Инсомния

      Родная детская комната Юнги пропитана уютом и приятным спокойствием. Комфорт — это именно то, что чуть ли не физически им ощущается в каждом её уголке. В ней Мин находит некое утешение и блаженное умиротворение, напоминающие о беззаботном времени, когда он был просто ребёнком. Он, плотно укутавшись в одеяло, лежит на своей всей душой обожаемой кровати, тихо посапывая. Его дыхание неторопливое, размеренное, а тело утопает в мягких простынях, пока губы медленно расплываются в почти незаметную улыбку. В комнате царит настоящая идиллия, которую внезапно прерывает резкий запах. Юнги мгновенно распахивает глаза и приподнимает голову над подушкой, чтобы осмотреться. Контраст тёмного дыма и алых языков пламени резко бьёт по глазам. Мин тут же в панике вскакивает, будто и не спал вовсе, в ужасе глядит на происходящее. Он спешно спрыгивает с кровати в надежде поскорее выбраться из охваченной огнём комнаты, делает несколько шагов, но вдруг застывает. Он буквально не может сдвинуться с места, ноги будто приросли к пушистому ворсу прикроватного коврика. Юнги предпринимает пару слабых попыток пошевелиться, дёргается и всячески пытается сойти со злосчастного ковра, но всё тщетно. Он дышит тяжело и часто, чувствуя приближающийся жар, понимая, что ему остаётся лишь стоять и смиренно ждать, пока огонь не настигнет его. Юнги до боли зажмуривает глаза и...       Он почему-то больше не ощущает облизывающих тело языков пламени, наоборот даже — его обволакивает прохладный ночной воздух, а в ноздри тут же забивается сильный запах мокрой травы. Он медленно, боязливо приоткрывает глаза и понимает, что оказался в самой чаще густого, непроглядного леса. Осмотревшись и, как ему кажется, немного сориентировавшись, Юнги резко подрывается с места, и он не понимает, зачем — ноги сами несут его подальше от места, на котором очутился, — до того момента, пока на него не накатывает ощущение чей-то внимательной слежки, пока не начинает чувствовать всеми клеточками тела, что его преследуют. Юнги без понятия кто, зачем и почему, но что-то внутри истошно вопит, что останавливаться нельзя ни в коем случае. Он бежит так быстро, как никогда не бежал до этого, по его собственным внутренним часам уже где-то двадцать минут. Кажется, будто лесу нет конца: высокие, абсолютно неотличимые друг от друга деревья закрывают кронами небо, а однотипный пейзаж, будто созданный по принципу «копировать-вставить» давит неимоверно, побуждая Юнги в который раз задуматься о самом факте существования конца, к которому он так отчаянно стремится. Ночной холодный воздух обжигает лёгкие, и те адски болят. Мин теряет нужный ритм, делает вдохи совершенно хаотично. Он уже не чувствует ног, тело двигается на автопилоте и будто независимо от воли хозяина, а в глазах темнеет, поэтому он не видит полдороги — бежит почти вслепую прочь от приближающейся опасности. Юнги чувствует, что угроза всё ближе, что ещё чуть-чуть — и он в ловушке. Эта мысль парализует мозг, и Мин совершает классическую ошибку – оглядывается, дабы возыметь хоть какую-то надежду на спасение, однако в тот же момент спотыкается об торчащий посреди узкой тропы корень дерева. Он падает, неудачно приземляется и царапает нежные ладони. Юнги часто дышит, судорожно глотая воздух, пытается хотя бы немного сдвинуться, но остаётся лежать на земле, не в силах подняться. Ощущение надвигающегося ужаса усиливается, а Юнги не может встать. Его парализует острая боль в груди, где в истерике заходится сердце, колотя по рёбрам в бешеном ритме. Мин осознаёт свою беспомощность и сворачивается в клубок на сырой земле в ожидании неизбежного.       Юнги резко распахивает глаза и сгибается почти вдвое, упираясь руками в подлокотники. Он часто вдыхает спёртый воздух, глупо крутит головой, ощупывает себя руками, проверяя на подлинность мир, в котором очнулся, и облегчённо выдыхает, откидываясь на компьютерном кресле. Взгляд сам опускается на рабочий стол перед ним, заваленный неразборчивыми конспектами, а потом скользит ниже, на колени, где покоится пустая жестяная банка из-под самого дешёвого энергетика, купленного в местном продуктовом. Мин слегка поворачивает голову к окну слева от него: за стеклом идёт снег, переливаясь под оранжевым светом уличного фонаря.       Зима — это безусловно прекрасная пора года, его любимая, к слову, но, чтобы прочувствовать все преимущества и насладится её красотой сполна, нужно время. И, на самом деле, оно у Юнги было. Ну, до того момента, пока он не поступил в институт своей мечты. Он всегда дружил с поэзией, умело жонглировал рифмами и талантливо выстраивал ноты, придавая мелодии нужный характер. Он знал, когда что-то звучит хорошо, и как сделать так, чтобы звучало ещё лучше. Он всегда любил музыку и в один момент просто осознал, что хочет связать свою жизнь с ней, как бы романтично это ни звучало. Юнги здраво оценивал свои возможности, знал, что достаточно способен и трудолюбив для поступления в лучший институт искусств страны, потому и сделал его своей целью. Юнги тогда днями и ночами повторял нужные для вступительного экзамена темы, незаметно для самого себя подсев на кофе. Но, в конце концов, он сдал всё на отлично и смог ухватить место на бюджете, что обрадовало его до лёгкой дрожи в пальцах, которые крепко сжимали заветное письмо о зачислении на первый курс.       Юнги встаёт с кресла, как можно тише, чтобы не разбудить своего соседа по комнате, Чимина, но его колени по-старчески хрустят, всё тело ломит, а голова кружится и нещадно трещит. Он валится на жёсткую общажную кровать и, распластавшись на ней, ещё пять минут пытается заставить себя найти снотворное, а когда получается, Мин выпивает его и укладывается на подушку, которая сейчас ему кажется самой мягкой в мире. Он прикрывает глаза, чувствуя себя так отвратительно, будто его пережевали и выплюнули. «Как можно было в свои-то девятнадцать довести себя до такого состояния?» — спросите вы, и Юнги в ответ любезно пошлёт вас к чёрту, отказываясь в очередной раз пересказывать историю, делающую из него беспросветного придурка, и признавать свою вину в своих же бедах: Мин, скорее, скинет всё на учёбу.       Первый курс пролетел для него довольно-таки быстро. Юнги прилежно выполнял всё домашнее задание, был в хороших отношениях с преподавателями, пусть и не очень любил отвечать на парах — только очень внимательно слушать. Он с головой погрузился во всю эту учебную суматоху, старался по максимуму отдаваться занятиям, но при этом как-то умудрялся оставаться в ресурсе и для своих новых знакомых. С Чонгуком он познакомился ещё в первый день в институте, во время экскурсии по зданию. Гук просто подошёл и начал непринуждённую беседу о том, как сильно он волнуется в свой первый день, и что, кстати, со специальности современных танцев. Хоть это совершенно не в стиле Юнги, у которого до этого никогда друзей как таковых не было, но он дал этому мальчишке шанс, не став его шугать байками о том, каким грубым и раздражительным может быть великий и ужасный Мин Юнги, и что с ним лучше не знакомиться: этот Чонгук оказался слишком уж очаровательным малым, поэтому он решил сжалиться. Со вторым Юнги познакомился, конечно же, тоже не самостоятельно: с Чимином его свёл всё тот же Чонгук. Однажды он просто притащил своего однокурсника с собой на обед, сказав при этом что-то вроде «Чимин просто потрясающий, ты обязан с ним познакомиться».       Юнги усмехается собственным воспоминаниям и чуть поворачивает голову, чтобы взглянуть на этого «потрясающего», что сейчас спокойно сопит на соседней кровати. Мин потирает глаза и переворачивается на бок, продолжая размышлять на тему того, как он докатился до жизни такой.       На самом деле, всё до боли просто: послезавтра третий экзамен из четырёх, что зовутся зимней сессией. Казалось бы, а что, собственно, здесь необычного, Юнги? В прошлом году ты же сдал всё на отлично, что сейчас мешает? Да вот только второй курс с самого своего начала атаковал бедного студента огромными домашними заданиями, скучными лекциями и неподъёмными конспектами. Захлёбываясь, казалось бы, в бесконечном потоке информации, он не то, что о своих друзьях забыл, он вообще не вспоминал о приближающихся экзаменах, тем самым отложив подготовку в самый дальний пыльный ящик. Но Хосок (долгих лет жизни), как самый офигительный лучший друг, любезно напомнил ему об этом во время шумной пьянки, что их поток устроил на Рождество. Вы можете заметить, что устраивать такие празднества во время учебного года — не самая лучшая в мире идея, и Юнги с вами искренне согласится. Но он утешает себя тем, что если бы тогда отказался от предложения Чимина «культурно посидеть, отметить с братанами-современниками», то не услышал бы от Хосока то волшебное «тащи водку, Юнни, перед сессией — отцепись, Гук! — сес-сессией хочется сдохнуть», а, значит, вспомнил бы про сессию и того позже. Юнги просьбу, конечно, выполнил и с Хосоком на брудершафт выпил, но та случайно оброненная фраза прочно засела у него в голове, попутно снеся бульдозером праздничное настроение подчистую.       На следующее же утро, погружённому в муки похмелья Юнги пришлось экстренно переключиться на «хард-режим» и зубрить всё денно и нощно, из-за чего стал спать лишь по несколько часов в сутки. Его староста, Ким Намджун, однажды заметив, как тот похрапывает на одной из лекций, добродушно проинформировал о прелестях недосыпа, поэтому Юнги знает о всех возможных побочках. Он заранее знал, что могут начаться кошмары, однако наивно надеялся, что не доведёт себя до такого состояния. Но вот он здесь: лёг на кровать за пару часов до рассвета и ждёт, пока снотворное подействует. Но ведь терпеть осталось не так много, правда?

