Эмпатия

      Дудл-Сфера сияет уютным желтым светом, будто детская настольная лампа. Страница 119 — закладка изображает кошачью лапку, и Инк, вчитываясь в новый блок советов, без раздумий касается ее картонной подушечки указательным пальцем. Дает пять — стоп, нет, раз-два-три-четыре — дает четыре, хотя хранителю почему-то казалось, что у котов должно быть пять пальцев. Он думает об этом целых десять секунд, прежде чем вновь погрузиться в текст, соотнося подписи «рис.» 1, 2а и 2б с цветными вставками на следующей странице под огромным заголовком: «Алгоритм сближения, шаблон №8».       Инку нравилось слово «сближение». Он использовал его вместо галочек на листах эмоциональной программы и скручивал из этих букв вопросительные знаки, прежде чем тащить папку к Саю на тяжелом железном подносе, как горячее печенье. А перед этим сам смаковал на языке сладкое тепло.       Продолжая глупую сдобную метафору — вполне ясно, что не только Инк перепекал вражду во влюбленность. Говоря совсем уж наивно, у них с разрушителем была одна пара варежек-прихваток на двоих.       Эррор носил неуклюжий синий шарф и таскал примотанным к поясу пузырек с чернилами. И был всюду среди скетчей Инка. И совсем уж иногда дремал у него на диване, развалившись на желтых подушках. А Инк — черт, он оставался настолько искренним, насколько была способна его вымазанная в краске грудная клетка. Отдавал, что мог: искреннюю шершавость грудины и искреннюю мягкость хрящиков на концах ребер, если угодно.       И всегда отзывался на звон стекла. Сейчас — на высокой, громкой ноте, непривычно четко. Будто звук взвился от кучи осколков и увяз в густой-пустой тишине, пропоров ее. Желатиновые края расступаются, и хранитель чувствует, как легко будет распахнуть портал.       Рыжая лапка-закладка остается брошенной поверх «риса первого», и Инк телепортируется — тут же, с места, удосужившись разве что вскочить на ноги. И теперь его подошвы касаются исковерканной чернилами белизны. — Ни слова, — Эррор, усевшийся на темно-синем пуфике, одернул соперника ровно в тот момент, когда желтый прожег корень языка восторженным вздохом. — Ты позвал меня в свою… — О звезды, заткнись.       Инк засмеялся, затушив в эмоциях собственные слова, и позволил чернилам уцепиться за босую ногу, влившись обратно в ток магии. В чужом жилище можно даже прибраться за собой. На первый раз. — Я рад, — честно констатировал он, наклонился и, тонкой лентой обмотав остатки краски вокруг предплечья, подошел к Эрру. Разрушитель не подвинулся, чтобы освободить на продавленном пуфе местечко у себя под боком, но Инк бессовестного растолкал набивку, заполучив уголок лишь немного в стороне. — Что-то произошло, раз ты удостоил меня такого доверия? — он обвел взглядом бескрайнее белое полотно. Высоко над их головами оно путалось в синих нитях, серыми снежинками опадали вниз пылинки праха. Место, которое Эрр звал домом, — Анти-Пустота — была… пустой. И белой. Инк капнул на язык черным цветом, нахмурился: ему не нравилась суть этого бескрайнего пространства, хотя здесь были они с Эррором — пятнышки краски на палитре под буйно-ярким плетением струн. И их присутствия, пожалуй, даже достаточно, чтобы это место не казалось таким бездушно-пластиковым. — Заманил тебя на свою территорию. Вот, уже готов коварно ухмыляться, — нити спустили им два бумажных стаканчика с красными этикетками, и Эррор обнял ладонью свой. Инк поймал второй и пригубил горький кофе. — Ох уж моя наивность. Постоянно попадаюсь на твои уловки, — согласился он и уютнее разлегся в мягкости пуфика. Сделал еще один глоток, и его взгляд сверкнул в озарении: раз, два, три — обшарить карманы, чтобы найти плитку шоколада не в четвертом из них, но в широком отделе органайзера. — Отдаю должок за первый вязательный урок. Уже сколько раз забывал взять с собой.       