Инсомния

      Утром телефон показал первое марта, а это значит, что Юнги уже больше месяца в реальной жизни тупо плывёт по течению, позволяя событиям свободно обтекать его, а себе — бороздить в нём, искусно избегая одну конкретную личность. Он просто бежит от своих проблем, потому что встретиться с Хосоком, а, тем более, не дай Бог, заговорить с ним и обсудить то, что происходит между ними сейчас — это для него слишком во всех отношениях. Поэтому на перерывах он ловко прячется в самых дальних углах кампуса, а чтобы в общаге не встретиться с Чимином, которого Чон мог бы подослать, Юнги специально делает домашку не в комнате, и, как только возвращается, сразу же ложится спать, дабы поскорее попасть в мир сновидений, который теперь получается контролировать намного легче, чем в первую ночь: они много тренировались с Хосоком. Мин, правда, редко пользуется своим могуществом в собственном сознании, чаще прибегая к возможностям младшего (эксплуатировать его оказалось не так уж и плохо), но всё же. Теперь во снах всё так, как он этого хочет и даже лучше: нет стресса от учёбы, нет этой глупой невзаимной влюблённости, но зато есть Хосок, который, в отличие от дебильной реальности, доступен и всегда рядом, каждой ночью кажущийся ещё более очаровательным. Они видятся уже на протяжении подозрительно долгого времени. При том, что эфемерный, на удивление, всегда помнит, что происходило в предыдущих снах, поэтому Юнги полагает, что это что-то вроде шифтинга или какой-то такой херни, что он видел в ТикТоке. Однако, пусть Мин и называет это «осознанным сном», он не делает это намеренно, так что, вероятно, в любой момент эта сказка может просто оборваться. И так то, что это продолжается уже несколько недель, не поддаётся логике. Потому каждый раз, засыпая, он надеется, что всё будет как обычно, и, когда вновь видит Хосока, облегчённо выдыхает, потому что Юнги очень привык к их ночным встречам — они всегда просто болтают, гуляя по цветочным полям, но это время ощущается как-то по-особенному — и привязался к этому Чону, отлично понимая, насколько это безрассудно: нельзя теряться в этом мире, увязать в своих фантазиях и давать себе надежды на то, чего в реальной жизни не случится, так что он ещё ни разу не позволил себе перейти черту, сделать то, на что бы не осмелился в реальности, пусть Хосок и всячески искушает. Серьёзно, он позволяет себе неприлично много касаний и двойных намёков.       Тот Хосок, что в голове, конечно, а не вот этот, который сейчас смотрит на него, стоящего в столовой, прислонившись спиной к стене, улыбаясь, и Юнги искренне не понимает, как стоит себя вести, а это очень… странно. Раньше они общались каждый день и чувствовали себя максимально комфортно и свободно рядом друг с другом, а потом просто выпали из жизней друг друга. И вот сейчас Хосок просто взял и подошёл к нему, чтобы… чтобы что? Что ему надо?       — Привет, Юнги-я, — кратко махнув рукой, произносит тот, кого Мин так старательно игнорировал вот уже так-то пять недель.       — Привет, — неуверенно давит он и спустя пару секунд добавляет: — Давно не виделись.       И Юнги очень старался, чтобы это продлилось ещё дольше, однако, видно, не судьба. Эта ситуация вообще заставляет его задуматься: почему Хосок не мог сделать так раньше? Просто подойти и заговорить? Если он не обижался, не злился, то почему не пошёл на встречу сразу? А самое главное, что же изменилось сейчас?       — Ха, да… — Чон выдавливает смешок, и его глаза покрываются задумчивой поволокой. Юнги медленно моргает, пытаясь понять, что происходит, пару раз стучит пальцем по книжке у себя в руке, чтобы привлечь чужое внимание, и по итогу ненавязчиво напоминает:       — Ты что-то хотел.       — Ах, да, — Хосок вскидывает голову, возвращая взгляд на неловко улыбающегося Юнги, — послушай, у меня там, — Чон немного поворачивает голову в сторону, разминая шею, — в моём клубе по фотографии помощь твоя нужна. Ты как, свободен в это воскресенье?       Окей, это неожиданно.       Хосок смотрит с очевидной просьбой в глазах, будто ему действительно очень хочется, чтобы Юнги согласился, с такой надеждой, от которой старший теряется.       — Э, — только и может выдать он.       Они, типа, должны просто сделать вид, что не было этого времени порознь, или Мин тупо не догоняет? Он думает, что бы ответить, но, как на зло, на ум ничего не приходит, пусть в голове и целая куча различных мыслей.       «Прости меня, я психанул, а смелости подойти и заговорить за это время так и не нашлось»       «Я стал зависимым от собственных снов, просто потому что в них есть ты.»       «Разве я когда-либо тебе отказывал?»       А в итоге озвучивает лишь краткое и сухое:       — Да, — и, чёрт возьми, от одного лишь этого слова Хосок буквально расцветает. У Мина от этого внутри что-то болезненно скручивает, и он почти незаметно морщится, но продолжает улыбаться.       — Тогда спишемся вечером, я кину время и адрес, — воодушевлённо сообщает Хосок       — Хорошо…       — Да, наверное, — продолжает дружелюбно улыбаться Чон, пронзительно смотря прямо в глаза, будто стараясь что-то разглядеть в них, а потом, опомнившись, перекатывается с пятки на носок и добавляет: — Ну, я пошёл?       — Ага, иди.       — Тогда да встречи, — Хосок кратко машет на прощание и, развернувшись на пятках, уходит.       Юнги провожает его взглядом, думая о том, что, скорее всего, это был самый неловкий диалог за всю его жизнь.

***

      Он чувствует невероятную свободу, вдыхая тёплый свежий воздух полной грудью, и расслабляется каждой клеточкой своего тела. Юнги влюблён в это место по уши, в нём прекрасно абсолютно всё: от ясного голубого неба и бескрайних цветочных полей, до Хосока, что сейчас сидит на коленях на земле, окружённый белоснежными ромашками. Мин, заметив его, улыбается бессознательно, чувствуя лёгкий трепет, потому что…       — Ты всё ещё здесь.       Чон поднимает голову, отвлекаясь от плетения венка, и поворачивается вполоборота.       — Ха, а ты имеешь что-то против этого? — расплываясь в нежной и отчего-то робкой улыбке. Юнги хмыкает. Нет, он чертовски рад возможности стоять рядом с Хосоком, совершенно не думая о проблемах.       Он смотрит на эти карамельные глаза, ноги, талию, скрытую под пиджаком, и всё ещё визуально не может найти ни единого несовпадения. Да и зачем? Ему буквально не на что жаловаться: сессия давно уже сдана, бессонница отступила, и здесь, в стране его грёз, вновь встречает своего любимого Хосока, а всё вокруг цветёт и пахнет, как во время реального лета, которого зимой, бывает, очень не хватает. Всё такое живое и настоящее, что Юнги вопреки здравому смыслу с каждым разом всё больше к этому миру привязывается, желая здесь остаться на подольше и забыться насовсем.       Хосок поднимается, отряхивается и, взяв в руки законченный венок, подходит к другу. Юнги обращает внимание на его тёмный берет и розовый цветок на шее, возвращается воспоминаниями к их первой встрече и испытывает странное чувство ностальгии. С того момента они стали намного ближе.       — Ты чего так улыбаешься? — усмехнувшись, спрашивает Чон.       — Я? — Юнги только сейчас понимает, что невольно улыбается как дурак. Он, смутившись, пытается убрать улыбку, но губы упорно тянутся обратно. Хосок смотрит на это, смеётся и аккуратно надевает венок на пепельную макушку. — Не знаю, — Юнги пожимает плечами, завороженно следя за сосредоточенным лицом младшего, пока тот поправляет его волосы, — просто это очень круто, что мы можем быть вместе не только днём, но и ночью, — продолжает он, особо не задумываясь над тем, что говорит. Хосок на секунду замирает, пересекается с ним взглядом и поправляет венок напоследок.       — Ты не общаешься со мной из реальной жизни, — напоминает он и отпускает Мина.       Юнги хмурится. Они ещё ни разу не поднимали эту тему.       — Это не твоё дело, — бубнит он и идёт куда-то вперёд.       — Как же? — доносится из-за спины, а следом — быстрые шаги. — Я часть тебя, — продолжает Хосок, уже идя рядом, — и я определённо играю немалую роль в этой истории.       — Но я же общаюсь с ним, — Юнги начинает раздражаться, — просто немного реже. И у нас даже встреча завтра! — что самая настоящая правда.       — Это чудо, что ему удалось выловить тебя. Ты буквально избегаешь его уже месяц. Юнги, это твой рекорд, — Хосок усмехается, но Мину почему-то несмешно.       — Давай… — тот останавливается перед младшим, — забудем об этом, окей? — он смотрит на него с просьбой в глазах, с надеждой, что тот поймёт и не станет продолжать. — Я хочу хотя бы во сне отдохнуть от всего этого дерьма.       Реальная жизнь его так чертовски разочаровывает последние три месяца. И, к сожалению, Юнги мало что может изменить: он над своими чувствами не властен, а над чужими — так и подавно, не может кого-то заставить полюбить или разлюбить. Там он отчаянно пытается стать кем-то, кем по натуре своей не является, а здесь, оставаясь в буквальном смысле наедине с самим собой, ведя беседу с плодом собственного воображения, желание притворяться у него отпадает. Потому что в действительности любовь нужно заслуживать, а в подсознании она по-любому будет, уж кто-кто, а он сам от себя никуда не убежит. Поэтому Юнги впервые за долгое время смог кому-то открыться — пусть и личности, существующей только в его голове, но для начала и это неплохо.       Так что, Хосок, пожалуйста, пойми правильно. И ведь, конечно же, понимает — улыбается нежно и произносит:       — Извини.       — Что? — Юнги резко чувствует укор совести за чрезмерную раздражительность. — Да нет, ты же…       — Нет-нет, ты сказал всё правильно, — Хосок аккуратно берёт левую руку хёна в свою, переплетая пальцы. — Я не должен был напоминать тебе о проблемах. Я ведь твоё безопасное место, — правой он заправляет серую прядь за пылающее красным ухо Мина. — Эти цветы, — он мягко улыбается, — они идут тебе, — и смотрит прямо в глаза.       О, Боже, Юнги такой очевидно влюбленный, — понимает он сам, когда, даже не пытаясь это как-то скрыть, залипает на горячо любимые ямочки, а его ноги медленно, но верно становятся ватными и абсолютно неспособными выполнять свою функцию.       — Т-ты невыносимый, — заикаясь, потому что по-другому ответить в подобной ситуации он никогда не сможет.       — Какой есть, — Хосок игриво подмигивает и, засунув руки в карманы, разворачивается на пятках, чтобы окинуть взглядом цветущую округу. — Есть предложения, куда отправиться в этот раз? Можем сходить к плакучей иве, сядем в тенёк, под её листвой, и оттуда нам откроется замечательный вид на дильфиниум.       Юнги подходит ближе, равняясь с Чоном, вынуждая того перевести своё внимание на него.       — А давай сегодня просто пойдём, куда глаза глядят, а? — и, чуть наклонившись вперёд, смотрит на Хосока снизу вверх, а потом тянет губы в очаровательной улыбке.       Парень в ответ её зеркалит и, схватив Мина за руку, тянет вперёд.       — В таком случае, просто следуй за мной и не отставай.       Разумеется, тот следует. Они идут куда-то уже, может, час, а, может, всего лишь двадцать минут. С Хосоком время идёт совершенно по-другому (или это потому что они во сне). Их разговор живой, наполненный смехом и улыбками, весёлыми историями и какими-то фактами из жизни. Они всё-таки знакомы не так уж и много, а друг друга хочется узнать получше. Юнги, честно, без понятия, откуда придуманный им же персонаж знает все эти вещи, но не особо придаёт этому значение. Он просто наслаждается прохладным вечерним ветерком, оранжевым закатным небом, чистым и свежим воздухом, ароматом цветов, пением птиц и журчанием реки неподалёку. Просто гуляя за руку с Хосоком по васильковому полю, он чувствует себя по-настоящему живым и счастливым. Он улыбается уже так долго так широко, что у него невольно появляется ощущение, что скоро щёки не выдержат и треснут. Его уши успели раз десять поменять свой цвет и, наконец, остановиться на красном, но на бледной коже Юнги он выглядит как нежно-розовый.       Vance Joy — Riptide       Неожиданно откуда-то с неба, или с кустов, или с… отовсюду начинает звучать укулеле. Мин замирает в абсолютном недоумении, пока не прислушивается к мелодии и не узнаёт песню.       — Поздравляю, теперь Вам доступна функция «песня по настроению», — зажав пальцами нос для имитации голоса диспетчера, объявляет Хосок и, заметив, как чужая нога уже стала отбивать незамысловатый бит, предлагает, играя бровями: — Потанцуем? — Юнги неуверенно кивает и поддаётся музыке.       Мин Юнги не умеет танцевать, он ужасно стесняется, но сейчас ему так всё равно, что он делает это на фиалковом поле со своим воображаемым Чон Хосоком под песню, играющую в его голове, улыбаясь при это так широко, что видны дёсны. И он чувствует что-то отдалённо похожее на счастье.       Юнги подпевает или пытается, кружится на месте, делает шаги взад-перёд, выбивая хаотичные рисунки на земле. Он двигает руками, выполняя рандомно приходящие в голову элементы танца. Хосок смеётся много и звонко, как в последний раз, максимально умиляясь с такого хёна, пытаясь повторять за ним.       — Что? Решил похвастаться своими навыками перед бедным продюсером? — наигранно хмурясь, спрашивает Юнги.       Хосок заливается смехом ещё громче и подходит ближе.       — Просто… — он берёт чужие руки в свои, цепляясь пальцами, — иди сюда, — он отходит на шаг назад, и Мин отзеркаливает, потом вперёд. Хосок отпускает одну руку и прокручивает Юнги под второй, меняясь сторонами. Так несколько раз, пока Чон не прижимает друга крепче и не раскручивает его. Они выглядят со стороны как одна цветастая юла, и их танец приобретает оттенки танго. Он отпускает Юнги, держа за одну руку, и тот отлетает в сторону, выходя на позировку, изящно вытянув свободную руку в сторону. Они встречаются взглядами на несколько секунд, и Мин замечает в чужих глазах какое-то детское желание и что-то ещё такое трепетное и нежное, непонятное для него. Он закручивается обратно, они меняют руки, и он летит в другую сторону. Юнги возвращается к Чону в объятия, прижимаясь спиной к груди. Он откидывает голову назад, на чужое плечо, и они медленно кружатся, уже не особо попадая в ритм песни. Юнги улыбается и валится в сторону. Его ловит Хосок, придерживая рукой под талией. Мин выгибается в спине, свешивая голову вниз, и для пущего драматизма дурашливо вскидывает одну ногу вверх. Чон, ухмыльнувшись, свободной рукой ведёт вниз по бедру и оставляет свою ладонь у колена. Юнги, смутившись, одаривает Хосока одной из своих самых обворожительных улыбок и часто дышит, смотря на того широкими, горящими от восторга глазами.       Возможно, если бы Юнги предложили, он бы остановил время в этом мгновении, потому что всё слишком хорошо, настолько, насколько вообще это возможно. Он выпрямляется, становясь двумя ногами на землю. Немного тяжело дыша, он улыбается и смущённо поправляет венок на голове, открывает рот, чтобы сказать, что им стоит продолжить их путь, если Хосок не хочет топать в темноте, но осекается, тупо пялясь: взъерошенные волосы свободны от где-то потерянного берета, цветок на шее съехал куда-то вниз, часто поднимающаяся и опускающаяся грудь, капля пота на виске, а в глазах — странное неудовлетворение. Убийственная смесь для Мин Юнги. Она действует на него слишком сильно. Возможно, именно так он станет себя оправдывать, если кто-нибудь спросит, зачем тогда он это сделал? Хотя скорее он ответит очевидное: «Я просто почувствовал, что должен».       Юнги резко подаётся вперёд, прижимаясь своими губами к чужим, и его всем естеством встряхивает. Он не встречает сопротивления — наоборот, Хосок прижимается сильнее, обхватывая худое тело. Юнги одной рукой обнимает за шею, другой зарывается в каштановые волосы, чувствуя, как в животе бабочки сходят с ума с каждым движением всё сильнее. И он, похоже, вместе с ними. А когда Чон проскальзывает языком внутрь, Юнги думает, что, возможно, откинется. Умрёт прямо во сне. Потому что он психологически слаб и не способен пережить воображаемый поцелуй с крашем. От того как Чон сминает его чувствительные, податливые губы, у Мина по всему телу разливается наслаждение и странная слабость, потому что по ощущениям это в сто раз лучше, чем он себе представлял. Хосок держит его лицо ладонью, поглаживает мягкую кожу большим пальцем. Удовольствие от этих ласк пробегает дрожью вдоль юнгиевого позвоночника. Упиваясь поцелуем, они совершенно забывают про время, медленно растворяясь друг в друге.

