей встречи.       Разрушитель обернулся и наконец поднял взгляд на соперника. Его пальцы все еще едва заметно перебирали петли шарфа, ощупывали их — красно-желтые росчерки тонули в насыщенном синем. — Тебе на прощание помахать? — колко отозвался он, но черты его лица стали мягче, и прежняя резкость, острота перетекли в усталость.       Инк перехватил кисть и, мазнув пыльным ворсом по земле, рассмеялся громче, чем казалось правильным в этом тихом месте — смех разбил студенистую тишину, и его вибрация на пару секунд разрушила шарм тихой планетки. Хранитель дал себе еще минуту, чтобы прочувствовать дрожание желейного молчания вперемешку с желтым, резонирующим в грудной клетке, и внезапно улыбнулся снова, напоследок взглянув на Эррора. — А я, выходит, обманул тебя.       Пальцы разрушителя скользнули по вязи, теряясь в ней. — Что опять? — Я сказал, что оставлю тебя в покое — но мой подарок все еще тут. Выходит, даже когда я уйду, с тобой останется шарф, и ты все равно будешь вспоминать, что я приходил. Как будто я до сих пор где-то неподалеку, — заявил Инк с той же улыбкой.       Эррор тихо фыркнул и закатил глаза. — Вали уже, полудурок.       Новая вибрация смеха, и хранитель шагнул в чернильный мазок. Босая ступня мимолетно ощутила прохладное, липкое прикосновение краски, прежде чем портал перенес его на спинку привычного — уродливого — дивана в цветочек. Удобнее перевесившись через нее, он притушил зрачки и указательным пальцем выдавил на потрепанной желтой замше смайлик — улыбку с двумя точками-глазами.