Эррор покачал головой будто укоризненно, выцепив шуршащую упаковку из чужих рук, но Инк успел поймать его улыбку прежде, чем разрушитель забил ее шоколадом с перцем и отвратительно завораживающим движением языков.       Хранителю казалось, что где-то он уже видел нечто очень похожее. Эти языки и этот шоколад. Но откуда бы?       Скомканная фольга спикировала в свежий миниатюрный портал. Стало тихо, исключая разве что их с Эррором спокойное дыхание и дурацкое сербанье трубочек для кофе. Легкая улыбка, расслабленная поза, пальцы держат стаканчик аккуратно, без нервозности — откровенно пялясь на соперника, Инк мысленно вычленил критерии «хорошей» и «плохой» молчаливой паузы. Их, определенно, была хорошей. Уютной, пожалуй.       Хранитель сделал глоток очередной вариации на тему симпатии — бирюзовой краски. — Это из-за того, что ты танцевал мной, — заявил он. — …я нарвался на новую порцию бреда, да? — Ты пригласил меня, потому что я доверился тебе тогда. А теперь ты доверился мне, поэтому открыл путь к себе домой… Ну, и опять решил-обмануть-наивного-меня-заманив-своего-кровного-врага-в-ловушку, —перечислил он. — Только второе, — Эррор пожал плечами, сняв со стаканчика крышку, и допил кофе через край. — Ты поступил глупо, позволив мне вести тебя струнами. Очевидно же. — Да. Конечно, — Инк легко согласился, поерзав на пуфе. — Но как ты настолько точно скопировал мои движения? У тебя отвратительное зрение: ты не разберешь даже форму моих зрачков, если я не подползу на расстояние вытянутой руки. Неужели мы действительно сражаемся настолько долго, чтобы ты увидел достаточно?       Эррор со смехом качнул головой. — Даже если ты переоденешься в Блу, или в Фелла, или в любого из этой кучки клонов, я все равно узнаю, что ты — это ты. — Назидательно сказал мне полуслепой скелет, — прокомментировал хранитель, и нить, скользнувшая между его пальцев, выбила из них стаканчик с кофе. Открывшийся под грязной лужицей портал утянул ее в чью-то пыльную кладовку; шипение помех, секунда — они вновь остались тет-а-тет со стерильностью Анти-Пустоты. — Хей, это просто шутка, — Инк отряхнул испятнанные черным руки и вытянулся поперек пуфика, перевесившись через него. — К тому же мне действительно жутко интересно, как ты это сделал, — капля зеленого — и сглотнуть осторожно, чтобы не подавиться даже лежа: подобная нелепость не раз настигала его на родном желтом диване. — Потому что это было восхитительно. Одно из лучших ощущений, какое я помню. — Заявил мне скелет с решетом вместо памяти, — Эррор, довольный, парировал, сложив руки за головой и прикрыв глаза. — В том, как я ощущаю мир, я хорошо знаю, как ощущаешься ты. Твой голос, интонации, смех, текстура надкостницы, то, как ты дышишь и двигаешься; я знаю тебя — и мои нити знают тебя. Думаешь, мне нужно что-то еще? — он сглотнул, будто у него пересохло в горле, но улыбнулся уголком рта.       Одна пара прихваток на двоих. Эмоций в Эрроре хватало на целый поднос, огромный, с горячим запахом выпечки. И этот поднос подтолкнули к Инку, прячась за нарочитой небрежностью.       Хранитель перевернулся на бок, неотрывно глядя на соперника, и в его глазницах, он знал, загорелись звезды. — …когда ты в ярости, у тебя очень прямая осанка. И по тому, как сильно ты хмуришься, можно узнать, притворяешься ты, что зол, или нет. А еще ты улыбаешься по-особому во время сражения, и я каждый раз понимаю, насколько сильно тебе нравятся наши битвы, — на одном дыхании выпалил хранитель.       