***

      Юнги кажется, что он лопнет от счастья: улыбка держится на губах неконтролируемо стойко. Он действительно по-настоящему выспался, и у него не затекла ни одна из конечностей, а сон всё ещё воспроизводится перед глазами и, если прикрыть веки, Юнги сможет с лёгкостью вернуться в воспоминаниях к своей собственной сказке, что он и делает. Он вновь видит ромашковое, васильковое, а затем и фиалковое поле, где Хосок дарит ему самый волшебный поцелуй, и прикрывает лицо, чувствуя, как счастье распускается внутри прекрасным цветком. Ему не хочется думать о том, что это просто сон, лишь фантазия и несбыточная мечта: он перестаёт это так воспринимать. Это определённо что-то большее, это намного глубже и реальнее, чем может показаться на первый взгляд. Хотя бы то, что Хосок приходит к нему уже на протяжении месяца и помнит всё, что происходило в предыдущих снах, заставляет Юнги так считать. Необъяснимых вещей стало в его жизни за последнее время значительно больше, и, если раньше это его беспокоило, то сейчас абсолютно устраивает.       — Вау, — шепчет Хосок, отстранившись, — я думал, ты никогда не осмелишься.       — Хэй, — Юнги несильно бьёт его в плечо, наигранно возмущаясь. — Вообще-то это я должен был сказать, — и смеётся.       Мин лежит так, прикрыв глаза, улыбаясь потолку, пока внезапно пришедшая в голову мысль не заставляет его вскочить и потянутся к телефону. Он находит на экране время, и его глаза заметно округляются, ведь, похоже, будильник не сработал, и теперь он не успевает на запланированную встречу с Хосоком. Юнги вскакивает, натягивает подготовленные с вечера вещи и смотрит напоследок в зеркало: светлые джинсы, полосатая водолазка, поверх которой надета клетчатая рубашка — так вообще можно принты сочетать? Юнги задумывается. Он не знает, да и ему как-то… всё равно. Он улыбается, подмигивает своему отражению и направляется к выходу.       На улице оказывается действительно холодно, и Юнги посильнее укутывается в мягкую ткань шарфа, на удивление, не опоздав на нужный автобус. Стоя между незнакомыми людьми, он, не взирая на свой агностицизм, начинает молиться, чтобы его совсем не задавили, сжимает посильнее поручни и пытается отвлечь себя какими-нибудь размышлениями. Например, зачем он вообще Хосоку понадобился на его курсах по фотографии? Мин не успел его об этом спросить, когда тот его только приглашал, и пусть позже они, конечно, списались, но ничего нового Юнги из того разговора не вынес: тот просто продублировал адрес и время, сказав, что боится, что тот заблудится, поэтому встретит его на остановке. Тогда Мин подумал, что это как-то слишком — он же не ребёнок, верно? — но сейчас он благодарен Хосоку за предусмотрительность, ведь вид из окошек автобуса совершенно незнаком ему и как бы он добирался до нужного места самостоятельно — непонятно.       Юнги спотыкается о мысли, когда слышит из динамиков название остановки, быстро сверяется с тем, что записано в заметках, и выходит из транспорта. На улице оказывается действительно холодно, но, когда он видит Хосока, стоящего возле остановки, глядя в телефон, мороз становится уже не такой большой проблемой. Его греет мягкое робкое чувство осознания: между выдуманным Хосоком и настоящим нет разницы — Юнги безумно влюблён в обоих.       Настоящий, услышав звук открывающихся дверей автобуса, приподнимает голову и встречается взглядом с Мином. И выглядит радостно. Не так ярко-радостно, каким бывает обычно, проходя по коридорам института, улыбаясь знакомым, а так, будто он действительно соскучился и по-настоящему рад сейчас видеть своего друга.       — Юнги, — мягко выдыхает он имя вместе с клубами белёсого пара и раскрывает руки, смотря на старшего со смущённой улыбкой, робко приглашая в объятия. Мин поднимает один краешек губ и прижимается к Хосоку, крепко обвивая талию. В этот момент он понимает, насколько же в действительности скучал по нему. Он мог сколько угодно убеждать себя в том, что Чон из снов ничем не отличается от настоящего, что эти сны настолько правдоподобны, что он уже и не нуждается в реальности. Но, встретив его наяву, он немного корректирует свой последний вывод, понимая одну простую истину: между выдуманным Хосоком и настоящим всё-таки есть различие — своей искренностью и прямолинейностью настоящий бьёт сильней.       И сейчас он, к слову, положив ладонь на чужой светлый затылок, прижимает Юнги ближе, а потом спрашивает заботливо…       — Ты восстановил режим?       …обдав красное ухо горячим дыханием.       — Да, не жалуюсь, — произносит в ответ парень, пытаясь совладать с мурашками. Он немного отстраняется, чтобы посмотреть на Хосока и спросить: — А почему ты не спишь? — явно заставая своей прямолинейностью того врасплох, но он быстро приходит в себя.       — Это что, настолько заметно? — Чон немного нервно смеётся, неловко поправляя шапку, и жестом показывает, что им уже стоит идти.       На самом деле, не то что бы, однако теперь Юнги может точно распознать бессонницу, потому что уже давно выучил все внешние побочки, в которые она выливается. А Хосок действительно выглядит так, будто очень сильно недосыпает.       — Да я подработку тут одну нашёл.       — Подработку? — Мин выгибает бровь. Младший в деньгах никогда не нуждался: у его родителей довольно высокооплачиваемая работа, сам он учится на платке, у него даже своя квартира есть, он месяц назад буквально был готов заплатить за чужую учёбу, поддавшись, видимо, своему врождённому альтруизму, и сейчас он говорит, что устроился на подработку? Вывод напрашивается сам собой: — Ты с родителями поссорился?       — Что? — Хосок изумлённо хлопает глазами и мягко смеётся. — Нет, я просто подумал, что это отличный опыт, — он пожимает плечами и задумчиво добавляет: — Всегда хотел узнать, каково это.       — Ох уж эти проблемы богатых, — произносит Юнги, беззлобно цокнув языком. Хосок на это лишь тепло улыбается, и старшему кажется, что делай он так чаще, и весна пришла бы раньше. Чон своим пронизывающий взглядом, проникает куда-то глубже нужного и произносит:       — Я скучал, — а в голосе столько неподдельной честности, что у Юнги по загривку мурашки пробегают.       — Я тоже, — так же честно отвечает он, очаровательно улыбаясь и даже не замечая этого.       Они проходят так ещё пару метров: просто глядя друг на друга, улыбаясь, и этого вполне хватает для того, чтобы сказать всё нужное без слов.       — Ты знаешь, вообще я… — Хосок первым отворачивается и как ни в чём не бывало начинает свой долгий рассказ о том, как провёл этот месяц, о том, что Юнги пропустил. Тот не теряется, так же быстро абстрагируется от произошедшего, сохраняя внутри то согревающее чувство полного доверия и чего-то такого непонятного, но от того не менее чудесного, и время от времени вставляет свои комментарии.       К его удивлению, беседа даётся легко: нет никакой неловкости, скованности — наоборот, он невольно замечает, что стал более громким и раскрепощённым. Раньше он лишний раз дышать боялся, а сейчас либо из-за того, что его чувства, возможно, притупились, не справившись со временем, проведённым порознь, либо из-за того, что Юнги целый месяц общался с человеком, с которым не подбирал слова, полностью расслабившись, но он почти не чувствует нужды в чрезмерной вежливости и своих бесконечных «хи-хи, Хосок-и, ты такой смешной». Наверное, ничего страшного не случится: тот Хосок вытерпел, и этот сможет.       