***

      — Ненавижу долбаные экзамены! — раздражённо выплёвывает Юнги, после того, как резко распахивает двери аудитории, чуть не попав по ждущему его Хосоку. Мин говорит это, возможно, немного громче, чем изначально планировал, от чего в голове вспыхивает ноющая боль, а ожидающие своей очереди в коридоре студенты устремляют на него удивлённые (а кое-где и понимающие) взгляды. Юнги неловко оглядывается, извиняется перед преподавателем и закрывает двери. Он смущённо прячет глаза от однокурсников и, сделав пару шагов в сторону, прилипает спиной к ближайшей стене. Он тут же хватается за голову и старательно массирует виски, надеясь, что боль отступит. Хосок хмурится, зажимает под мышкой чехол со своим ноутбуком внутри и подходит ближе.       — Сегодня ты выглядишь ещё хуже, — по-дружески констатирует Чон, вглядываясь в чужое лицо.       Юнги и вправду с каждым днём выглядит хуже, недосып даёт о себе знать: синяки под глазами становятся ярче, а и так бледная кожа будто вовсе истончается. Сами глаза у Мина сухие, красные, губы потрескались и кровоточат, потому что Юнги завёл дурную привычку кусать их, пока что-то учит, а в последнее время он только этим и занимается.       — Ну спасибо, — цыкает старший и, развернувшись, идёт вдоль институтского коридора. Чон недовольно качает головой и спешит за другом.       — Юнни! — повысив голос, произносит он вдогонку. — Прекрати себя изводить, — поравнявшись с Юнги, просит Хосок и в качестве поддержки кладёт свою руку на его плечо.       Мин пробегается глазами от хосоковой бини до кончиков его пальцев, а потом обратно, хмурится и ничего не отвечает.       — Сдашь ты эти экзамены, — продолжает тираду Хосок. — Предыдущие три сдал? — он обгоняет Юнги, теперь шагая спиной вперёд.       — Предыдущие два, — бубнит старший и отводит взгляд в сторону, — за этот не ручаюсь.       Сегодня был экзамен по его самому нелюбимому предмету, и Мин точно знает, что написал его далеко не идеально. А вот первые два, что были на прошлой неделе, он действительно сдал неплохо. Настолько, что их результаты пока что позволяют Юнги остаться при стипендии.       — Ну, ничего, дождёмся результатов за сегодняшний, и всё. Ты почти свободен! — Хосок улыбается ярко. — Как хоть всё прошло? — уже немного более спокойным тоном интересуется он, внимательно глядя на старшего.       Юнги, честно, старается не загоняться по поводу результатов, но на кон поставлено слишком многое: если он провалит хоть один экзамен — лишится стипендии. А в таком большом городе, как Сеул, он не сможет прожить лишь на жалкие пятьдесят тысяч вон, что ежемесячно высылают ему его родители. В этом случае придётся искать подработку, а это соответственно отразится на успеваемости и сто процентов повлияет на самочувствие. Поэтому провалиться Юнги просто-напросто запрещено. И это так давит. Он так чертовски сильно боится ошибиться, что у него иногда во время подготовки случаются беспричинные приступы паники, когда начинает трясти, а мысли будто сначала спутываются в один большой непонятный клубок, а потом в один момент исчезают все, кроме одной: «у тебя не получится». Юнги приходится ежедневно перебарывать эту свою сторону, что постоянно твердит о грядущих неудачах. В конце концов, он ведь отлично справляется: пусть при этом и пожертвовав своим здоровьем, но он смог выучить достаточно, чтобы сдать целую половину сессии на нужное для зачёта количество баллов. Так что, наверное, всё не так уж и плохо. Хотя сегодняшний экзамен... Боже, он так напортачил. Из-за недосыпа у него текст буквально шёл волной, поэтому он уверен, что из-за грамматических ошибок и неразборчивого почерка его ответы сочтут за бред сумасшедшего и просто к чёрту аннулируют. Да даже если там и смогут что-то прочесть, то ничего разумного они там не увидят.       — Плохо, — честно отвечает Юнги и разочарованно стонет, обнимая самого себя.       Хосок от этих слов заметно тускнеет, но быстро берёт себя в руки, чтобы не усугубить состояние старшего.       — Не волнуйся, — он скользит рукой по плечам Мина, приобнимая его. — Я думаю, что ты себя недооцениваешь, — он говорит размеренно, успокаивающе. — Уверен, что на самом деле, ты хорошо написал, — его голос звучит так нежно, так по-особенному нежно. Совершенно волшебно и неповторимо. И Юнги просто тает под этим заботливым взглядом, обмякает в чужих объятиях, а в голове умиротворённость — ни одной негативной мысли. — Ты же такой умный, и у тебя определённо талант. Я вижу. А ты знаешь, я хорошо это распознаю, — он подмигивает, и Юнги благодарно улыбается.       Хосок такой светлый. Серьёзно, этот парень наделён каким-то удивительным внутренним солнцем, которое светит изнутри и озаряет всё, что находится поблизости. И Юнги в том числе. Чон его подбадривал столь большое количество раз, так часто внушал в него надежду, что для старшего уже стал её олицетворением. Он будто спасательный круг, удерживающий его на плаву даже в самый лютый шторм, как тот, что творится внутри него сейчас. Младший знает, как тяжело сейчас Юнги, поэтому старается окружать его такой всеобъемлющей поддержкой, что простое общение с ним лечит Мина эффективнее любого самого сладкого сна.       Хосок, завидев чужую улыбку, приободряется и зеркалит её. Он прижимается ближе и радостно хихикает, носом тыкаясь в чужой висок. Он вдыхает приятный запах жасмина и мягко улыбается, запуская пальцы в светлые пряди.       — Жаль, я не застал время, когда ты был с натуральным чёрным цветом, — задумчиво произносит он, сменивая тему.       Юнги ёжится, и опускает взгляд к полу. Хосоку не нравится, значит. Чёрт, вот он же знал, что не стоило их обесцвечивать, мама была права, когда говорила, что натуральные намного...       — Эй, стоять, — вдруг произносит Чон, подцепив пальцем чужой подбородок, побуждая посмотреть на себя. Он выглядит немного обеспокоенным, и Мину — он никогда это не произнесёт вслух, не пытайтесь даже — ужасно эти округлённые глаза льстят. — Я не знаю, что ты там уже напридумывал, но я определённо имел в виду не это, — он делает паузу, вглядываясь в бледное лицо: Юнги выглядит всё ещё напряжённым. — Вообще, — Чон чуть ухмыляется, — этим я хотел сказать, как жаль, что мы не познакомились на первом курсе.       Мин мягко улыбается и думает, что да, действительно жаль. Но, к общему сожалению, их знакомство — случайное стечение обстоятельств, удача. Они не могли на это повлиять. Просто однажды Юнги вернулся с пар пораньше и застал Чимина с Хосоком, вместе смотрящих фильм. Тогда Пак неловко ойкнул и...       — Всё же, Юнни, — снова подаёт голос Хосок, вырывая старшего из воспоминаний времён начала второго курса, — ни одни экзамены не стоят твоего здоровья, и, если тебе плевать на него, то мне — нет, — в его глазах столько нескрываемой заботы, а в голосе — тревоги за чужое состояние, что Юнги, возможно, давится воздухом. — Поэтому постарайся заснуть сегодня, пожалуйста, — Хосок останавливается и смотрит прямо в душу, — хотя бы ради меня.       И Мин даже не думает о том, чтобы вновь закатить глаза и показать своё пренебрежение к хосоковой чрезмерной заботе: настолько сейчас он им очарован. Каким бы раздражительным старший не был в последнее время, он не может сейчас как-то съязвить. Потому что Юнги слишком нравится этот серьёзный, но нежный тон, эта искренность и тепло, исходящие от чужих слов. А ещё ему слишком нравится Хосок, который его жизнь своими улыбками, без преувеличений, освещает. Мин испытывает к своему другу ужасно много самых нежных чувств, которые сейчас, пробудившись, выливаются в светло-розовый румянец и неловко вздёрнувшиеся уголки тонких губ. Он отводит взгляд, коротко кивает и обещает себе, что сегодня попытается лечь раньше. Хотя бы ради Хосока.

***

      Юнги оказывается в пустой аудитории. Он в недоумении чешет затылок, крутится на месте, оглядываясь, и перед ним появляется его староста. Мин чуть вздрагивает от неожиданности, потому что абсолютно уверен, что изначально Намджуна здесь не было. Тот в глаза не смотрит, дырявит взглядом пол, и это очень не похоже на привычного юнгиеву глазу Кима, рассудительного и редко выставляющего эмоции напоказ. От этого внутри невольно появляется мерзкое предчувствие. Юнги нервно сглатывает и ждёт, пока староста заговорит. Но он лишь молча подходит к Мину, побуждая за секунду перебрать в голове тысячу вариантов того, что могло произойти. Намджун вяло хлопает его по плечу, будто смирившись, что этот жест в такой ситуации ничем не поможет, откашливается, и протягивает какой-то документ.       — Мне очень жаль, — говорит он, и по голосу слышно, что не для проформы.       — Чт..? — непонимающе шепчет Юнги, опускает взгляд на бумажку и замирает. Воздух застывает в лёгких, когда глаза пробегают по тексту на бумаге, приказу об его отчислении.       Сердце бьётся где-то в ушах, пока Мин пытается поверить в это. Ведь такого не может быть, верно? Уж точно не после всех тех усилий, что он приложил, чтобы попасть в этот чёртов институт, не после всех потраченных нервов и часов. Юнги так просто не примет такой расклад.       — Можно что-нибудь сделать? — почти шепчет он, голос срывается под конец предложения. В пустой аудитории он отдаётся эхом, и это только ещё сильнее давит. Староста пусть и молчит, поджав губы, но всё и так отчётливо видно в его глазах. И это буквально выбивает землю из-под ног. Они у Юнги сгибаются в дрожащих коленях, и он едва ли не падает на ламинат.       — Мне жаль, — выдыхает Намджун, и Мин чувствует, будто начинает разваливаться на части и крупными кусками валиться на пол, — но всё уже решено, — произносит он, а потом, будто собравшись с духом, отрывает взгляд от пола и смотрит прямо в глаза: — Юнги, ты не справился с сессией.       Это конец.       У Мина в голове звенящая тишина, пускающая по черепной коробке мелкие трещины. Она гудит непониманием, и в глазах плывёт то ли от выступивших слёз, то ли от неверия. Он старается собрать свои мысли в кучку, чтобы прямо здесь перед старшим не впасть в истерику, но получается у него откровенно паршиво — понимает он, когда чувствует, как по щеке стекается горячая слеза. Он хочет что-нибудь сказать напоследок, чтобы, попрощавшись, поскорее покинуть это отвратное место, но вместо голоса у него получается выдавить из себя лишь непонятное хриплое, почти беззвучное бормотание. Он уже собирается откашлиться, как слышит разочарованный тяжёлый вздох позади. От него у Юнги в тот же момент волосы встают дыбом, потому что Хосока он узнает из тысячи, даже по одному вздоху, и именно его сейчас хотелось бы видеть меньше всего. Меньше всего сейчас хотелось бы смотреть в глаза человеку, который верил в него до последней минуты, а Юнги так подвёл его. Но понимание, что сейчас разговора ему не избежать, заставляет его судорожно выдохнуть через рот, чтобы немного успокоиться, но крупная дрожь в руках предательски выдаёт его состояние. Он медленно боязливо оборачивается и взгляд тут же цепляется за карие глаза напротив, на этот раз подозрительно тёмные.       — Что ты здесь делаешь? — пытаясь сказать это как можно непринуждённее, Юнги шмыгает носом и наспех вытирает слёзы.       — Что ты здесь делаешь? — вопросом на вопрос отвечает Хосок. — Собирайся, тебя отчислили, — и он хмыкает с насмешкой, в которой так отчётливо слышно презрение, что Юнги не сдерживается от сдавленного всхлипа. Каждое чужое слово входит под кожу с лёгкостью медицинской иглы, но вызывает боль куда страшнее.       — Зачем ты это говоришь? — уже даже не пытаясь скрыть дрожь в голосе, кое-как выдавливает Юнги: с каждым мгновением говорить становится сложнее.       — Я разочарован, — не медля ни секунды, отвечает Хосок очень легко, не придавая своим словам веса, будто и не заставляет человека перед собой задохнуться в осознании собственной никчёмности. — Я столько времени на тебя потратил, и зачем? — он буднично складывает руки на груди, выжидающе глядя в глаза напротив, в которых что-то ясно идёт многочисленными трещинами.       — Я же не просил... — мямлит Мин, слыша, как же жалко он звучит в это минуту. Хосок окидывает его оценивающим взглядом сверху вниз и вновь усмехается, заставляя Юнги чувствовать себя каким-то нелепым шутом, дураком, не понимающим очевидных вещей. Это отвратительно.       — Конечно, не просил, — как нечто очевидное произносит Хосок. — Но мне жалко тебя стало, — словно нож под рёбра загоняя: боль равносильна. Старший роняет одну слезу за другой. — Или ты думал, я так, по доброте душевной с тобой вожусь? Хотя, наверное, ты так и думал, — хмыкает он, опёршись о парту в первом ряду. — Но правда в том, — он чуть наклоняется вперёд, и Юнги невольно готовится к новому удару, — что ты никому не нужен, даже своим родителям, — и Хосок не промахивается, простреливает нужное место. — Признайся, они ведь никогда не верили в тебя. Конечно, они поддержали твоё решение поступить в этот институт, но они были уверены, что он тебе не по зубам, — Юнги и не пытается отрицать, потому что сам прекрасно знает это и понимает. Да и сил больше нет спорить. Он просто стоит, его трясёт, и он впитывает всё услышанное, как губка, готовясь к ещё большему дерьму. — И посмотри! — Хосок вскидывает руки. — Прошло полтора года, Юнги, жалких полтора года, — он подходит ближе, наклоняясь к чужому уху, — а ты уже вылетаешь из него, как пробка из бутылки, — чуть тише произносит, чуть интимнее, только для Юнги.       И в этот момент он резко распахивает глаза.       