Желтая краска разносится по телу с легким головокружением, и он спешно, подбито приподнимается, опираясь на локоть: — Я могу показать. Станцуем?       Эррор удивленно хмурится и отзывается, кажется, прежде, чем смысл оформляется в верные слова — потому что в ответе звучит мысленный беспорядок: — Опять?       У Инка в черепушке такой же бардак; и, как законный властитель и создатель этого хаоса, он отвечает с уверенностью: — Во время битв мы танцуем по-другому, — Эррор обеспокоенно дергается, когда осознает, что сказал, и слишком четко сталкивается с тем, что его поняли. — И прошлый раз был другим. И, — он засмеялся, подавившись желтым, — мне нравится и первое, и второе. И, наверное, продолжит нравиться, даже если будет повторяться отмеренную мультивселенной вечность. А этот танец, мне кажется, будет другим. Третьим. Как танцевальный компот.       Поддавшись, Эррор переспрашивает: — То есть битвы — танцевальный суп? Потому что «первое»? — А прошлый раз — танцевальный гарнир, — довольно соглашается Инк и, взбудораженный, выкарабкивается с пуфика. Встает в полный рост и протягивает сопернику руку почти театрально. — И на что ты надеешься? — плечи разрушителя дрогнули, но хранитель продолжил стоять, предлагая ладонь для касания. — На компот. Хотя, если не хочешь, кофе меня тоже устраивает — при условии, что ты прекратишь сливать его в Underfell, — Инк подмигнул, одновременно отхватывая куски из кучи программ, прописанных Саем: это было почти первым касанием, немного — первым поцелуем, потому что чужой взгляд сверлит его руку с обозначенной в шпаргалке нерешительностью, и самую малость — такой же встречей, как и любая иная, потому что Эррор, кажется, не умел быть неискренним — а оттого сейчас оставался таким же открытым, как всегда.       Разрушитель отставил пустой стаканчик. Поднялся на ноги. — А черт с тобой, — он тряхнул головой, неведомо чем раздраженный и ужасно сосредоточенный одновременно, и протянул Инку руку. Не коснулся поначалу, но позволил сопернику ощутить тепло на кончиках пальцев. Сжал зубы нервно и наконец осторожно закончил движение едва ощутимым контактом с надкостницей.       Горький привкус внезапно подступил к корню языка. Инк закашлялся: комок красок невыносимо драл нёбо — настолько сильно, что слезились глаза. Не выдержав, хранитель сделал шаг назад, выскальзывая из-под чужого призрачного касания. Едва успел отвернуться, как ноги подкосились, он упал на колени, и его, напряженно сжавшего пальцы на подтяжках, скрутило судорогой, прежде чем вывернуть едкими чернилами. Дурно, неопрятно — на пластик Анти-Пустоты. — О звезды, — он вновь прокашлялся, пытаясь прочистить утопшее в горечи горло, и торопливо заправил свое трясущееся тело новой порцией симпатии, — извини, — Инк отозвал краску к себе, и посреди чернильной лужи вздулся жирно блестящий пузырь. Мазутное пятно послушно потянулось к магии, вливаясь в нее. — Ты неуравновешенный идиот, — прокомментировал Эррор из-за его спины. — Извини, — он повторился, утерев рот краем шарфа, и повернулся к противнику — не вставая даже, лишь приподнявшись на пятках.       Эрр слабо улыбался — и протягивал ему руку. Не так артистично, ярко, как хранитель, зато открытая ладонь даже почти не дрожала.       Позволив оглушающему счастью отразиться в мимике, Инк на секунду замер, перебирая мысленно пузырьки с эмоциями — ему понадобится какая-нибудь еще? — и наконец коснулся темно-красной кости. Соединил их ладони, медленно обхватил чужое запястье и почувствовал, как Эррор в ответ сомкнул пальцы на его руке. Хранитель встал. Обводя в памяти силуэты из воспоминаний о прошлом танце, потянул разрушителя к себе, и тот покорно сделал шаг вперед, с правой ноги.       