Спустя десять минут пешком, наполненных бессмысленными историями и глупыми, но такими забавными шутками, они оказываются у входа в творческую студию, где, как сказал младший, и проходят его курсы. Там они идут налево по коридору и заходят в одну из комнат. В ней Юнги тут же оценивает взглядом фотоаппарат, направленный на подготовленный заранее красный фон, и оборудование, разложенное на столе, стоящем возле штатива.       — О, — доносится со стороны.       Юнги поворачивает голову на звук и видит Чимина, выглянувшего из-за двери с красноречивой надписью «Гримёрка». Парень сначала смотрит немного удивлённо, а потом расплывается в своей милой поставленной улыбке.       — Ты привёл его, — обращаясь к Хосоку.       — И даже не опоздал.       — Я старался, — усмехается Юнги, вжикая молнией куртки.       — Он сам сегодня проспал, чудом успев в назначенное время, — сдаёт его Чимин, подойдя к парням. Юнги смотрит на Хосока, вскинув бровь, и тот виновато пожимает плечами. — Ты рассказал ему, зачем он здесь? — уточняет Пак, и старший думает, что это и в правду очень хороший вопрос.       — Чтобы получить диплом об окончании этого курса, мне нужно сделать — знаю, неожиданно — дипломную работу.       Звучит скучно.       — Ага, и? — Юнги заинтересованно складывает руки на груди.       — Ты хочешь ею стать? — воодушевлённо спрашивает Чимин, и его глаза на этих словах опасно загораются.       Мин переводит взгляд с одного на другого и запоздало соображает.       — Ты хочешь, чтобы я снялся для тебя?! — с возмущением глядя на Хосока. Тот совсем не удивляется, когда видит, как Юнги брови вскидывает и заметно ёжится: знает его отношение к камере, но всё равно немного тушуется.       — Просто понимаешь… — Чон выдыхает, собираясь с мыслями, — я вдохновился тобой и твоей бессонницей и придумал этот концепт фотосессии, — формулировка «вдохновился тобой» Юнги очень нравится, пусть он и прекрасно понимает, что Хосок сейчас специально так слова подбирает, чтобы уломать его на фотографии. — И также я подумал, что было бы просто замечательно, если бы ты сам выступил в роли модели, — Хосок ведь сто процентов осознанно смотрит так проникновенно, затрагивая нужные струны его души. Юнги щурится, прекрасно считывая эти уловки, но ничего с собой поделать не может — работают они отменно — и выдыхает, сдаваясь.       — Да уж, мне ещё никто не посвящал свою дипломную работу, — он для вида ерошит волосы на затылке, будто всё ещё размышляя над выбором.       — Ну это же Хосок, он умеет удивлять, — бросает Чимин, ухмыляясь, и, подмигнув, кажется, самому Хосоку, разворачивается, направляясь к гримёрке. — Я вас жду.       Когда они остаются наедине, Юнги чувствует необходимость что-то сказать, но не знает что конкретно: из-за предстоящей внезапной фотосессии в голову не приходит ничего дельного. Чону он, конечно же, не откажет, но под объективом камеры всё равно будет чувствовать себя до крайнего некомфортно.       — Всё в порядке? — доносится расплывчатый голос Хосока сквозь поволоку тревоги. Он смотрит обеспокоенно. Юнги даже не заметил, как тот приблизился к нему.       — Да, просто… Знаешь, я не очень люблю камеры, — он кладёт руку себе на предплечье, поглаживая кожу, тем самым выдавая свою неуверенность.       — Знаю, я должен был спросить тебя об этом заранее, — признаёт Хосок и без стеснения цепляет чужой подбородок, вынуждая посмотреть прямо в глаза, — но я просто боялся, что ты откажешь, и тогда бы мы не встретились, — и Юнги чувствует, как там, под рёбрами, сердце заходится в жарком неистовстве, понимает, наконец, зачем он здесь: не для позирования, а для Хосока, что просто искал любой предлог увидеться вновь. — Прости, наверное, это было слишком эгоистично, но будь уверен, — он улыбается, — моя камера тебя полюбит, — а Юнги открывает и закрывает рот, теряясь от таких слов.       — Раз так… — он сглатывает, — мне нечего бояться, — и криво улыбается, — я думаю.       …— Всё, — изрекает Хосок, выглянув из-за фотоаппарата. — С этим аутфитом закончили, — и малость вымученно улыбается.       После того, как Чимин сделал Юнги макияж, выровняв тон лица и чуть подкрасив глаза, и уложил неряшливо волосы с использованием какого-то колоссального (по мнению Юнги) количества лака, Хосок вручил ему его первый образ, состоящий из чёрных брюк, белой рубашки и старомодного вида кофты. Ну и тогда пришло время «Инсомнии» — да, Хосок свой проект назвал именно так. Сначала Юнги, конечно, мялся и очень робко вёл себя перед камерой, но Хосок начал с ним непринуждённую беседу обо всём и как-то ни о чём одновременно, и так, слово за слово, Юнги полностью расслабился. А позже и Чимин втянулся, правда попутно продолжая с кем-то переписываться, периодически мило хихикая над сообщениями собеседника. Всё, в общем-то, прошло лучше, чем Юнги ожидал — друзья сделали максимум для ощущения полного комфорта.       — Думал, легче будет? — утомлённо зевает Чимин.       — Да, ха-ха, — Юнги хрипло посмеивается и устало тянется. Оказывается, позировать не так просто, как он считал.       — Ты можешь отдохнуть пару минут, а потом мы продолжим, — предлагает Хосок. Пристроившись сзади, он стал заботливо массировать чужую шею и плечи, заставляя Юнги испытывать некое успокоение, ощущение, похожее на чувство соприкосновения головы с подушкой после тяжёлого дня. Он прикрывает глаза, расслабляясь под чужими пальцами.       — Ой, мне уже нужно идти, — спохватившись, Чимин нарушает всеобщую идиллию и вскакивает с насиженного места, махая телефоном, как бы намекая, что встреча будет с человеком по ту сторону экрана.       — Да, давай, — Хосок одобрительно кивает. — Ты тоже иди, — обращаясь уже к Юнги, он убирает руки с его плеч, — второй образ в том же пакете, сам разберёшься, что к чему.       Юнги мычит в ответ, приняв указания, и следует за Чимином. Они заходят в небольшую комнатку с яркими лампочками на потолке и светлыми стенами. В углу стоит вешалка на колесах с большим количеством костюмов, а вдоль одной из стен стоят три туалетных столика и столько же стульев, на одном из которых лежит пакет. Юнги достаёт оттуда оверсайз-свитшот с симпатичным принтом, награждая его критичным взглядом и, заметив боковым зрением, как Чимин складывает свои вещи в сумку, будничным тоном уточняет:       — С кем встреча?       — С Чонгуком.       Мин кивает, вполне довольный таким ответом, и возвращается к разглядыванию одежды. Если так подумать, то Чимин и Чонгук стали чаще проводить время вместе после чоного разрыва с Тэхёном, студентом третьего курса фотографии. Именно он однажды посоветовал Хосоку вступить в этот клуб, когда тот сказал, что хотел бы заняться фотографией как хобби. Из рассказов Чонгука он производил впечатление очень приятного и любопытного молодого человека, что интересуется искусством и скидками на какао. Хотя, на самом деле, Чонгук даже с Юнги, с которым он, между прочим, знаком с самого первого дня в институте, нечасто говорил о своих отношениях, считая, что счастье любит тишину. По итогу сам Юнги Тэхёна видел лично лишь пару раз. А потом летом они разошлись, и, насколько Мин знает, очень плохо и болезненно, по крайней мере, для Чонгука. Тот действительно долго и сильно страдал по этим патлам тёмных волос, что «пахли как свежеприготовленный кофе», пусть он и терпеть этот чёртов кофе не мог. И Юнги изо всех сил пытался его поддержать — Чонгук как-никак считается его лучшим другом — но у него это по личным ощущениям получалось не очень. Но на втором курсе Чимин начал уделять Чону больше внимания, начав общаться ближе, и полностью подтвердил перед Юнги свою репутацию в институте, когда Чонгук рядом с ним стал чаще улыбаться, веселиться, почти полностью отпустив произошедшее. Мин честно их дружбу любит безумно, потому что прекрасно знает, что они друг для друга значат. Эти двое даже больше как братья или типа того.       