Первые десять секунд Мин пытается понять, где он находится, и что вообще происходит, а когда осознание, наконец, накатывает, облегчённо выдыхает. Он запускает пятерню в сырые из-за пота волосы и слегка оттягивает их у корней, размышляя, что разочаровавшийся в нём Хосок и проваленная сессия в одном сне — даже со стороны его измождённого сознания это было слишком жестоко. Юнги переворачивается на бок, думая, что, слава богу, отчислить его пока что не могут: не за что. Но лишения стипендии хватит для того, чтобы он сам собрал вещи и документы, понимая, что не сможет здесь больше обучаться. Родители тогда встретят его обязательно со словами: «Мы же говорили, нечего тебе было делать в Сеуле», и отправят учиться на юриста. Хосок ведь не зря их упомянул: это действительно больная тема. Юнги с родителями, конечно, в хороших отношениях, но в большей части лишь потому, что не часто с ними контактирует. Когда он жил в их квартире, то днями напролёт сидел в своей комнате, учась или записывая демки на старенький микрофон. Родители никогда его увлечение не понимали, но не вмешивались, решив, что он сам позже перегорит. Не перегорел. А когда Юнги заявил, что собирается поступать в Сеульский институт искусств, родители восприняли это очень... странно. Они вроде бы и не были против, однако они действительно не верили, что этот институт ему по зубам. Они были искренне рады за сына, когда тот получил письмо о зачислении на первый курс, пусть им и всё ещё не нравилась перспектива работы музыкального продюссера, потому что всегда были за стабильный заработок.       Его родители — ещё одна причина, по которой Юнги так рьяно держится за обучение именно в этом институте. Ему хочется доказать папе с мамой, что музыка — это не временное увлечение, а его призвание, и что он сделает всё для того, чтобы добиться этой цели и воплотить в жизнь мечту. Но сидеть по ночам в окружении энергетиков и тоскливых мыслей о своём ученическом провале Юнги уже порядком поднадоело. Он не может расслабиться и на минуту, ведь даже во сне ему напоминают о неизбежности экзаменов. С каждым днём держаться становится всё сложнее и сложнее, но с треском вылететь из универа кажется более ужасающей перспективой, чем пара тёмных кругов под глазами и периодически трещащая от невыносимой боли голова. Хотя осталось терпеть не так уж и много, да? Последний экзамен будет через два дня, и Юнги уже не терпится покончить с этим испытанием на прочность. Поэтому у него само по себе вырывается на выдохе негромкое, но столь замученное:       — Скорей бы.       — Что скорей бы? — доносится из дальнего угла комнаты. Юнги вздрагивает от неожиданности и поворачивает голову на звук. Из ванной выходит Чимин. Судя по его внешнему виду, он явно собрался куда-то, и плевать, что на улице в лучшем случае два часа ночи. Это же Пак Чимин.       — Забей, — хрипит Мин, переворачиваясь на бок. Голова начинает немного кружиться и неприятно гудеть, но это стало такой обыденностью, что почти не замечается. Он снова бросает взгляд на Чимина, который рассматривает себя в зеркале, поправляя и так идеально уложенные светлые волосы.       — Ты куда-то собираешься? — спрашивает Мин, немного нахмурившись.       — Как видишь, — усмехается Пак и, сев на тумбочку, надевает свои новые «мартинсы».       — И куда же, можно узнать? — допытывается Юнги.       — К Хосоку, — отвечает Чимин, и в его голосе так отчётливо слышна улыбка, что старший тут же чувствует колющую боль в сердце.       — И... — он запинается, подбирая слова. — Что вы будете делать в три ночи?       Глупый вопрос, Юнги: как его парень, Хосок обязан принять Чимина к себе в любое время. Ой, он забыл упомянуть? У Пак Чимина, соседа вашего покорного слуги Мин Юнги, есть парень, и это — сюрприз, сюрприз — Чон Хосок. Мин узнал об этом месяца три назад, и его до сих пор не отпускает это мерзкое, гнетущее собственническое чувство, породившее ужасное, сдавливающее грудь ощущение вины: он не имеет права ревновать.       — Мы просто будем к последнему экзу готовиться, он же у нас уже завтра, — приподняв голову и отвлекаясь от шнурков, Чимин утыкается взглядом в Юнги. — Я вдруг понял, что у меня нет некоторых тем, а у него есть. Хорошо, что мы одногруппники, правда? — риторически спрашивает Пак, накидывая на себя куртку.       Да что уж там, не просто хорошо, а охуенно. Долбаное белиссимо.       — Понятно, — поджав губы, давит Юнги и неловко кашляет. И так отвратительное настроение стало ещё хуже. Хотя, казалось бы, куда уже.       — Что-то не так? — догадывается Чимин. Он умный и внимательный, и эмпатия у него на достаточном уровне, чтобы заметить, как Юнги, даже не пытающийся скрыть своё расстройство, изменился в лице.       — Да... — тянет тот, думая, что бы ответить. Правду рассказать же он не может. — Просто, ха, ты так редко появляешься в общежитии, — врёт он, надеясь, что Чимин купится. Хотя вряд ли: Мин всегда был большим любителем личного пространства, и без соседа ему становится как-то легче и проще. — То к Чонгуку, то к Хосоку бегаешь.       — А я думал, я тебя бешу, — укутываясь в шарф, признаётся Чимин.       — Нет-нет, — мотает головой Мин, — что ты, — да, возможно, немного, совсем чуть-чуть.       А Пак в ответ улыбается, и, да, Юнги отлично понимает, что Хосок в нём нашёл: спортивная стройная фигура, пухлые розовые губы, мягкие светлые волосы... Чимин вообще весь такой, светлый. Всегда улыбается жизнерадостно, смеётся звонко, он умный и рассудительный, миролюбивый и дружелюбный. Он начитанный и с лёгкостью становится душой компании, разносторонний, обожает ночные тусовки, поэтому у него так много друзей. У Пак Чимина есть вкус, он всегда знает, как правильно себя подать, что надеть и что сказать. Поэтому у него пять тысяч подписчиков в инсте, половина из его почитателей и почитательниц провожают его глазами-сердечками, когда тот проходит по кампусу. И, если бы Юнги не был знаком с Хосоком, то он обязательно сам бы стал одним из них, потому что Чимин объективно потрясающий.       Но он знает Хосока, знает его привычки, знает его увлечения, знаком с его характером, стилем и мыслями, и для него Хосок светлее. Он всегда выслушает и поможет чем сможет, а, поверьте, может он многое. Он улыбается по-родному тепло, а иногда ярко-ярко, из-за чего в институте его зовут «солнцем». Ему это прозвище подходит настолько, что и на его курсах по фотографии его зовут так же. У него сухие, но такие ласковые руки и шёлковые волосы цвета молочного шоколада, вкусно пахнущие шампунем с экстрактом апельсина. Его голос мягок и нежен, а его смех — лучшее звучание, что Юнги доводилось слышать. Когда он танцует, он отдаётся этому полностью, идеально контролируя каждую часть тела, заставляя воздух застревать комом в чужом горле. Его движения плавны и отточены до совершенства. Он поражает своим мастерством каждого, кто хоть разок видел его выступление, поэтому здесь, в институте, его все уважают. Старшекурсники каждый раз зовут его глянуть на их игру в предстоящем матче по футболу, а крутые, популярные ребята — на закрытые вечеринки. Он всегда на виду, он востребован. Учащиеся считают Чона настоящим чудом.       В том числе и один Мин Юнги, что неярок и невзрачен. У него нет пухлых губ, его голос тихий и хриплый, так не похожий на звон колокольчика. Он себя даже хорошим человеком, если честно, не считает, ведь если бы это было иначе, у него бы были друзья и до поступления в институт, а родители тогда бы обязательно в него верили беспрекословно. Он не излучает позитив, а наоборот, проходя по главному коридору, своими мешками под глазами и нездоровым цветом кожи напоминает всем первокурсникам о том, что их ждёт. Он чувствует, как тело подводит его каждый раз, когда он встаёт со своего рабочего кресла после нескольких часов усердной работы, а о танцах здесь и речи не шло. Юнги мечтает стать кем-то вроде Чимина, человеком, которого люди будут любить или для начала просто знать. Он пытается быть таким хотя бы в глазах Хосока, потому что он определённо достоин кого-то равного себе в своей безмерной доброте и всепоглощающем тепле, что от него исходит постоянно, в котором он готов весь мир искупать. Ему, светящемуся изнутри, нужен кто-то такой же, уверенный в себе и яркий, а ведь Юнги по своей натуре совсем не такой. Он серый, хрупкий студент, что жмётся по углам, лишь бы не привлечь к себе лишнего внимания. Такие вообще редко кому нравится, и неудивительно, что Хосок сделал выбор в пользу Пак Чимина.       Как-никак у них же столько общего: оба лучики света, озаряющие серые будни Сеула своим существованием. Оба танцуют, как божества, а на сцене блистают, словно самоцветы. Они талантливые и трудолюбивые, понимающие и добрые. Когда они вместе, то запах сладкой ваты и счастья семейной жизни можно учуять за километр. Такие вот они.       — Хён, давай обсудим это позже? — Чимин явно начал чувствовать себя неловко из-за того, что в который раз оставляет Юнги одного, но и не уйти не может.       — Да, окей, — кивает Мин. Не будут они ни о чём говорить. Никому это не надо. Чимин, конечно же, ввиду своей широкой души скажет позже что-то вроде «хён, если хочешь, мы можем начать больше времени проводить вместе». Не хочет. Юнги вообще ничего сейчас не хочет, кроме как свернуться на кровати, надеясь, что в какой-то момент он просто исчезнет, что он и делает, после того как Чимин, попрощавшись, выходит за дверь.       Юнги снова вспоминает, как ещё в самом начале второго курса он пришёл с пар чуть раньше, чем обычно, и поэтому успел застать Хосока и Чимина, вместе смотрящих фильм. Он помнит, как Чимин неловко ойкнул и спросил: «Хён, а ты чего так рано?», а после ответа Юнги добавил: «А мы тут фильм смотрим с моим...— он обернулся на Хосока, взглядом прося помочь, а тот пожал плечами, мол, выкручивайся сам, — с моим другом». Юнги, выросший на американских ромкомах, тогда подумал, типа: «Окей, скрывай свои отношения сколько хочешь, Пак Чимин, мне всё равно» да уже собрался пойти работать, но младший пригласил его присоединиться, и он почему-то согласился. Тогда Чимин шепнул ему, что Хосок отличный парень, и тот сто процентов понравится Юнги. К удивлению второго, по итогу так и получилось. Хосок понравился Мину, не сразу, правда, но после — очень сильно. Он оказался таким смешным, добрым, а ещё очень разговорчивым и тактильным, что сначала раздражало, а потом стало привычным и родным. Но, несмотря на то, каким клёвым он был, Юнги и не думал, что этот симпатичный парень его соседа станет его лучшим другом, а потом и человеком, которого до чёртовой дрожи в руках хочется поцеловать.       К Хосоку всем юнгиевым существом изнутри до боли в груди тянет, и это ощущение совсем не похоже на то заветное чувство на букву «л», сладко тлеющую на языке, о котором он был наслышан. Юнги казалось, что такая глубокая привязанность — это что-то лёгкое и окрыляющее, совершенное, а потому совсем непередаваемое, так что каждый должен испытать её самостоятельно. Но почему-то в его случае всё в точности до наоборот. Может, с кем-то она действительно живёт в мире и согласии, время от времени приятно грея сердце, но, наверное, этим людям просто повезло с тем, что их влюблённость оказалась взаимной. Может, ей и вправду просто не достаёт какой-то части? Может, Юнги неполноценный? Потому что его чувства ощущаются им как что-то абсолютно неправильное: они его откровенно душат, перекрывают кислород, когда сорняком прорастают глубже, а его самого так очевидно трясёт каждый грёбаный раз, когда он берёт его за руку, и ладони противно потеют. Ещё эти глупые бабочки, что всегда в животе просыпаются, когда он видит, как Хосок улыбается, мешают спокойно жить и наслаждаться компанией лучшего друга. Но... вы вообще видели эту обворожительную улыбку? Знаете ли вы, что это за чувство, когда вы понимаете, что она появилась из-за тебя? Что она для тебя? А вот Юнги знает. Он знает какого это, когда ты приходишь на кухню с дикой головной болью и видишь Хосока: он улыбается, бросает в стакан с водой таблетку и протягивает его тебе, добавляя хриплое «с добрым утром, хён». Он знает, какого это, когда тонкие руки Хосока обвивают талию и притягивает к себе. В такие моменты Юнги чувствует тепло чужого тела, учащённое сердцебиение и размеренное разгорячённое дыхание на виске. Он ощущает жжение в своей груди, чувствует себя в безопасности, возможно, даже позволяет подумать себе, что такие объятия получает только он. Тогда весь мир, честно, будто просто перестаёт существовать. Ведь только он, который здесь прямо сейчас рядом, важен в этот момент.       Это безусловно мешает.       Но Юнги обожает это.       Он, на самом деле, обожает всё, что связано с Хосоком: и корни прекрасного растения, цветущего у него под рёбрами, которые расходятся чудоковатой вязью под кожей, и порхающие в животе бабочки, заставляющие всё нутро трепетать. А в объятиях хосоковых Юнги отчаянно нуждается, потому что те дарят ощущение нужности и какой-то востребованности — он так бы однажды в них и заснул, будучи уверенным, что сейчас увидит самый сладкий сон.       Ему, по правде говоря, просто хочется больше: больше Хосока, больше его голоса, улыбок и касаний, хочет быть любимым человеком, чьё сердце уже занято. Мин Юнги глубоко, но, увы, безнадёжно влюблён в Чон Хосока, и именно поэтому ему просто нужно отпустить человека, который никогда ему не принадлежал. Однако это совсем не просто.