Был такой танец — «хастл», как шарканье подошв по асфальту, — где-то, кажется, в Dancetale. В памяти это оставалось подарком к сегодняшнему компоту.       Улыбаясь уже нервно, но с живой решительностью, Эррор последовал за движением, когда Инк направил его руку. Они отдалились, сблизились — скорее ритмично, чем изящно — скользнули мимо друг друга, так что огромный шарф мазнул по пухлым рукавам толстовки, и в тесном переплетении пальцев хранитель заполучил в замо́к вторую руку Эрра. Спиной друг к другу, развернулись. Разрушитель сосредоточился, руководствуясь тем, как задавал темп Инк, и его зрачки разгорелись невыносимо ярко. Разойтись, отпустив лишь одну чужую руку — пока вторая панически сильно хватается за стянутую скользкой перчаткой ладонь.       И правда, похоже на битву. Только без магии, покидающей тело через свежие раны, — необычно. Забавно, потому что они впервые танцевали вдвоем, без посредников: атак или мягких струн — но двигаться, чувствуя друг друга и создавая единое целое из двух разобщенных деталей, оставалось привычным. Их с Эррором ступни столкнулись, притершись носками; не неловко, только лишь в шутку. Разрушитель слушал несуществующий такт, глубоко, мерно дыша, и — два шага влево, ограниченные лишь неразмыкаемым касанием — его ладонь, ужасно горячая, волнительно влажная, жгла запястье Инка. Вместе они описали круг по пустотной белизне, и пальцы хранителя снова подцепили чужие. Сплелись с ними тесно, плотно, и касание растянулось по всей лучевой кости, уже не так уверенно; золотые зрачки вспыхнули волнением, но разрушитель поддержал контакт.       Танец прекратился неуловимо плавно. Просто в один момент они не сделали новый шаг, потому что нашли себя на полу, вдалеке от обиженно-синего пуфа, притершись плечом к плечу. Инк подтянул под себя ноги и огладил чужую ладонь большим пальцем, пытаясь утихомирить ее крупную, отчаянную дрожь.       Эррор не отстранился.

* * *

      Инк сидел посреди Дудл-Сферы, утопленный в бумаге. Испорченные листки, измятые, с неловкими карандашными линиями, усеивали пол, валялись поверх разложенных баночек краски, сбивались у ножки дивана, как комья пыли. Хранитель творил — и в его набросках было больше цвета, чем формы. Бумаге нужно стать теплой: такой же лихорадочно горячей, как ладонь Эррора; рисунок должен впитать чужое доверие, и это особое нечто, соединившееся с бирюзовой эмоцией-симпатией, когда их с разрушителем плечи соприкоснулись, и нервную дрожь. Поначалу Инк попытался разложить цветовую гамму на палитру собственных бутилированных чувств, но склянки оставались лишь ярлычками-ассоциациями. Зеленый не вспыхивал на бумаге так, как было необходимо, и в синем не находилось боязливой искренности, и коричневый оказывался совершенно не к месту. Хранитель переметнулся к контрастам, и стало лучше, намного лучше — но не идеально. Оранжевый в красной рамке запылал жаром, — тридцать семь и семь на градуснике, не меньше: требующий холодной ладони озноб — а синий стал по-настоящему спокойным, но ему нужна была текстура, эмоция, звук — живая смесь ощущений, засевшая в черепушке.       Желтая рябь прошла по нити, удерживающей в воздухе один из листков вселенных. Инк заметил это поначалу рассеянно, не отвлекаясь от намерения оформить в рисунке звук чужого дыхания. Но после — вздрогнул. Поднял взгляд на АУ. Воодушевленный осознанием, вскочил на ноги, наобум схватив с пола с десяток испорченных набросков, и нырнул в портал. Вселенная Сая наконец перезапустилась.

* * *

— Потихоньку начинаю понимать, — Сай засыпал пакетик специй в корытце с завтраком быстрого приготовления, — что встречать тебя сразу после перезапуска точно не входит в число лучших вариантов начать таймлайн. — Не любишь осознавать, сколько интересного пропустил, пока был мертв? — предположил Инк, откусив от своего брикета сухой лапши. — Если бы, — Санс вздохнул, залив поздний перекус кипятком и накрыв его крышкой. — Давай для начала я разберусь с рутиной, а потом мы решим, что делать с Эррором, хорошо?       Инк наклонил голову: — Тебя не было несколько недель. Пожалуйста? Я даже сберег те тарелки с бактериями, — Инк взбудораженно поерзал на месте. — Можешь смешать для нашей программы еще что-нибудь из эмоций? — Твои флаконы не покроют все те ощущения, которые испытывает Эррор, как бы мы их ни комбинировали, — вздохнул Сай. — Я могу добавить несколько акцентов, но это остается, если угодно, количественной работой, а не качественной, и пока у меня нет идей, как приблизить твой опыт с каждой конкретной краской к реальной эмоции, — он потянулся к полке, приподнявшись вместе со стулом, и снял с нее пухлую папку. Открыл посередине, неспешно пролистал до последней заполненной страницы. — Что насчет смущения?       Хранитель задумчиво захрустел макаронами. — Мне нравится идея. Ты ведь уже вписывал ее, — он внезапно нахмурился, — в интимную… — хруст прервался.       Кто-то звал его. Привычное ощущение поднималось из грудной клетки, и магия текла по ладоням, разрядами тока оставаясь на кончиках пальцев. Совершенно естественно рука нырнула за желтой краской, и радость вылилась в широкую улыбку. — Эррор? — негромко предположил Сай.       Инк коротко кивнул и соскочил со стола, сунув лапшу в кармашек органайзера. Замер, ожидая, когда оглушающий звон пригласит его на новую встречу. Краска пульсировала на подошвах, будто кислота, — едкая, способная прожечь проход между мирами и огромной заплатой срастить прореху вновь.       Но — ничего не произошло. Чернила плескались во флаконе, заключенные в стекло, такое отвратительно тесное, что хранитель поспешил заполнить себя негодованием — две темно-синие капли сорвались на язык с пробки.       Вопреки всему, его звали. Он физически ощущал, как чужой голос струится по магии, щекотно разбиваясь о чернильную пленку. Инк затушил зрачки и, недоуменно хмурясь, прислушался.       «Как же я», — звуки прерывались, тонули в краске, — «ненавижу», — голос неизменно знакомый. — «Это не должно быть так сложно!» — Все в порядке? — окликнул Санс, заложив нужную страницу тканевой закладкой и прикрыв папку.       Инк едва ощутимо качнул черепушкой, ловя неясный зов.       «Да-да, номер тринадцать, молодец. Я знаю, как это должно звучать. Заткнулись все», — голос становился тем четче, чем сильнее хранитель цеплялся за его звучание. «Так», — медленный вдох: воздух ощутимо дрожит. — «Инк, я люблю тебя. Я — люблю — тебя — Инк», — выдох.       Хранитель замер, ощущая, как кипящее счастье оставляет в голове глупый, бессмысленный звон.       «Идиотизм. Почему я должен это репетировать?» — рука, держащая склянку, ощутимо дрожала: Инк чувствовал, как чернила бьются о ее гладкие стенки. — «Почему это волнует меня настолько, чтобы приходилось репетировать?!» — голос разорвался на клочки, дробясь нервным смехом. — «Я. Люблю. Тебя.»       Хранитель разжег зрачки в глазницах, его пальцы восторженно прощупали склянки на поясе: — Эррор тренирует признание в любви. Наверное, не подумал, что я слышу его через открытый флакон, — почти с умилением поделился он.       