***

      — Я поспал, честно, — пытается заверить Хосока Юнги. Младший молча вглядывается в чужое лицо около минуты, находясь при этом неприлично близко, опёршись руками о стол, и наконец, сделав какой-то вывод, откидывается на спинку диванчика, чтобы произнести:       — Не верю, —он обхватывает губами трубочку, торчащую из стаканчика с его карамельным маккиато, и делает пару глотков.       — Ну и не верь, — разрешает Юнги, флегматично прикрыв глаза. — Я ведь знаю, что спал.       Четыре часа сплошных кошмаров считаются за сон? Ну Юнги считает, что да, ведь он уже столько времени проводит в компании подкроватных монстров и каких-то психологических хорроров, так что выбирать не приходится. Он прекрасно знает, что это из-за недосыпа, но вот в чём парадокс: когда он ложится спать, он спит максимум часов пять, потому что больше просто не способен вынести, а значит, и выспаться тоже, и кошмары не уходят. Вот такой вот замкнутый круг. Как бороться с этим по-другому Юнги не знает, да и больше не предпринимает попыток узнать, ссылаясь на то, что последний экзамен уже завтра, а значит, всё это должно прекратиться само собой. К слову, Хосок свой сдал этим утром. Поэтому сейчас они вдвоём ждут его результатов, коротая время в кафе неподалеку от института.       — В таком случае, что же тебе снилось? — Хосок, отставив стаканчик в сторону, изображает максимальную заинтересованность в ответе, складывая руки на груди.       — Что я не сдал сессию и меня исключили, — буднично и не особо задумываясь, отвечает Юнги, приоткрыв один глаз.       — Тебе не стоит так сильно переживать из-за этого, — советует Хосок, — самое худшее ведь уже позади, — и он, наверное, прав, но Юнги всё равно не может избавиться от этого противного страха завалить всё на последнем этапе. К тому же, его уверенность в себе сильно подкосил результат за прошлый экзамен. Он действительно допустил несколько довольно грубых ошибок, но, благо, до пересдачи не дошло. — Да и к тому же, ты всегда можешь пересдать, — на всякий случай напоминает Чон.       — Да, но у меня нет таких денег, — устало растягивая слова, признаётся Мин, притягивая к себе свой кофе. Это, кстати, тоже одна из причин. Чёртова пересдача в чёртовом институте мечты действительно стоит немало.       Хосок удивлённо вскидывает бровь и неосознанно вытягивается немного вперёд, выдавая свою заинтересованность.       — В плане, нет, — Юнги спешит поправиться, — конечно, если что вдруг, я наскребу нужную сумму, но это довольно сильно ударит по моим финансам, — он мешает трубочкой свой эспрессо, отвлекаясь от внимательного взгляда напротив. — И я лишусь стипендии.       — Ты же знаешь, что я всегда могу заплатить за тебя? — абсолютно серьёзно произносит Хосок.       Юнги так и замирает с трубочкой в руках.       — Ну, чисто теоретически...       — Не теоретически, а вполне практически, — поправляет его Чон, давая понять истинность своих намерений.       То есть... он серьёзно? Конечно, Юнги знает, что Хосок никогда в деньгах не нуждался: у его родителей довольно высокооплачиваемая работа, он сам учится на платке, и даже квартира своя есть, но... оплачивать его учёбу? Хосок действительно готов заплатить за него, и не важно сколько это будет стоить? Юнги его определённо не заслуживает.       — Я... — безумно польщён твоей добротой и вниманием, которого я не заслуживаю, но... — я не приму эти деньги.       — Какой гордый, — цокает Хосок, шутливо закатив глаза. — И не уж-то лишь из-за страха отчисления ты не спал всю ночь? — отпив из стаканчика, продолжает допытываться он.       — Во-первых, я спал, — напоминает Юнги, подняв указательный палец вверх, — если бы не спал, мне бы ничего не приснилось. Во-вторых, нет, — он снимает со своего стакана крышку и подносит его к губам, — там ещё был ты, — продолжает без задней мысли.       — Я?       — Ага, — горячий кофе расслабляет Юнги, заставляя чувствовать себя подтаявшей зефиркой, — ты сказал, что я никому не нужен.       Тогда наступает тишина, прерывающаяся шипением кофемашины позади, а глаза Юнги резко распахиваются, когда он понимает, что только что ляпнул. Видимо, ему действительно стоит хорошенько выспаться, чтобы больше ничего подобного не повторилось. Это же, наверное, так странно знать, что твоему лучшему другу снятся кошмары с тобой, где ты говоришь, что он никому не нужен, да ты общаешься с ним исключительно из жалости, доводя до слёз. И Мин убеждается в том, насколько же это чертовски неловко, когда видит лицо обескураженного Чона.       — Ты же знаешь, Юнни, что я никогда бы так не поступил? — произносит он, будто что-то совсем очевидное, а тому становится стыдно. Ведь сны часто вскрывают потаённые страхи, мысли и переживания, а раз ему снится такое, значит, его абсолютное доверие к другу дало трещину. — Ты нужен... — Хосок мотает головой, — не так, я нуждаюсь в тебе. И не только я, ты же знаешь, да? — неожиданно он накрывает своей рукой чужую и смотрит на её обладателя большими глазами, наполненными такой простодушной искренностью, что Юнги непроизвольно ощущает свою значимость для Хосока в полной мере.       Мин прикрывает глаза, пытаясь поскорее потушить то чувство, что разгорается в нём быстрее лесного пожара по вине этого невыносимого парня напротив. Юнги никак не может понять, зачем Хосок так часто показывает свою привязанность? Он ужасно часто говорит о том, насколько тот для него важен, насколько он рад, что они познакомились, и постоянно его поддерживает не только словами, но и часто по-настоящему исцеляющими касаниями. Из-за этого Юнги кажется, будто стоит лишь попросить, и Хосок ему звезду с неба достанет. И это так сбивает. Однажды, размышляя над этим, Мин задумался о том, а что, если он просто уже давно знает? Знает, что юнгиево сердце по нему полгода с ритма сбивается, и просто сейчас он пытается дать Юнги столько любви, сколько вообще способен дать человеку, которого не любит. Точнее просто не так, как тому нужно. Он делает это из жалости, из самых лучших побуждений, не замечая, как это медленно уничтожает Юнги изнутри. Но Мин не злится. Это ведь Хосок — добрейший и светлейший человек из всех существующих по мнению скромного и замкнутого студента Мин Юнги, влюблённого в него с начала второго курса. На него нельзя злиться.       — Наверное... — Юнги смущённо-медленно убирает руку, и он готов поклясться, что замечает в глазах напротив лёгкое разочарование, и запрещает себе думать о том, почему это выглядит именно так. — Но это всё равно было неприятно, поэтому я и не спал долго.       Хосок хмыкает и убирает, наконец, свою руку, и это простое на первый взгляд действие отдаётся болью в чужой груди. Её хочется держать в своей и никогда не отпускать, но это будет так невыносимо неправильно по отношению к Чимину. Поэтому Юнги остаётся лишь прожигать хосокову аскетичную ладонь взглядом и буквально физически ощущать, как его пальцы хотят переплестись с чужими.       — Загубишь ты так своё здоровье, — говорит Хосок с крайне неодобрительным выражением лица.       Будто это от него зависит. Он же вроде доходчиво объяснил, что теперь он сможет выспаться лишь в случае, если его кошмары прекратятся. Хосок усмехается, умиляясь своим хёном, что неосознанно надулся, и пересаживается к нему. Он проводит рукой по миновой линии челюсти, легко разворачивая его к себе и пуская под чужой кожей сотни электрических разрядов.       — Не смей на меня обижаться, — говорит Чон, одаривая друга пронизывающим взглядом, — иначе обижусь я, — улыбается он и придвигает к себе свой кофе. Хосок роняет голову на чужое плечо, и, делая медленные глотки, наслаждается атмосферой.       В кафе интерьер выполнен в светлых тёплых тонах, тихо играет спокойная музыка, а воздух наполнен приятным, почти неощутимым запахом кофе. Людей немного, и никто не мешает громкими разговорами и смехом, что помогает Мину расслабиться и провалиться в мягких подушках дивана.       Юнги до этого никогда не влюблялся. Его это не интересовало, на это элементарно не было времени, а потом он просто взял и влюбился по уши. Знаете, первая любовь, как ветрянка: чем раньше влюбишься, тем легче её перенесёшь. Ведь это оказывается по-настоящему страшным, когда тебе двадцать, ты уже давно живёшь отдельно от родителей, сам ходишь за продуктами и вроде бы отлично справляешься с другими рутинными обязанностями, а потом в какой-то момент видишь одну широкую улыбку в виде сердца, и твоё собственное впервые ухает вниз. Ты привык держать всё под контролем, но, когда один темноволосый парень говорит, что «вау, Юнги, хорошо выглядишь», твои мысли путаются, и твой мозг способен лишь на «ха-ха... спасибо?». Юнги можно охарактеризовать как ответственного и самостоятельного, но он каждый раз чувствует себя таким беспомощным рядом с Хосоком. Когда его лучший друг с сухими тёплыми руками берёт его собственные и как бы невзначай переплетает пальцы, он всеми силами старается лишний раз не моргнуть, пока его внутреннее Я кричит громко: «Господь бог, это вновь происходит, он снова это делает, о боже...», и затем пытается успокоиться: «Он просто очень тактильный, не разводи драму, это самый обычный дружеский жест, успокой свою тахикардию». В такие моменты он чувствует себя непривычно и даже некомфортно. Ни его разум, ни тело не понимают, что с ним происходит и как с этим бороться. Это странно, это непонятно, но так чертовски приятно.       Юнги до этого никогда не влюблялся, поэтому он немного не понимает, что ему делать с этим инородным чувством. Стоит ли ему их начать проявлять в повседневности и всячески намекать, или это нужно подавить в себе и старательно пытаться забыть? И также его мучает один довольно важный вопрос: должен ли он признаться? С одной стороны, Хосок имеет все права на то, чтобы узнать о всех тех эмоциях, что он вызывает в лучшем друге, да и от признания должно ведь стать легче (должно же?), но с другой — в чём смысл признания, если на него не ответят взаимностью? Точно не ответят же.       Юнги откидывает голову назад и тихо выдыхает.       — Ты как моя мама, честное слова.       — Обоснуй, — отпуская трубочку, просит Хосок. Он ставит кофе на стол и готовится слушать.       — Ну ты действительно ведёшь себя, как она, — усмехается Юнги. Он открывает рот, чтобы начать перечислять схожести, но его перебивает официант, принёсший заказ. Мин вежливо улыбается, благодарит его, тот кланяется и отходит. Юнги, не скрывая желания, тянет ручки к принесённому брауни. Хосоку приходится переложить голову на чужие колени, и он с лёгкой улыбкой наблюдает, как старший накалывает на вилку кусочек мягкого десерта и кладёт его себе на язык. Нежный, шоколадный, сладкий, но не приторный вкус пирожного вызывает у Мина удовлетворённую улыбку и заставляет его глаза слегка закатиться в удовольствии с характерным мычанием наслаждения. Он пережёвывает лакомство и продолжает:       — Энергетики не пей, больше спи, а то в твои мешки под глазами уже можно уместить всю чиминову косметику, и вообще ты выглядишь, будто...       — Во-первых, — перебивает Хосок, посмеиваясь, — я не говорил о том, как ты выглядишь, — Юнги опускает голову и смотрит на него. — Ты всегда выглядишь прекрасно, — Мин на миг перестаёт дышать, — с мешками или без них.       Обычная вежливость, понимаете, она же не должна вызывать столько эмоций, но в Юнги всё взрывается совершенно неконтролируемо, когда между ними такое происходит. Любое касание, каждая улыбка — он всё это так чутко считывает, словно живёт от одного до другого момента, и это просто непередаваемо.       — Во-вторых, — Хосок приподнимается на локтях, и его тон меняется, — пожалуйста, поспи. Я не шутил, когда говорил, что это отрицательно отразится на твоём здоровье. Экзамены того не стоят, Юнни, — и взгляд у Хосока такой нежный. У Мина сердце делает удары через раз, когда Чон смотрит на него, потому что делает он это так, будто он самое важное для него в этом мире, как бы самоуверенно это не звучало. Его взгляд проникает под кожу и остаётся там в виде приятного тепла. Юнги всегда чувствует себя таким нужным, когда замечает эту безграничную хосокову заботу.       — Я попытаюсь, правда, — Мин вздыхает немного грустно, ведь он знает, что у него вряд ли получится.       Он подносит руку к чужим волосам и застывает. Всё всегда сводится к одному лаконизму: Хосок — не его парень, так что Юнги, наверное, не имеет права на столь... Ощущение чужой головы на коленях отвлекает его от раздумий. Он в замешательстве смотрит на улыбающегося друга, что смотрит на него снизу-вверх, будто давая этим пронизывающим взглядом своё разрешение на нежности. Мин пользуется шансом и запускает узловатые пальцы в прядки цвета молочного шоколада. Хосок прикрывает глаза, расслабляясь, и бессознательно улыбается. Юнги чувствует, как горят его уши от столь желанных прикосновений, а его сердце заходится в бешеном ритме от всей этой домашности. Он не хочет ничего говорить, а просто молча смотреть, как легонько подрагивают пушистые ресницы его любимого человека, но и одновременно в нём появляется желание болтать без умолку, изливать душу и рассказывать про все накопившееся чувства. Но нельзя — грудь болезненно сдавливает — это ведь будет крайне неправильно по отношению к Хосоку и Чимину, верно? Поэтому он просто дальше развивает тему:       — Завтра последний экзамен, — Хосок немного дёргается, — я приду с него и отосплюсь как следует. Хотя я не уверен, получится ли у меня — мои кошмары никто не отменял — но я постараюсь, — чуть тише обещает Юнги.       Хосок лениво разлепляет глаза, хмурится и говорит:       — Я что-нибудь сделаю с этим.       Юнги усмехается, и его губы трогает лёгкая улыбка.       — Каким образом?       Хосок предпочитает не отвечать, продолжая утопать в приятных ощущениях.

***

      Юнги решает, что он где-то проебался. Почему-то он задумывается об этом только сейчас, проснувшись от беспокойной дрёмы, когда до последнего экзамена осталось меньше часа. Он поднимает будто налившиеся свинцом веки и оценивает то, что он видит. А он ничего не видит: в его комнате сейчас темнее, чем в его будущем. Юнги глубоко вздыхает и с божьей помощью поднимается. В глазах тут же темнеет, и он чувствует, как в голове кровь переливается. Мин, упираясь локтём в колено, устало кладёт голову на ладонь. Да, он определённо где-то свернул не туда.       Методика «забей на жизненно необходимые потребности, лишь учись-учись-учись» почему-то только сейчас кажется Юнги чем-то немного неправильным. Только сейчас, когда он, будучи агностиком, молится всем существующим богам, чтобы не блевануть и спокойно дойти до ванной, а потом и до института тоже желательно без происшествий, он понимает, что нужно было хотя бы сегодня нормально поспать. Но ведь нет, он решил, что учиться всю ночь — отличная идея. А сейчас он задаётся фундаментальным вопросом «зачем?», и никто не может дать вразумительный ответ. Юнги же и так хорошо подготовился, ему бы хватило и двух часов повторения. На хрена было себя так мучить? Лучше бы поспал нормально. Всё равно ведь уже на четвёртом часу учёбы ему казалось, что информация не задерживается в его уставшем мозге более чем на пять минут.       «Как же всё это достало», — думает Юнги, запирая дверь в пустую общажную комнату.       На улице всё ещё очень темно, ввиду времени и поры года, но по дорогам уже вовсю проезжают машины, а люди спешат по оживлённым улочкам мегаполиса. Пусть родной город Юнги никак маленьким не назовёшь, но с Сеулом он не сравнится, потому Мин довольно долго привыкал к этой местной суматохе, которую он до сих пор очень недолюбливает. На улице довольно холодно, из-за чего Юнги приходится посильнее укутаться в шарф, спрятав там свой покрасневший нос. Он идёт по тротуару, направляясь в институт, и слышит хлюпанье слякоти под подошвой. Такая промозглая зима тоже почему-то очень импонирует Юнги, но у него сейчас совершенно нет времени на наслаждение своей любимой порой. Время поджимает, и Мин ускоряет шаг, надеясь по дороге не упасть в один из сугробов от бессилия. Все его мысли заполнены лишь прокручиванием нужного материала в голове, поэтому он даже не замечает, как оказывается у дверей в институт. Юнги выравнивает дыхание и заодно ритм беспокойно бьющегося о рёбра сердца. Он прикрывает глаза, собираясь с духом, и заходит внутрь.       ...«Как же всё заебало», — думает Юнги, закрывая дверь в кафе.       В руках у него стаканчик эспрессо, в голове — неутешительные мысли о том, что в своих безуспешных попытках что-либо выучить он достиг абсолютного дна. Мин сдал последний экзамен и, наверное, должен радоваться, но он уже полностью морально выпотрошен, поэтому не чувствует ничего, кромесвоей неутолимой усталости. Юнги не спеша идёт по дорожке в парке возле института, размышляя о том, что, возможно, ему стоит податься в горничные у семьи Чон-Пак. Он будет убирать у Хосока дома: стирать, подметать, готовить, посуду мыть за небольшую плату, а то ехать домой совсем не хочется, но, видимо, придётся. Он точно не помнит: его мозг склонен стирать из памяти особо стрессовые эпизоды в жизни, но он почему-то уверен, что завалил всё, что только можно было. Юнги грустно вздыхает и делает глоток горячего кофе, что помогает хоть как-то держаться на ногах. Перед глазами плывёт, в голове пустота, а в животе вяжущее ощущение, намекающее, что, возможно, его скоро вырвет. Но этого не случится, ведь Мин за последние сутки не ел ничего, кроме того вчерашнего брауни с Хосоком. И, если раньше Юнги серьёзно волновался за состояние своего желудка, то сейчас даже не обращает на него внимание. Есть проблемы посерьёзнее.       Почти уже две недели он страдает от кошмаров, вызванных депривацией сна, и в большинстве они все одинаковые: он от кого-то скрывается, он живёт спокойной жизнью, а потом пожар, цунами, ураган, или — его любимое — он валит сессию и становится уборщиком, поваром или, не дай бог, юристом. Юнги передёргивает: чувствует, что лишь сны из последней категории — вещие. Мин присаживается на скамью рядом со входом в институт, делает глоток свежего эспрессо и откидывает голову назад, устало прикрыв глаза. Из-за того, что кошмары были все однотипные, они просто смешались в один сплошной поток, и он их не особо-то и помнит. Въелись в память лишь два, и Юнги от нечего делать решает их проанализировать. Определённо часть с кроватью в самом первом кошмаре можно охарактеризовать словом «безысходность». И раз Юнги взялся за поиск скрытого смысла, то он смеет предположить, что таким образом его мозг видит сессию: как пожар, что медленно настигает его, который он никак не может избежать. А что касается второй части, то её можно описать словом «неизвестность». В таком случае, сознание Юнги скорее всего хотело показать, как оно видит боязнь Мина за результаты экзаменов. Креативный символизм. Кошмар с Хосоком он даже трогать не будет: во-первых, даже при осознании, что это всего лишь дурной сон на фоне недосыпа, Юнги становится слишком чувствительным, когда думает о нём. Потому что это действительно Кошмар. Что-то по-настоящему пугающее и, что пускает мороз по коже. Да и обдумать там нечего: всё очевидно, никаких изощрённых посылов.       Юнги зевает и сонливо потирает глаза. Если откинуть все шутки в сторону, то на самом деле он безумно переживает. Ну прям до чёртиков. Ему кажется, что ещё чуть-чуть и он совсем расклеится, расплачется от всей этой невыносимой безнадёги, что его окружает. Столько проблем свалилось на него в один момент, а он должен их решить в рекордные сроки. Юнги подносит стакан к губам, отпивая из него, и отставляет в сторону. Перед глазами появляются цветные мушки, и парень жмурится. Достало. Достало до больной невозможности. Хочется спокойно лечь пусть и на жёсткую общажную, но кровать, прикрыть измождённо глаза и, наконец, расслабиться, утонуть в объятиях Морфея. Хочется снова испытать тот давно позабытый душевный покой и с чистой совестью видеть красочный сны. Хочется избавиться от этих тягостных мыслей об экзаменах и... о Хосоке, да. Юнги вымученно стонет. Он чувствует, как у него слегка подрагивают пальцы на руках. Возможно от холода или от недосыпа, а может от мыслей об этой обременительной особе, что заставляет всё внутри сжиматься лишь своим видом, и что сейчас идёт с Чимином под руку...       Что.       Юнги, конечно, слышал, что от недосыпа бывают галлюцинации, но чтоб такие... Мин пару раз заторможенно моргает и понимает, что это совсем не делирий. Хосок действительно сейчас идёт по дорожке, ведущей от общаги до института, смеётся и улыбается, ослепляя прохожих своей шикарностью. В том числе и разочарованного в жизни до самого её остова Юнги, конечно же. Хосок, заметив его, машет рукой в знак приветствия, а Чимин тут же улыбается так же ярко, как и его парень. Снова вместе ночевали.Мин пытается сдержать рвотный позыв от вида этих влюблённых комочков счастья.       Они останавливаются почти у самого входа в кампус, ожидая, пока Юнги подойдёт, а тот, откинув голову к небу, думает, что да ну их. Сейчас он совершенно не хочет ни с кем разговаривать, для чего просто куча причин: во-первых, из-за недосыпа с каждым днём его речь становится всё невнятнее, а вымотанному мозгу формулировать предложения всё сложнее, во-вторых, он чувствует себя абсолютно выжитым, после закрытия сессии, а в голове циклятся ужасающие мысли по поводу результатов. Ах, ещё и перспектива вновь быть третьим лишним и молча упиваться своей ревностью не кажется Юнги шибко привлекательной, конечно. Лучше он сейчас посидит в парке, попьёт кофе вперемешку со слезами, узнает свою оценку и застрелится где-нибудь на окраине города. Мин ухмыляется. План, конечно, хороший, жаль, что враньё.       — Хай, бро-о, — смеётся Хосок, когда Юнги, разумеется, всё же подходит ближе.       — Привет, Хосок, Чимин-и, — он кивает Паку, приветствуя, и тот отвечает тем же. — Что вы здесь делаете? Вы же вчера сдали свой последний экзамен.       — Мы — да, — Чон кладёт руку себе на грудь и переглядывается с Чимином, — но ты с Чонгуком ещё нет. Вот мы и пришли к вам, — Хосок лучисто улыбается, и Юнги, кажется, что от такого тепла вместе с ним начал таять и снег вокруг. — Поддержать, так сказать.       — Чонгук тоже здесь? — вскидывает бровь старший. — Я не видел его.       — Да у него просто обнаружились какие-то проблемами с документами, и он, сразу после экзамена, пошёл разбираться с ними в деканат, — поясняет Чимин.       — Вот как, — понимающе тянет Мин и поджимает губы.       На их троицу обрушивается неловкое молчание (ну, или только Юнги кажется, что оно неловкое) которое обрывает спустя полминуты Хосок.       — Может, зайдём внутрь? — покачиваясь с носка на пятку, интересуется он. — На улице довольно холодно.       — Идём, конечно, — отвечает Чимин и, развернувшись, подходит к дверям. Юнги молча следует за ним. Хосок ловко обгоняет их обоих, приоткрывает дверь и пропускает Пака первым. Вторым заходит Мин, и он хочет провести аналогию с реальной жизнью, но настроение и так хуже некуда, так что он просто агрессивно выбрасывает в мусорницу, стоявшую возле входа в гардероб, свой пустой стаканчик из-под кофе.       Переодевшись, они выходят в коридор и тут же натыкаются на старшекурсников. Они приглашают их на чей-то День рождения, но солнце тактично всем отказывает, а Чимин отвечает, что обязательно придёт и заодно захватит с собой Чонгука. Юнги, правда, никогда не задевало то, что его друзья популярны, а вот он не особо, потому что у него есть Чонгук, а у него в списке фанатов только их компания и все преподаватели, потому что он, несмотря на свой внешний вид застрявшего в эмо-фазе, тот ещё зубрила. А ещё ровно так же, как и Чон, он не любит внимание большого количества глаз, поэтому для себя ничего не теряет. Но в такие моменты, когда с Чимином и/или Хосоком здороваются какие-нибудь крутые ребята, ему приходится просто молча стоять рядом. И это, как минимум, неловко, а как максимум, заставляет задуматься о том, что его компания так-то никому неинтересна, и скорее всего его имени никто из этих ребят никогда даже не знал.       — Что? Почему ты не придёшь на праздник милашки Джин-и? — недоумивающе вопрошает Чимин, когда старшекурсники отходят.       — Милашки Джин-и? Да я ведь его почти не знаю, — смеётся Хосок и зевает.— Он про Хван Хёнджина, — зачем-то поясняет для Юнги, повернувшись к нему, — современника с четвёртого курса.       Мин, если честно, без понятия о ком он говорит. Он просто идёт по коридору, задумчиво глядя под ноги, стараясь вспомнить, как можно больше своих ответов на экзамене, чтобы как можно точнее вычислить свой результат. А чужой диалог сам до него долетает.       — Это не важно, — уверяет Чимин. — Он классный парень и тусовки устраивает отменные.       — Да бывал я у него, ничего такого, — отмахивается Хосок.       — Эх, многое ты упускаешь, партнёр, — Юнги не видит, но он уверен, что Пак подмигнул.       Вот это уже обидно. То, что Чимин и Хосок частые гости на местных вечеринках — не было для него тайной, но это всё равно очень болезненно осознавать, если честно. Потому что, понимаете, это сразу чётко даёт понять, как же много времени они проводят вместе. Юнги, наверное, уже давно должны были перестать задевать такие моменты, но почему-то каждый раз, когда так происходит, его будто бьют наотмашь.       — Значит, мне придётся заставить интровертную задницу Чонгука выйти из своей берлоги составить мне компанию, — говорит Чимин, осознавая, всю тяжесть предстоящего труда.       — Ох, удачи, — посмеивается Хосок. — Юнни, а ты не хочешь сходить?       Неожиданно.       — Что? — Юнги смотрит на Чона с лёгким непониманием. Хосок ранее никогда не звал его на такие мероприятия, прекрасно зная чужое отношение к подобным местам, что славятся своей шумностью и большим скоплением людей. Да и зачем ему Мин, если есть Чимин... — Меня ведь даже не приглашали, — это тоже одна из причин, кстати.       — Поверь, там всем будет всё равно, — тянет Чон, беззлобно закатив глаза, и переглядывается с Паком, который, усмехается, тем самым активно подтверждая чужие слова.       — Нет, я буду занят, — отвечает кратко Мин, отведя взгляд в сторону.       — Чем? — Хосок недоумённо хлопает глазами. — Сессия ведь кончилась.       — Ну... — а действительно, чем? Ведь скорее всего в это время он уже будет в поезде по дороге обратно в Тэгу, потому что здесь ему нечего будет делать без стипендии, которой он сто процентов через пару часов официально лишится. — Обычной учёбой, наверное...       С одной стороны, Юнги уверен в своём провале, как в имени, записанном в его паспорте, ведь ну не может быть по-другому: это же Юнги, а он, в принципе, человек невезучий. Но с другой, он всё ещё внутри теплит надежду о хорошей оценке, из-за чего внутри происходит сильный диссонанс. Мин заметно тускнеет, что не скрывается от чуткого взора Хосока, и тот немного хмурится.       — Кстати о сессии, Юнни, — вспоминает Чимин, повернувшись к названному голову, — ты ж час назад последний экзамен сдал. Как он прошёл?       Хосок вздыхает через плотно сжатые зубы, намекая, что это было лишним. А Юнги не хочет говорить об этом совершенно. Он чувствует, как подрагивают пальцы на руках, и на этот раз, это точно от неутешительных мыслей об экзаменах. Он опускает голову вниз, пряча взгляд, потому что меньше всего сейчас хотелось бы смотреть в глаза человеку, который верил в него до последней минуты, а Юнги так подвёл его.       — Давайте не будем о них.       Хосок переглядывается с Чимином, и Юнги каждой клеточкой своего тела чувствует на себе этот жалобный взгляд, а потом и руку на левом плече. Мин чуть вздрагивает под чужими пальцами и поднимает голову, встречаясь с глазами, что черны подобно обсидиану. Удивительно, как много чувств можно разглядеть на их дне: там и волнение, и надежда, и трепетная нежность вперемешку с поддержкой, но больше всего — непоколебимой веры. Веры в силы, знания, в то, что всё потраченное время не напрасно, всё окупится, и что обязательно...       — Всё будет хорошо.       Кратко, но как же чертовски важно было для Юнги это услышать. В такие моменты, когда всё так чутко ощущается, он готов поверить в каждое его слово. Мир вокруг снова замирает. Хотя для Мина он не имеет значения. Ничего не имеет, кроме Хосока, что лишь одной фразой смог успокоить все эмоции, бушевавшие внутри. Хочется отблагодарить, выразить свою глубочайшую признательность, отдав своё тепло, как Чон постоянно делал до этого. Хочется прижаться к нему всем телом, сжать в руках самого дорогого человека в своей жизни и прочувствовать его размеренное сердцебиение каждой клеткой. Но приходится сдержаться: он это не заслужил и, к тому же, нельзя же так бессовестно на нём виснуть, прямо перед чиминовыми глазами.       Юнги, перебарывая острую боль под рёбрами, поворачивается к Паку и смотрит на него. Этот парень добром просто переполнен, в его глазах столько бескорыстного волнения за своего друга, что Мин испытывает остроечувство неприязни к себе за то, что эта простодушность его раздражает. Чимин раздражает. Просто потому что он может обнять Хосока тогда, когда сам этого захочет, не боясь чужих глаз, не боясь переступить ту черту, зайдя за которую будет очень сложно найти оправдание и, что ещё страшнее, остановиться.       — Я надеюсь, — отвечает Юнги тихо, приглушённо, но искренне. И лишь тогда, в тот момент, когда Хосок в ответ мягко улыбается, слегка сжимая его плечо, Мин замечает насколько тон чужого лица бледнее обычного. Приглядевшись, он замечает и в спешке замазанные консилером круги под глазами. Мин не думает, что они прямо очень тёмные, но у Хосока на лице они выглядят... непривычно и как-то неправильно? В смысле, Чон спать должен, а не... а чем он вообще занимался?       Хосок вновь зевает, вновь возобновив движение вдоль институтского коридора, и тихо смеётся.       — Теперь я понимаю тебя, Юнни, я сегодня совсем не выспался и чувствую себя отвратно, если честно, — произносит он и ухмыляется очевидно Чимину. Тот цыкает и беззлобно закатывает глаза.       — Я тоже, кстати, — подхватывает Пак. — Между прочим по твоей вине, — он тыкает пальцем в Хосока, заставляя того глупо хохотнуть. — Этой ночью ты был совершенно неугомонным, — и хихикает, явно вспоминая.       Юнги пытается понять, что здесь происходит, и о чём они говорят.       — А что вы делали?       Хосок неловко отводит взгляд и, нервно хмыкнув, слегка пихает Чимина локтём, что не остаётся незамеченным, и Юнги выжидающе прожигает в нём дыру. Паку под этим взглядом явно становится очень неудобно, и он слегка краснеет. Мин хмурится и, чуть выйдя вперёд, переводит взгляд с одного на другого, изучая. С Чимина на Хосока, с одного на...       Щёлк.       Юнги подвисает, остановившись прямо посередине коридора. Он смотрит вперёд, куда-то в пустоту, не веря в то, к чему сам же пришёл. А перед ним останавливаются его два друга, которые встречаются, которые сегодня в очередной раз ночевали вместе и почему-то не выспались. Хотя Юнги прекрасно понимает почему. Он до этого, конечно, допускал возможность того, что их отношения уже настолько серьёзны, но всё ещё продолжал надеяться. А сейчас, когда его надежда раздербанена на ошмётки, ему становится очень нехорошо: в ушах сердце бьёт набатом, а тело прошибает мерзкий озноб. Юнги пятится, и Чон, обеспокоенный такой реакцией, подходит ближе, но старший отшатывается назад. Он ставит руки перед собой, показывая, что никого к себе не подпустит, видит, как эти руки сильно трясутся. Хосок послушно отходит, с тревогой переглядывается с Чимином, чьё лицо выражает примерно ту же степень непонимания происходящего.       — Юнни, по... — возможно, Хосок хочет объяснить, что тот понял что-то не так, а может и нет, но... Юнги не нужны объяснения, окей? Здесь всё предельно просто.       — М-можешь не продолжать, — его голос в данной ситуации совершенно предательски дрожит, и Юнги, не говоря больше ни слова, разворачивается и уходит.       Он идёт по коридору, стараясь не встречаться взглядами со студентами, пряча глаза в пол. Мин сворачивает куда-то под лестницу и останавливается там, прижавшись к холодной стене. Она немного расслабляет, но Юнги никак не может успокоиться. Всё тело болит, а голова сильно кружится, из-за чего перед глазами безбожно плывёт. Он медленно без сил оседает на пол. Мысли в голове роятся злобными пчёлами, бьются о стенки черепной коробки и не дают покоя. Из глаз слёзы текут неконтролируемыми ручьями, и Юнги пытается их вытереть, но руки истерично дрожат и не слушаются. Он пытается восстановить дыхание, но каждый вздох даётся невыносимо тяжело, с болью в лёгких, будто его под дых ударили. Он чувствует, как всхлип норовит сорваться с его губ, но он вовремя прикрывает рот. Не хватало ему ещё чужого внимания. Он вжимается в стену, надеясь, что у него получится слиться с ней воедино, спрятавшись от внимательных глаз. К счастью, это место довольно тихое само по себе, а в это время почти безлюдное. Почти.       — Юнни-хён? — доносится взволнованное сквозь гул в голове. Мин вздрагивает и тут же поворачивает голову на звук и застывает: перед ним стоит Чонгук. Только этого не хватало... — Что случилось? — он выглядит до чёртиков беспокойно, а во взгляде читается недоумение и растерянность. Чона можно понять: его хён сейчас сидит в углу, сжавшись в клубок, и его жёстко трясёт. Юнги, правда, прекрасно понимает чужое желание помочь, но принять его просто не в состоянии.       — Ничего, Чонгук-и, — еле-еле выдавливает он, пытаясь унять дрожь, — это не твои проблемы, — он поджимает ближе ноги и опускает голову, пряча лицо в коленях.       — Хён, но я ведь волнуюсь, — Чон говорит с жалостью и искренней добротой, присаживаясь рядом, — ты всегда можешь... — он осекается, — давай сейчас найдём Чимина с Хосоком, они точно...       — Нет! — получается резко и со всхлипом, отчего Чонгук сочувствующие морщится. — Прости, то есть... — Юнги запускает пальцы в свои чуть влажные у корней волосы, — я хотел сказать, нет, не надо, я... — запинается он: вылавливать нужные мысли в раздрае, что происходит у него в голове, оказывается очень сложно, — я сейчас не в состоянии его видеть. Вновь.       Чонгук поджимает губы, раздумывая.       — Послушай, хён, — мягко просит он и садится рядом, прислонившись к стене, — я знаю Хосока со старшей школы и, честно сказать, раньше с ним было больше проблем, — Чонгук хмыкает, предаваясь воспоминаниям, и Юнги чуть приподнимает голову, чтобы заинтересованно глянуть на него. — Он не был хулиганом, но «солнцем» его тогда было трудно назвать. Его характер был менее покладистым, он — менее дружелюбным, и учился он на твёрдый трояк вместо привычной тебе пятёрки, — Юнги что-то слабо в это верится: он очень плохо может представить себе такого Хосока, — поэтому мы раньше и не часто общались. С возрастом, конечно, он становился лучше, но дело пошло куда быстрее с начала второго курса, — Чонгук поворачивается, довольно ухмыляясь, и уточняет: — когда он встретил тебя, — бу-дум, сердце у Юнги бьётся, наверное, слишком громко, а мозг отказывается воспринимать чужие слова. — Он стал будто сиять изнутри, улыбаться всем вокруг, чаще шутить, меньше спорить, — Чон склоняет голову к плечу, — чтобы тебе было комфортнее. Учиться он тоже стал намного ответственнее, ведь он знал, что ты один из лучших студентов, и ему хотелось соответствовать, — Чонгук усмехается как-то слишком радостно.       Юнги в растерянности.       — Зачем? — молвит он, не замечая, как тремор отходит на второй план, и младший вопросительно вскидывает бровь. — Он не должен был меняться ради меня, я не просил его об этом, — Юнги искренне этого не понимает, ведь как же «не меняйся ради кого-то» и «оставайся собой»?       Чонгук озадаченно смотрит на Юнги ещё несколько секунд, забавно сведя брови к переносице, а потом смеётся тихо, искренне. Юнги недоумевает, он же не сказал ничего смешного. Чонгук замечает вопрос в чужом взгляде и спешит объясниться.       — Просто вы такие... — и замолкает, а после улыбается очень тепло, — ничего, потом сам поймёшь.       Юнги эти недомолвки откровенно не нравятся, но он ничего не говорит, а Чонгук решает ответить:       — Он и так хотел взяться за себя и стать лучше, а твоё появление в его жизни дало ему отличную мотивацию, — он задорно — а Юнги считает, что невпопад — подмигивает. — Я это всё к тому, что что бы Хосок тебе не сделал, знай, — он кладёт руку на юнгиево плечо, — что он никогда не хотел и вряд ли захочет тебя обидеть. Ты слишком важен для него, — Чонгук улыбается одним уголком губ, когда смотрит на Юнги, который, наверное, забывает, как дышать от таких слов.       Он важен. Это, наверное, было очевиднo, но почему-то сейчас это имеет большую ценность, чем когда-либо ещё.       — Я так люблю его, — блеет Юнги, впервые произнося такую простую правду вслух.       Чонгук смотрит прямо в глаза, и взгляд у него такой добрый, понимающий, а на дне его тёмных зрачков виднеется непонятное для старшего ликование. Обычно Мин зрительный контакт избегает, если это не Хосок, но сейчас почему-то глаза не прячет. И Чон, будто просто неудержавшись, заключает его в тесные объятия, Юнги даже не сопротивляется — наоборот, прижимается сильней, а после, чуть погодя, Чонгук произносит ёмкое:       — Я знаю, хён, и... — Юнги будто током бьёт. Гук-и знает. А... он? Мин ждёт продолжения, но младший вновь запинается. — Нет, мне Хосок язык оторвёт, — бормочет он. Юнги эти недомолвки совсем не нравятся.       Чонгук отстраняется и предлагает:       — Давай я доведу тебя до нужной аудитории? — он бодро вскакивает на ноги, подавая руку, чтобы помочь подняться. — Спешить уже и так некуда.       И Юнги соглашается.

***

      Входная дверь с недовольным скрежетом отворяется, и в квартиру вваливается полуживой Юнги. Отсидев в институте два томительных часа в компании Чонгука, он узнал, что сдал. Юнги готов поклясться, что в тот момент физически почувствовал, как гора с плеч упала. Дышать стало намного легче, когда он понял, что наконец закрыл сессию. Юнги ощутил мощный прилив сил, а после — в полной мере свою усталость. Он еле держался на ногах, поэтому Чонгуку пришлось довести его прямо до входной двери общажной комнаты. Юнги плюхается на тумбочку и осматривается, видит, что Чимин до сих пор не вернулся. Ну и ладно. Он фыркает и трёт глаза. Самочувствие действительно убито в хлам. Голова, без шуток, ощущается так, будто вот-вот взорвётся. Но Юнги уже не придаёт этому значения, все его мысли о том, что он может, наконец, поспать, ведь теперь он свободен от всех обязательств. Он кое-как снимает с себя объёмную куртку, стягивает ботинки и медленно двигается к кровати. Мин валится на неё, не раздеваясь, и мгновенно проваливается в сон...       Он слышит вдалеке мелодичный щебет птиц, улавливает сладкий запах весенних цветов, лениво открывает глаза и, морщась от ярких солнечных лучей, видит перед собой лазурь чистого неба. Он приподнимается на руках и чувствует, как что-то щекочет нежную кожу ладоней, смотрит вниз и видит зелёную молодую траву. Юнги мнёт её в руках и оглядывается: позади него густой лес, впереди — палитра разноцветных холмов, плотным ковром покрытых невообразимыми растениями. Изумительно. Юнги вдыхает свежий воздух и, умиротворённо прикрыв глаза, счастливой лужицей растекается по траве. Хочется простого человеческого отдохнуть в своём маленьком раю, где он может очистить голову от переживаний и побыть в одиночестве.       — Ха, а тебе идёт, — доносится до него сквозь пелену чистого кайфа.       Мин вздрагивает и открывает глаза. Чёрт, пожалуйста, пусть на это раз он ошибся, и этот голос не принадлежит тому, кого он из тысячи узнает. Но, приподнявшись на руках, Юнги действительно видит его и замирает, чувствуя, как тело сопротивляется, всё ближе тянется, чертовски желает обнять, будто настоящего — к нему ведь до боли в груди, помните? — но Мин за всё то время, что его сердце так упорно к чужому жмётся, выстрадал для себя одно простое: за их общением, за обычными непринуждёнными разговорами следует непременная боль. Знаем, проходили и не раз. Поэтому сейчас, когда он абсолютно разбит им же на мелкие кусочки, Юнги решает лучше с ним настоящим в ближайшее время не контактировать, а тот, что ему лишь снится, только бередит своим видом глубокую рану, которая вполне может зажить, лишь оставив после себя крупный шрам. Но это мелочи.       Юнги вымученно стонет, падает обратно на траву и, прикрыв ладонями лицо, хнычет:       — Только не ты, пожалуйста.       — Почему не я? — слышит он немного обеспокоенное.       Мин с ним разговаривать абсолютно не хочет и жмурится до цветных мушек перед глазами, думая о том, что раз это его сон, то, может, если он сильно захочет, Хосок просто возьмёт и исчезнет, перестанет давить на больное... нет? Юнги открывает один глаз и разочаровывается в жизни ещё сильнее.       — Я не хочу тебя видеть, — блеет он в ответ Чону, который почему-то всё ещё здесь. — Не после того, как...       — Хочешь, — обрывает Хосок.       Юнги изгибает бровь и в ответ на такую наглость отвечает:       — Думается, это не тебе решать.       — Ты просто неправильно... — Чон вскидывает взгляд к небу, подбирая слова. — Смотри, — Мин, честно, никуда смотреть не хочет, но младший не оставляет ему выбора, когда плюхается на землю рядом, заставляя его тут же принять полусидячее положение, — ты воспринимаешь меня, как настоящего Хосока, но ведь я не он, — а Юнги это прекрасно понимает, но всё равно этот голос, навечно впечатавшийся в память, эти волосы цвета молочного шоколада, что точно пахнут апельсином, эти ладони — наверняка ведь — тёплые заставляют его действительно верить в реальность происходящего. — Я снюсь тебе, пойми это, и я не причиню тебе вреда, — этот Хосок берёт его правую руку в свою, заставляя тысячи мурашек на теле Юнги пуститься в пляс.       — Почему ты здесь? —спрашивает он, заглядывая в глаза насыщенного карего оттенка, в которых утонуть так и хочется, но Мин не позволяет себе подобного рода роскошь.       — Я лишь желаю помочь, — признаётся Хосок. — Я знаю, что тебе нелегко пришлось последние два месяца, и я, честно, просто хочу развлечь тебя, чтобы ты как можно скорее вернулся в норму. Я, наверное, что-то вроде защитной реакции твоего мозга на пережитый стресс. Поэтому я здесь в виде твоего лучшего друга, который никогда не оставлял тебя одного и поддерживал весь этот долгий мучительный период. В виде человека, — эфемерный Хосок цепляет юнгиев подбородок, вынуждая посмотреть на себя, — что заменил тебе всё и сразу: солнце, звёзды и даже самый сладкий сон, — понизив тон, продолжает он, чуть поглаживая бледную кожу под пальцем. Его голос сладкой мелодией окутывает Юнги и заливается ему уши, вызывая такое внутреннее успокоение, что тот даже не сразу понимает смысл сказанного. А когда чужие слова пинают его мозг, его коротит. Этот Хосок знает. Что неудивительно, на самом-то деле, но всё равно заставляет кончики пальцев вздрогнуть, потому что, когда кто-то, кто выглядит и светится так же, как Чон, говорит ему:       — Я, если что, знаю о тебе всё, в том числе и о влюблённости.       ...внутри всё сжимается до размера лимона, а сердце начинает отбивать дикий ритм.       Хосок улыбается простодушно и склоняет голову к плечу, а потом резво вскакивает с земли и протягивает руку, чтобы помочь подняться.       — Вставай, Юнги. Мы идём покорять маковые поля.       Юнги цепляется за поданную ладонь, соглашаясь, и поднимается. Он опускает взгляд вниз, пытаясь разглядеть во что он одет: светло-голубая рубашка в белую полоску, снизу чёрные штаны, а на ногах лоферы в тон. Он поднимает голову, чтобы разобрать образ Хосока и внутренне смеётся с его рубашки с рюшем. Ну что за мода из комода, честное слово. Юнги хмыкает и спрашивает:       — Это, — он указывает на себя, — и это, — тыкает пальцем в Хосока, — твоя работа? — и, не дождавшись ответа, он начинает ощупывать себя на наличие аксессуаров, тут же обнаруживая на голове берет тёмно-голубого цвета, а потом и нечто странное на шее. Он стягивает это что-то с себя, чтобы рассмотреть, поворачивается к Хосоку и спрашивает: — То есть ты решил, что это необходимо? — в руках у него чёрный цветок из фатина.       