Санс нахмурился: — Ты уверен? — пальцы, прежде задумчиво касавшиеся горячего корытца с лапшой, теперь замерли. — Он злится из-за этого, но повторяет одно и то же с разными интонациями. И голос у него дрожит, — закивал Инк, все еще оглушающе улыбаясь. Где-то там, среди холода Анти-Пустоты, склянка с его чернилами все еще была открыта; валялась на полу резиновая пробка с матовыми черными капельками, и в тишине царствовала единственная фраза.       Сай напряженно выпрямился, и папка глухо хлопнула о стол, улегшись у самого края. — Инк, это нужно закончить.       Хранитель замолк, до сих пор обезоруженный своей дозировкой желтого. Привычка-улыбка — и настороженная внимательность во взгляде. — Если он признается в любви, тебе придется ответить. Обмануть. И этот обман, можешь быть уверен, находится за той гранью, до которой мы можем дойти, — твердо продолжил Сай. — Я думал, мы сумеем достичь большего — в разрезе физического взаимодействия — прежде, чем он решится на это. Но сейчас Эррор готов озвучить, что ты стал важен для него, и попросить о взаимности, — хранитель молчал, и Санс продолжал жесткой тирадой: — Живой монстр с настоящей душой хочет доверить себя — прости, Инк, тебе. И если ты примешь его, непременно навредишь еще сильнее.       Хранитель сверлил взглядом пластиковое корытце с лапшой. Сквозь его крышку просвечивали капельки воды, собранные на пластике паром. — Все настолько серьезно, что ты снова поднял эту тему? — он закинул в пылающую печку счастья пару глотков серого и поморщился, когда радость столкнулась с железной рамкой новой эмоции. — Я готов продолжать программу так долго, как это только возможно. Эррор уже сейчас намного счастливее, чем был раньше; у него есть тот, кого можно касаться и с кем можно делиться мыслями. Ему будет настолько больно, что даже новый опыт со мной не сделает легче? — Чем дальше вы продвигаетесь, тем сложнее ему будет столкнуться с правдой, — уверенно кивнул Сайнс. — Как в третьем законе Ньютона. Ты можешь сделать его головокружительно счастливым, но настолько же плохо ему будет потом. Я сомневаюсь, что он останется способен довериться кому-то еще после того, что мы уже сделали, но двигаться дальше — значит, лишить его любого шанса оставить твое бездушие позади. Ты готов на это ради программы?       Инк прикусил язык. Перекатился с пятки на носок, пытаясь понять, какая из мечущихся в грудной клетке эмоций требует его действий — и залил в этот коктейль жидкий страх. Медленно уточнил: — И ты предлагаешь?.. — Рассказать ему о бездушии в самом начале следующей встречи. До того, как он успеет признаться — или сразу после, вместо согласия, если что-то пойдет не так, — заверил Санс, и хранитель огладил бирюзовый флакончик. — И программа закончится? — Именно.       Инк замолчал. Страх лихорадкой проходил через кости, превращая все иные эмоции в бессмысленное месиво. Радость отчаянными искорками вспыхивала в этом болоте. Это его любимая программа. Лучшая программа. Программа, в которой Эррор счастлив, а хранитель живой настолько, насколько способен. Спокойствие вплавлялось в страх; пеленало мысли, которые не хотелось думать, останавливало их течение. — Я… скажу ему, — обдирая надкостницу о серые железные балки, выдал Инк.       Сай притушил зрачки. Облокотился на спинку стула и обессиленно улыбнулся. — Можешь считать происходящее новым уроком. Это то, что делают живые монстры, — жертвуют чем-то, чтобы дорогое им существо было в безопасности.       Как болванчик, Инк рассеянно кивнул.