Чон, не сдержавшись, прыскает от смеха, пытается вернуть спокойное выражение лица, но его выдаёт улыбка. Юнги беззлобно цыкает и возвращает цветок на шею. Он пыхтит, пытаясь завязать ленточки сзади, которые почему-то никак не поддаются. Хосок глядя на это усмехается, подходит ближе и, ничего не сказав, пристраивается сзади. Он тянет верёвочки на себя, поясняя:       — Я просто почему-то решил, что в такой одежде мы будем выглядеть более по-сказочному, но, возможно, получилось и вправду немного несуразно.       Он завязывает бант, а его слова отпечатываются горячим дыханием на чужом загривке и растекаются по телу сладкой негой.       — Но, в любом случае, тебе идёт. Правда, — улыбается он, выйдя чуть вперёд, и хлопает по плечу. А у Юнги в животе что-то болезненно скручивает из-за того, что во взгляде напротив есть та самая неповторимая нежность Хосока.       Чон осматривает его оценивающе и, чуть сощурившись, добавляет:       — И этот цвет тоже, к слову.       — О чём ты? — Мину приходится оторваться от разглядывания двух обсидианов-зрачков, чтобы непонимающе вскинуть бровь.       — У тебя волосы приобрели пепельный оттенок, и это выглядит круто, — поясняет Хосок, смахнув прядь серой чёлки, дабы та не мешала чужим глазам, что сейчас распахнуты широко от такой новости. — Это, кстати, не моя заслуга, они у тебя сами как-то.       — А я могу глянуть? — интересуется Юнги. Он правда не прочь посмотреть на себя с другим цветом, чтобы позже, может, и в реальности перекраситься в него.       — Для этого нужна зеркальная поверхность, — размышляет вслух Хосок, оглядываясь, — может ручей... или что-то типа.       — Пошли искать, значит, — предлагает Юнги, уже выйдя вперёд.       Хосок лишь добавляет:       — Я, кстати, читал, что смена цвета волос во сне — к переменам в личной жизни, — он слегка пихает Юнги локтём, подмигивает ему игриво и начинает свою речь о дивных местах, распростёртых в его голове. А старший его не слушает, думает над тем, что Хосок устроил в его удивительном подсознании какой-то сёнэн-ай, и Юнги, возможно, немного против, но он слишком устал, чтобы задумываться об этом.       Они идут по полю, средь травы которого то тут, то там виднеются бутоны лазурных горечавок, и попутно наслаждаются природой и её пейзажами. Хосок рассказывает про здешние места, и у Юнги появляется смутное представление о мире, созданном им же. Но он, видимо, никогда там не побывает, ведь уже через полчаса они останавливаются отдохнуть на одной из полян, потому что Юнги, чёрт возьми, выдохся даже в собственном сне! Они лежат на мягкой траве и молчат, просто наслаждаясь моментом. Мин слегка улыбается от того, что лето здесь именно такое, какое он любит: тёплое и солнечное, а не изнуряюще-жаркое. Он рассматривает холмы вдалеке, отмечая, что цветы на каждом растут совершенно разные. Например, поле, на котором сейчас лежат они, усеяно длинными яркими одуванчиками... Юнги цепляется взглядом за один из жёлтых бутонов, и в груди начинает жечь детским почти неконтролируемым желанием. Он горящими глазами смотрит на Хосока и воодушевлённо заявляет:       — Я хочу сделать для тебя венок, — Хосок разлепляет веки и глядит в ответ удивлённо, — не мне ж одному носить какую-то фигню на голове, — поясняет Юнги и приступает с каким-то странным энтузиазмом срывать цветы.       Хосок не возражает — осторожно помогает другу собрать нужное количество, и уже через минуту Юнги начинает спокойно переплетать стебельки, по-настоящему наслаждаясь процессом. Такие незамысловатые движения наполняют его тело густым успокоением, а голову — приятной ностальгией. Младший молча сидит напротив и наблюдает за отточенными движениями ловких пальцев. Юнги под этим взглядом немного неловко, но он старается этого не показывать: сам время от времени поглядывает на него, который, опираясь на локти, откидывает голову назад и рассматривает облака, напоминающие сладкую вату. Юнги, даже не замечая этого, залипает: скользит взглядом по острой линии чужого подбородка, спускается по адамовому яблоку вниз к цветку бордового цвета, повязанного на шее и отдёргивает себя смотреть дальше. Юнги, шумно выдохнув, возвращается к работе и ловит себя на мысли, что было бы неплохо перестать залипать на Хосока, а ещё — выпить, потому что почему-то во сне эта потребность у него не исчезла. Он замирает от осознания: даже спустя пару пройденных километров они так и не нашли какой-либо источник воды, но раз это его сон, то, может, он мог бы сделать так, чтобы ручей пролился прямо перед ним? Юнги продолжает плести и проверяет своё предположение, нарушая тишину:       — Послушай, — Хосок, лениво расплющив глаза, выжидающе смотрит на него, — а раз это осознанный сон, я могу что-нибудь наколдовать? — с надеждой интересуется Юнги, отвлекаясь от работы.       Хосок приподнимает уголки губ в улыбке, а после вальяжно тянет:       — Да, всё, что пожелаешь, — старший, воодушевившись, уже готовится слушать наставление опытного человека. — Тебе лишь нужно подумать об этом, и, в теории, оно должно появиться.       Юнги понимающе кивает и прикрывает глаза, чтобы сосредоточиться на собственных мыслях. Он жмурится и просто думает о воде: морях, ручьях, дождях... А потом широко распахивает глаза, когда его будто из ведра окатывают. Ливень начался внезапно, но такой силы, что он промокает насквозь уже спустя пару секунд. Мин поднимает голову к небу, полностью поглощённому черными тучами и, пытаясь прикрыться руками, морщится.       — Какого...       — Серьёзно? — пытаясь перекричать шум дождя, спрашивает Хосок, издевательски изгибая бровь. — Это именно то, чего ты хотел?       — Нет! — отвечает Юнги. — Чёрт... — шипит он разозлённое и осматривается, ища хоть какое-нибудь укрытие, — сделай что-нибудь с этим! — раздражённое выкрикивает, не надеясь, что Хосок сможет помочь, но тот, не произнося в ответ ни слова, пожимает плечами и щёлкает пальцами, заставляя дождь прекратиться в момент, а тучи — исчезнуть за ним. Юнги, даже слегка приоткрыв рот, недоумённо косится на Хосока, а на того будто огромный фен направили: волосы и одежда развеваются, как от порыва сильного ветра, и с каждой секундой становятся всё суше, а Чон лишь слегка ухмыляется, прикрыв глаза. Уже через несколько секунд он выглядит абсолютно так же, как и до внезапной бури. Он удовлетворённо улыбается и будто только тогда замечает Юнги, выдавая многозначительное «оу», потому что Мин сейчас выглядит, как промокший кот. Очень недовольный и непонимающий, что происходит, кот.       — Прости, забыл, — выдаёт Чон, махнув рукой, и Юнги чувствует, как его обдувает горячий воздух, а через минуту так же, как и Хосок, становится полностью сухим. Он рассматривает рукава рубашки, что больше не свисают мокрыми тряпками, и только хмыкает:       — Чёртов маг, — Хосок в ответ ухмыляется, и Юнги застывает, осознавая. — Подожди... — тянет он и медленно поворачивается к Чону. — Если ты мог так с самого начала, то почему сразу не накастовал обычное зеркало?       — Не подумал? — легкомысленно пожимает плечами Хосок и, шкодливо улыбаясь, укладывается обратно на землю. — Нужно чётче представлять картинку в голове и формировать желание, — зачем-то поучает он, абстрактно ведя рукой по воздуху, укладываясь на траву, под голову положив собственные предплечья. Юнги понимающе кивает. — С первого раза и у меня ничего выходило, так что не расстраивайся, — его губы расплываются в улыбке, пока он простодушно продолжает, а Мин хмурится: что значит с первого раза? Разве сейчас, на его глазах был не первый раз? Он же не мог сделать это раньше, ведь он существует лишь в пределах чужого сознания. Или Юнги чего-то не понимает? — Пока ты учишься контролировать свои сны, ты можешь эксплуатировать меня в своих желаниях, — Хосок тем временем продолжает, а Юнги отрицательно мотает головой: лучше он будет сам удовлетворять свои потребности. — Откуда ты вообще знаешь, как венки плести? — спрашивает Чон, сменивая тему.       — Раньше я каждое лето ездил к бабушке в деревню, ну и руки до сих пор помнят, — задумчиво произносит Юнги, когда надевает доделанный венок на чужую голову, размышляя, как сделать посимпатичнее. Он немного прокручивает цветки, поправляет хосоковы волосы и, возможно, слегка высовывает язык, всем видом демонстрируя старание.       — Ты милый, — вот так вот, ни с того ни с сего, просто потому что захотелось, Хосок атакует слабое сердце не готового к таким откровениям Юнги, что так и застывает, схватившись за венок на тёмной макушке.       Он смотрит на Хосока, и лишь тогда замечает, как близко он находится. Настолько, что Юнги и вправду чувствует запах апельсина. Он опускает глаза в попытках спрятаться, избежать внимательного взора карих глаз Хосока, старается не думать о том, как зардели его щёки и как не может успокоиться его маленькое сердечко, но он спотыкается о чужие розовые губы, цепляется за них взглядом и нервно сглатывает. Они горячо желанны, но для него абсолютно и навсегда недосягаемы, пусть и находятся сейчас в десяти сантиметрах от его собственных. Они и эта умилительная родинка над верхней, приковывают всё юнгиево внимание, и Хосок — чтоб его — замечает это. Юнги чувствует чужой пристальный, изучающий, не пропускающий ни единой детали взгляд каждым миллиметром своего лица, что обязательно покраснело бы, если б умело. Юнги пару раз моргает, смахивая наваждение, и, смущённо понурив голову, осознаёт всю тяжесть ситуации. Он без малейшего понятия, как сейчас ему стоит поступить и что сказать. Пусть это просто сон, и он может прямо сейчас податься вперёд, примкнуть к клубничным губам и никогда не встретиться с последствиями этого действия, но нужно продолжать держать дистанцию и во снах, чтобы не погрязнуть в собственных фантазиях окончательно. Не давать себе шанс и надежду на что-либо даже во сне, чтобы позже они не разбились вдребезги об суровую реальность, впиваясь осколками глубоко в сердце.       А Хосок хитро щурится, не испытывая и толики того вихря из чувств, что сейчас внутри Юнги бушует. Он просто и без задней мысли поддевает указательным пальцем чужое лицо, заставляя старшего посмотреть на себя, и тот нехотя поддаётся. Чон улыбается краешком губ — так же легко, как взлетают бабочки в юнгиевом животе, так нежно, что в лёгкие на секунду перестаёт поступать кислород, и просит вполголоса:       — Не прячься от меня. Меньше всего на свете я бы хотел, чтобы ты меня избегал.       Юнги хотел бы пообещать, что никогда не позволит себе так с ним поступать, но что-то подсказывает ему, что именно так он и будет делать, как только проснётся.