Внутренний монолог неожиданно прерывается чиминовым голосом, что звучит непривычно громко в тишине гримёрки:       — Тебе стоит поговорить с ним, — Юнги сразу поднимает взгляд, замечая, что Пак выглядит непривычно серьёзным, однако глаза как всегда мягко блестят.       — С кем?       — С Хосоком, — накинув куртку, мягко поясняет младший, а у Юнги сердце замирает: жуть как он этого разговора боится. — Уж не знаю, что ты там себе напридумывал, но тебе стоит обсудить это с ним. С той сцены в коридоре он не понимает, куда себя деть, чтобы о тебе не думать, — Юнги должно быть приятно от того, что о нём волнуются, точно должно быть, но отчего-то наоборот — грудь сдавливает осознанием собственного эгоизма. — Он пару раз просил меня поговорить с тобой, но, когда я пытался, ты спал. На самом деле, вы оба. Вы оба спали очень много, — поясняет Чимин, закинув сумку на плечо, уже собираясь уходить. Юнги застывает, раздумывая, и хмурится ещё больше, улавливая несоответствие: Хосок выглядит очень плохо, совсем не так, как человек, который много спит. — Моя встреча с Гук-и… — продолжает младший, не реагируя на озадаченное лицо хёна, и опускает взгляд на свои наручные часы, подходя к выходу, — …не займёт много времени, но я надеюсь, что вам его хватит, чтобы прояснить ваши отношения, потому что… — он грустно вздыхает, и его взгляд на пару секунд тускнеет. — Юнги, без шуток, мне уже почти физически больно видеть печаль в глазах человека, что всю жизнь излучал один лишь свет, — а потом он кратко машет на прощанье и скрывается за дверью.       Юнги остаётся один в стенах гримёрки, окружённый будто давящей на него тишиной, которая словно пропитана осознанием одного простого, но очень ёмкого факта: Хосок переживал. Мин нервно кусает губы, чувствуя себя самым эгоистичным придурком на земле. Он был так зациклен на собственных страданиях, что абсолютно не замечал душевные терзания Хосока. Внутри всё сжимается от гнетущего чувства вины, ведь тот ему ни разу не говорил о своих тревогах, скрывал, как ему сложно. Чёрт, Мин Юнги, возьми, наконец, волю в кулак, отбрось свои глупые страхи и сделай с этим уже хоть что-нибудь!       Он вскакивает со стула, вспоминая, что там, за дверью, его ждёт тот, кем мысли забиты. Юнги встряхивает головой, чтобы смахнуть наваждение, и быстренько натягивает на себя нужную одежду, стараясь не думать. Ни о чём. Он смотрит в зеркало и пытается улыбнуться, чтобы Хосок ничего не заподозрил, но получается криво и откровенно фальшиво. Юнги выдыхает напоследок, собираясь с мыслями, и выходит за дверь.       Чон стоит, оперевшись о стол, смотрит в телефон и, вероятно, просто бездумно скроллит ленту. Услышав шаги, он поднимает взгляд, и его губы складываются в характерное «о».       — На тебе это выглядит ещё лучше, чем я представлял, — отложив смартфон в сторону, он подходит к камере.       — А как по мне клоунада, — пожимает плечами Юнги, явно просто издеваясь.       Хосок на это только простодушно смеётся, и Мин тоже невольно улыбается, но ощущая неприятную оскомину.       — Давай, становись и делай вид, будто ты потягиваешься после суперсладкого сна, — командует тот, и Юнги беспрекословно выполняет указания. Чон пару раз щёлкает камерой, вылавливая более удачные моменты, и приговаривает: — Может это и выглядит как-то несуразно и не так модно, как твои облюбленные рубашки в клетку, — старший испытывает смутное чувство дежавю, — но тебе идёт.       Он смотрит на Хосока через объектив камеры и, вскинув брови, вопрошает с явной усмешкой и наигранным возмущением:       — Ты только что назвал меня клоуном?       Хосок оскорблённо вдыхает и восклицает, делая ещё снимок:       — Я не называл!       — Всё с тобой ясно…       — Да ты не так всё понял! — выкрикивает Хосок, не снабжая эту фразу никакими тайными смыслами, но внутри Юнги она находит отклик.       Да, именно, и они должны это обсудить. Хватит бегать. Нужно пересилить себя и обговорить всё то, что комом в горле скопилось. Юнги собирается с мыслями и тихо вздыхает. Он до сих пор очень напуган вероятностью плохого исхода, но пусть лучше так, чем скрываться от фальши.       — Эм, послушай, Хосок-а… — начинает он абсолютно неуверенно, не зная, с какого бока подойти.       — Ого, — с каким-то потрясённый выражением лица парень отнимает голову от фотоаппарата, — раньше у меня не было тревожности по поводу своего имени, но, если ты продолжишь произносить его так, она определённо появится, — подмечает он, усмехаясь, и возвращается к съёмке. — Положи, пожалуйста, голову на руку, как ты делаешь, когда на парах засыпаешь, — Юнги выполняет просьбу. — Ага, — делая фото. — Так что ты хотел?       — Мы можем поговорить с тобой? — неловко бегая глазами по интерьеру, спрашивает Юнги. Он подходит ближе, и, наткнувшись на стол, на котором сидел Хосок пару минут назад, ловко усаживается на него. — Я думаю, ты понимаешь, что нам действительно нужен этот разговор, — голос приобретает твёрдость. Хосок выглядывает из-за объектива и нервно сглатывает: не один Юнги здесь боялся этого. — Прости меня за ту сцену в коридоре, — на одном дыхании выпаливает Мин, — не разобравшись в вопросе я просто… взорвался и повесил этот груз на тебя. А потом я стал тебя избегать. За это тоже прости. Я не должен был так поступать, — он смотрит в пол, ожидая реакции, невольно вспоминает Хосока из своего кошмара, и просто надеется, что не встретится с ним сейчас. В голове за долю секунды вырисовываются картины худшего исхода событий, и он неосознанно сжимает край стола.       — Да всё в порядке, Юнги, правда, — отвечает Хосок, старший поднимает голову и смотрит на него. Сложив руки на груди, он выглядит довольно серьёзно, но на его лице виднеется лёгкая успокаивающая улыбка. — Я думаю, у тебя были свои причины так реагировать, — поясняет он, а потом немного наклоняется вперёд, непроизвольно вздёргивая бровь, и уточняет: — Были же?       Были. Но тебе, Хосок, очень нежелательно знать, что это за причины.       Юнги немного морщит нос, думая, что ему стоит ответить, не выдавая истинных мотивов, и опускает глаза на свои кроссовки. Почему ему нельзя говорить правду? Во-первых, это сразу же выдаст его чувства, чего определённо не должно случиться. А во-вторых, Юнги уже, если честно, не уверен в том, встречаются ли Хосок и Чимин. Да, он чувствует себя идиотом из-за этого, но в упор не видеть того, что они совершенно не ведут себя, как пара, он тоже не может. Честно, он не пытался их специально на этом подловить, просто в один момент… заметил, и всё. Никто из них не флиртует, не называет друг друга милыми прозвищами, как делают некоторые, и даже не упоминают какие-то смешные истории, ситуации, возникшие во время их совместного времяпрепровождения. Это, конечно же, насторожило Юнги, ведь раньше, он уверен, в их разговоре часто мелькало нечто подобное. Они ведь всегда такими были, да? Может, между ними что-то произошло? Он обязательно позже спросит об этом.       Юнги не замечает, как вновь начинает утопать в размышлениях, поэтому совершенно теряет счёт времени. Сколько уже они так молчат? Десять секунд? Тридцать? Минуту? Он начинает по-настоящему нервничать, и Хосок, вздохнув, наконец решает прервать тишину, подходя ближе.       — Ну же, поговори со мной, — Чон останавливается меж чужих ног, когда между ними остаётся не больше сантиметров тридцати, и Юнги чувствует, как в животе что-то связывается в крепкий узел. — Расскажи, что тревожит, о чём ты думаешь постоянно. Или, может, о ком? — чуть тише добавляет он, и чужая душа в пятки уходит. Неужто знает? Неужто понял, наконец, какой ворох чувств к нему Юнги испытывает? — Я вот, например, о тебе, — а сердце болезненно ёкает. Не может не, когда человек, что важнее тебе всех на белом свете, так искренне подобное говорит. — Последние несколько месяцев ты не выходишь из моей головы, — Хосок без капли робости тянется к чужому лицу, — и я к тебе всё тянусь, тянусь, тянусь. Всё ближе пытаюсь стать, а ты только отталкиваешь, — касается бледной скулы почти невесомо, так трепетно и так чувственно, что старший боится дышать, чтобы ненароком не спугнуть такой момент. — Потом и вовсе избегаешь, — Хосок встречается своим взглядом с чужим, и Юнги уже просто не может отвести глаз. Он завороженно смотрит в глубокие карие напротив, а в них такая всепоглощающая тоска, что от вины под землю провалиться хочется. Но…       — К чему всё это? — пряча глаза в пол, озвучивает он свои мысли. Ему действительно необходимо понять, почему Хосок говорит подобные вещи с такой особой нежностью? Ведь… — Ты встречаешься с Чимином.       Звенящая тишина, а за ней — неловкий смешок с ноткой неверия.       — Ты шутишь? — и в этот момент Юнги будто слышит себя со стороны, думая, что, видимо, это его самый большой провал в жизни. Он жмурится, понимая, как же сильно он ошибался столько времени и, осознав всю бренность бытия, поджав губы, отрицательно мотает головой. Он не видит, но чувствует, как лицо Хосока каменеет. — Я не встречаюсь с Пак Чимином, — вот. Вот то роковое, о чём Юнги грезил последние месяцы. То, на первый взгляд, совершенно сюрреалистичное, что он хотел услышать, если честно, каждый раз разговаривая с Хосоком. Но почему-то сейчас, наконец-таки слыша это, он не понимает, что чувствует: вроде ощущает, как дышать становится легче, но, о, Боже, какой же он идиот. — С чего вообще такие выводы? — вопрошает Хосок, заинтересованно вскинув бровь, а на его лице читается искреннее непонимание, из-за чего Юнги ощущает себя ещё глупее.       — Я просто знал, — начинает он, решив, что терять ему уже и так нечего, — что его парень знаком со мной, его фамилия Чон, и он с одного с ним факультета, — хотя, видимо, всё-таки, есть что, потому что Хосок не выдерживает и смеётся громко и очень звонко, — но я так-то его имени никогда не слышал.       — Юнги, как кто-то настолько умный, как ты, может быть таким глупым? — спрашивает его донсен, всё ещё посмеиваясь, и отходит чуть подальше, оказываясь посередине комнаты.       Мин в замешательстве. О чём он, чёрт возьми?       — Окей, давай подумаем, — Хосок решает дать подсказку, — кто же ещё из твоих знакомых кроме меня носит фамилию Чон и на одном со мной и Чимином факультете? — он смотрит, ожидая того самого «щёлк» в чужих глазах. А Юнги задумчиво хмурится и в непонимании спрашивает у самого себя:       — Кто? — но осекается, когда его будто бьёт электрическим током. Ответ ведь чрезвычайно простой, и имя он носит такое же, трёхсложное:       Чон Чонгук.       — Пиздец, — выдыхает Юнги, и это слово так красочно описывает все его мысли, что, пожалуй, лучше и не сыщешь.       Младший на это лишь флегматично ведёт плечом.       — Что уж поделаешь…       — Нет, Хосок, это реально конечная, — Мин медленно качает головой, смотря куда-то в пустоту, а затем устало стонет, поднимая лицо к потолку, и произносит отстранённо: — Я был так уверен в этом, столь долгое время…       К горлу подкатывает мерзкий ком от воспоминаний о тех вечерах, когда было особенно плохо, и думать о них вместе было невыносимо отвратительно, а от этого было гадко от самого себя. Ведь, Юнги, ты должен быть ужасно рад, что твои друзья нашли счастье друг в друге. А они ведь вместе даже и не были и никакое счастье друг в друге не находили, но зато Мин за них на двадцать лет вперёд настрадался. И это даже не смешно: из-за собственной нерешительности и боязни просто-напросто поговорить, он столько времени и нервов потратил впустую, тупо жалея себя, хотя на самом деле перед ним были открыты все двери. Так долго не замечал того, что было на поверхности, буквально перед носом, просто потому что в свою очередную неудачу было легче поверить, чем в то, что у него с Хосоком есть шансы.       А тот прямо здесь и сейчас смотрит на него сочувствующе, поджав губы, а после подходит ближе.       — Для ясности, — он деловито складывает ладони вместе, кончиками пальцев указывая на Юнги, — ты решил, что Чимин говорит обо мне после того, как он сказал, что его парень с одного с ним потока? — и когда тот бросает на него злобный взгляд, выставляет руки вперёд, пасуя. — Я просто уточняю.       — Типа того, да.       — Ну, технически, конечно, тебя понять можно, — ох, дорогой, спасибо, Юнги это нужно было.       Хосок задумчиво чешет затылок.       — Но обычно люди берут наименьшую общую группу, — он окидывает хёна неопределённым взглядом и изгибает вопросительно бровь. — Если твой краш живёт с тобой в одном доме, ты ведь не станешь рассказывать всем, что он с одной с тобой улицы?       — Я понимаю тебя, окей, — Мин, всё ещё обрабатывая информацию, утомлённо массирует глаза сквозь закрытые веки, — и я думал об этом, но… — он поднимает взгляд на Хосока. — Чонгук? Серьёзно? Да они же с Чимином как братья. Лучшие друзья до окончания времён! — и смеётся нервно.       Чон смотрит на него, пытаясь сдержать улыбку.       — Ты очень плохо читаешь атмосферу.       — Похоже на то, — бубнит Мин, сдаваясь. Он громко выдыхает, признавая, что, видимо, просто-напросто бессовестно туп, потому что теперь, в очередной раз прокручивая в голове многие вещи, он понимает, что они стали иметь намного больше смысла, чем было до этого. Хотя… — Стой, подожди, — оживившись, он трясёт указательным пальцем в воздухе, пытаясь ухватиться за мысль, с почти незаметной ухмылкой на губах.       Хосок настороженно косится в его сторону.       — Что такое?       — Вы же с Чимином спите вместе, — отвечает Юнги, а от таких слов Чон растерянно оглядывается по сторонам и давит идиотскую лыбу, вообще не понимая, что происходит. — Опережая возникнувшие вопросы, приведу относительно недавний пример, — Мин спрыгивает со стола и, сцепив пальцы в замок за спиной, размышляет вслух, медленно шагая вокруг донсена, — тогда, в день моего последнего экзамена, вы точно ночевали вместе, а по итогу ещё и не выспались. По твоей вине, насколько я помню. Объясни, если несложно, — спиной он вновь находит край стола, на который опирается, и складывает руки на груди, готовый слушать, потому что ему правда ужасно интересно, что же произошло в тот день. Как-никак тот случай повлиял на слишком многое, чтобы оставить его без внимания. А Хосок, что лишь шире улыбается, только больше интригует.       — Что ж, — произносит тот, подняв руки вверх, сдаваясь, — раз для тебя это такая больная тема, мне придётся рассказать обо всём раньше положенного.       Дело принимает по-настоящему интересные обороты.       — Я весь во внимании, — Юнги любопытно вздёргивает бровь, на что Хосок хмыкает.       — Чимин периодически у меня ночует, потому что мы с ним одногруппники и часто делаем домашку вместе. Соответственно, к экзамену мы готовились тоже вместе, — он подходит ближе, и Мин с него глаз не сводит: следит за каждым движением, каждым изменением в выражении лица. — Но конкретно в тот раз у нас была немного иная причина, — Хосок неожиданно для Юнги нагинается под стол, ловко доставая из-под него собственный рюкзак. — Я хотел сделать тебе маленький подарок за хорошо сданные экзамены, поэтому заказал кое-что в интернете, — парень удивлённо смотрит на то, как Чон достаёт из того крупную коробку, обмотанную упаковочной бумагой.       — О, чёрт, — выдыхает он.       — Чимин, конечно, убьёт за то, что я сделал это без него, но так уж и быть, — Хосок легкомысленно пожимает плечами, лучезарно улыбаясь, и протягивает коробку Мину. — Поздравляю, Юнги. Ты справился, — и в этот миг тот чувствует от донсена столько тепла, что ладони противно потеют, будто его и так ужасно солнечная аура стала ещё мощнее. Он завороженно пялится аккурат в глаза напротив и дрожащими руками принимает подарок. — Ты можешь открывать, а я продолжу, — разрешает Хосок, и Юнги на это лишь заторможено кивает, опуская взгляд, чтобы рассмотреть цветастую бумагу прежде, чем сорвать её одним резким движением и увидеть на упаковке изображение недавно вышедших наушников с крутейшим шумоподавлением, как у профессионалов. Обалдеть. — Так вот, — Хосок, наблюдавший за реакцией, откашлявшись, продолжает, — когда они ко мне пришли, я подумал, что выглядят они недостаточно душевно, — Мину удается вскрыть скотч, удерживающий картон, — поэтому я набрал Чимина, чтобы тот приехал ко мне как член театрального клуба, захватив весь свой творческий арсенал, — и после этих слов Юнги аккуратно достаёт из коробки пластиковую подложку с наушниками, полностью обклеенными крупными чёрными стразами. Он шокировано-медленно поднимает взгляд к Хосоку, который растягивает губы в мягкой улыбке и смущённо поясняет: — В итоге мы до утра сидели и клеили вот эти кристаллы.       Мин посильнее сжимает распакованные наушники, перекладывает их на стол, чтобы не мешались, пару раз открывает рот в попытках выдавить из себя хоть слово, но на ум ничего не приходит, и Хосок накрывает его ладонь своей, безмолвно успокаивая, словно объясняя, что ему необязательно сейчас что-либо говорить. Юнги не чувствует, будто его бьют током, но от места прикосновения кожи к коже по телу разливается жар, и кости будто изнутри щекочут языки пламени. Ощущение новое, но оттого не менее потрясающее.       — Боже, какой же я придурок, — шепчет он и разрывает столь приятный контакт, чтобы уткнуться лицом в собственные ладони, сгибаясь почти вдвое.       — Ну, ну, — Хосок приобнимает хёна, нарочито как любящая мать, так, что теперь тот макушкой в его грудь упирается, — всё не так уж и плохо, — и Юнги чётко слышит, как он пытается не засмеяться.       Мин выпрямляется, тянет его на себя, ближе, обхватывает чужую талию крепче. Чон его ласково гладит по спине, позволяя положить голову к себе на плечо.       — Спасибо, — шепчет Юнги куда-то в шею. — Я тебя не заслуживаю.       Он в этом уверен. Мама всегда говорила ему, что только человек, всего себя людям отдавший, добившийся небывалых успехов в своей карьере, достоин всего мира. А Юнги ведь ничего подобного не делал, но его мир всё равно сейчас стоит перед ним, выдыхает как-то устало и отстраняется, крепко держа чужие плечи.       — Что за глупости? — а теперь улыбается в который раз за последние десять минут, но как всегда по-особенному. Вот чем он только это заслужил? — Юнги, милый, ты самый восхитительный во всей Вселенной человек, и я ужасно давно хотел тебе признаться в своих глубоких и всеобъемлющих чувствах к тебе, — Хосок хихикает приглушённо, но счастливо и очень обаятельно.       А чужие глаза в мгновение расширяются, и Мин недоумённо хлопает ими.       — О чём речь? — резко севшим голосом хрипит он и откашливается. Наверное, он вновь понял что-то не так, принял желаемое за действительное, ведь в реальности Хосок не может говорить про чувства. Про те самые чувства, от мысли о которых внутри всё сжимается.       — Юнги, — зовёт Хосок и смущённо дёргает уголками губ, надеясь, что до хёна, наконец, дойдёт, что ему пытаются сказать уже так долго. — Ты знаешь.       И он убеждается в своих опасениях. На самом деле, ему выбора не оставляют, когда он в чужие глаза заглядывает, потому что в них отражается что-то непривычное и новое, но при этом родное, будто оно всегда в них было, просто умело скрывалось на самом дне, собирающее в себе целый букет непередаваемых эмоций, неподдельную трогательность и отчётливое крылатое, волшебное чувство на букву «л». Боже мой.       Юнги смотрит на него ошарашенно, ведь то, что сейчас происходит, ощущается как сон, что-то по своему определению нереальное, совершенно невозможное, с какой стороны ни взглянь. Не может быть, чтобы самый лучший человек, которого он когда-либо знал, смотрел на него так. Не может быть, чтобы парень, в которого он так сумасшедше влюблён, надеялся на взаимность. Не может Хосок переживать об ответности его чувств, ведь Юнги открыто пялился на него последние месяца глазами-сердечками и так откровенно смущался в его присутствии, что ни у кого не должно было остаться сомнений. Не может быть такого, но это именно то, что происходит, походя при этом на чудесную сказку, о которой он столько грезил, осознавая, что с ним она никогда не произойдёт, потому что…       — Ты уверен? — спрашивает Мин серьёзно, очень чётко, потому что ему нужно знать ответ, а Хосок не понимает, о чём он. — Я же не Чимин, который точно знает, чего хочет от этой жизни, разбирается в себе и ходит к психологу раз в неделю. Я не Чонгук, с высоко развитым эмоциональным интеллектом и эмпатией, который всегда найдёт, что лучше сказать. Я Юнги, — он кладёт руку себе на грудь и грустно усмехается, пожав плечами. — Просто Юнги, который пытается прыгнуть выше головы, чтобы доказать что-то своим родителям и стать, наконец, кем-то, кого можно будет ставить в пример, кем можно будет восхищаться. Я эгоист, Хосок, — Мин заглядывает младшему в глаза, доверяя ему то, что ещё никому не осмелился рассказать, стараясь наполнить свои слова беспрекословной искренностью и не дать в них усомниться, — ни разу о тебе за этот месяц не подумавший. Мы не встречались, но я ревновал тебя к Чимину, который даже не был тебе парой, но был моим другом, — Юнги поджимает губы, опуская лицо к полу: каяться в своих ошибках, так долго изнутри отравляющих, оказывается сложнее, чем он мог подумать, — и я уничтожил наши нормальные отношения с ним. Я совсем не ценю своё окружение, никому не способен довериться, потому что до сих пор не могу поверить в то, что со мной кто-то хочет общаться, — Хосок пытается обнять, но Юнги его останавливает, вытянув руки вперёд. — Я тебе не подхожу, просто-навсего не достоин, — шепчет он, ставя точку в своём признании, и с концентрированной обречённостью во взгляде смотрит на Чона, боясь услышать ответ, который для него точно станет приговором.       — Чепуха, — срывается с чужих губ тихое, чертовски нежное, и Мин судорожно вдыхает, ловя ртом надежду: тот не злится и даже расстроенным не выглядит — только улыбается снисходительно, очень, очень тепло. — Ты достоин всего в этом мире, слышишь меня? — Хосок его лицо ладонями обхватывает, умоляя ему поверить и себе где-нибудь на подкорке записать, чтобы навечно запомнить. — Я знаю тебя настоящего, я общался с тобой, без каких-либо прикрас. Я знаю, что ты можешь быть грубым, раздражительным, холодным, но это делает тебя человеком, делает тебя тобой. И я люблю это, — словно грудину купидоновской стрелой пронзая: Мин начинает задыхаться. — Люблю тебя в любых кондициях, без каких-то конкретных причин. Просто потому что ты — это ты, Юнги, — произносит он медленно, будто смакуя каждое слово, чтобы хён, которого от такого коротит нещадно, пробивая на крупную дрожь, всё впитал, ничего не упустив.       — А я тебя, — и тот улыбается, не веря в то, что сказал вслух, наконец признался, пытаясь успокоить своё заполошное сердце и глядя аккурат в прекрасные глаза, человеку, которого он действительно больше всех на свете.       Юнги отлично понимает, к чему всё идёт, но всё равно забывает, как дышать, когда Хосок подаётся вперёд, осторожно накрывая его губы своими. В этот момент душа покидает тело, по которому будто настоящий кипяток разливается: Мин сжигается изнутри собственными неугомонными чувствами и горит снаружи от чужих трепетных и таких влюблённых прикосновений. Чон сминает его податливые губы неторопливо, наслаждаясь, стараясь передать через этот поцелуй все свои чувства, что невозможно по их определению, и в то же время такие же чужие распробовать на вкус. Эта топкая ласка, которую Чон ему дарит, и забота, так чутко ощутимая, утягивают Юнги, побуждая расслабиться и в них утонуть, а тот, не особо сопротивляясь, поддаётся, пропуская момент, когда приоткрывает рот, позволяя чужому языку проникнуть внутрь, когда прижимается ближе, совсем места между не оставив. Полностью обмякнув в чужих руках, он не отдаёт себе отчёта в действиях.       Но телефон Хосока, что всё это время лежал на столе, решает прервать их разделяемую на двоих истому, зазвонив. Правда сначала они не обращает на него и толики внимания, предпочитая и дальше верить, что в этом мире никого кроме них нет, а потом до Юнги доходит, и он резко отстраняется, потому что такое игнорировать не может. Эта песня. Он узнаёт в ней ту самую, что крутится в голове с самого утра и уже определённо заняла отдельное место в сердце. Укулеле, незамысловатый бит и приятный вокал Вэнс Джоя. Раньше у парня точно был совсем другой рингтон. Не бывает ведь таких совпадений, правда? Остолбеневший Юнги прожигает взглядом телефон, что продолжает вибрировать и издавать знакомую до лёгкой дрожи в коленках мелодию, пока боковым зрением не замечает, как Хосок меняется в лице. Он медленно поворачивает к нему голову, глядя на то, как парень облизывает губы и закусывает нижнюю, пытаясь сдержать смех, а в глазах его костры разжигаются, огнями горят зрачки и искрятся карамельные радужки. Это не совпадение. Юнги застывает как вкопанный, продолжая ловить на себе этот пылающий взгляд.       Ему нужно это переварить. Это действительно не просто сон, не фантазия, а мечта, которой было суждено исполнится. Это на самом деле что-то намного большее, это глубже и реальнее, чем может показаться на первый взгляд, чем казалось изначально. То, что Хосок приходил к нему на протяжении месяца и помнил всё, что происходило в предыдущих снах, не было совпадением, как и выбор рингтона. Необъяснимых вещей стало в жизни Юнги за последнее время значительно больше, и, если раньше это его беспокоило, то сейчас, когда Хосок смотрит на него, ожидая какого-нибудь комментария, абсолютно устраивает.       Тот тихо смеётся, склонив лицо к полу, а потом смотрит из-под пушистых ресниц прямо в глаза напротив, взглядом под кожу проникая, и спрашивает, ухмыляясь:       — Скажешь что-нибудь, а, Юнги-я?       «Я знаю тебя настоящего, я общался с тобой, без каких-либо прикрас.»       Во снах, да?       Это потрясающе. Совершенно непонятно, но чертовски обалденно. Юнги чувствует, как всё становится на свои места, будто да, именно так всё и должно было быть, только так закончиться — удивительно.       — Подработка? — вскинув бровь уточняет он. — Значит ты так это называешь, — отмечая в голове, что обязательно позже расспросит Хосока обо всех подробностях его фокуса, Мин смеётся.       — Самая настоящая. Знал бы ты, как много сил на это уходит, — отвечает Чон легко, улыбаясь широко и так влюблённо, что у Юнги в животе что-то скручивается, — я совсем не высыпался.       — Ужас, и за неё ведь даже никто не платил… — он гладит (уже своего) парня по щеке, без слов говоря ему спасибо за такое колоссальное количество поддержки, что тот ему оказал в такой сложный период, в очередной раз убеждаясь в том, что Хосоку равных нет: он неповторимый, единственный такой во всём мире. Бесподобный.       — Моё желание помогать бедным продюсерам совершенно бескорыстно, — тот, всё ещё находясь до неловкого близко, без капли стеснения заглядывается на чужие (но такие родные) губы.       — Я надеюсь, я единственный продюсер, которому ты помог, — чуть морща нос, шутливо дуется Юнги, пока младший опускает руки на его талию, обнимая.       — Единственный и неповторимый, — шепчет он, ухмыляясь, и приближается, чтобы сорвать краткий поцелуй с явно этого требующих губ.       — А вот и мы! — слышится звонкое и очевидно счастливое со стороны двери. Парни одновременно поворачивают голову, чуть не столкнувшись носами, и видят, как Чимин, стремительно зардевая, неловко ойкает и пихает Чонгука локтём под рёбра, выбивая из того красноречивое «ох». А затем пристально рассматривает Юнги, тем самым напоминая ему, что он проницательный просто до жути: даже сейчас в его изучающем взгляде проскальзывает понимание ситуации, а на губах появляется лёгкая, победная улыбка, и он прерывает затянувшееся молчание:       — Я вижу, вы поговорили.       Чонгук, сообразив, раскрывает рот и косит неверящий взгляд на своего парня.       — Они что, серьёзно?       Чимин в ответ прикрывает глаза и, поджав губы, несколько раз кивает.       — Обалдеть! — радостно восклицает Чон, что помладше, и подносится к тому, что стоит к нему боком, чтобы сжать его ладонь сразу двумя своими и затрясти. — Поздравляю, чувак.       — Спасибо, — Хосок запоздало отвечает на рукопожатие и, смутившись, тихо смеётся со своего донсена.       Юнги едва уловимо улыбается и, почувствовав на себе требовательный и очень довольный взгляд, поворачивается к его обладателю. Пак, добившись внимания, изгибает бровь, ожидая хоть какого-то комментария, и старший, усмехнувшись, под радостные возгласы Чонгука, явно адресованные не ему, становится напротив. Он нервно кусает щёки изнутри: чёрт, а это, оказывается, сложнее, чем он предполагал, но вина мучительно перевешивает, выдавливая из груди неловкое:       — Чимин, простишь меня? — и Юнги совсем не жалеет, что произносит это: парень перед ним ярко сияет и в ответ кивает уверенно, не сомневаясь даже секунду. — Я был ужасным соседом и другом в этом семестре.       Пак очаровательно хихикает и панибратски кладёт руку ему на плечо, чтобы, сверкнув колким взглядом, уточнить:       — Разве только в этом?       Юнги оскорблённо вскидывает брови и открывает рот, драматично глотая воздух.       — Не увлекайся, — а потом несильно бьёт в чужую грудь, не сдержав улыбки. — Чонгук, ты тоже, пожалуйста, — не отводя взгляда от язвительно ухмыляющегося Чимина, чуть громче произносит Юнги, привлекая внимание Чона, и разворачивается к нему на пятках. — Ты очень важен для меня, как и наше с тобой общение, я, честно, не хотел прерывать его, но на меня всё так внезапно навалилось, и… — он делает глубокий вдох, обводит взглядом своих донсенов, внимательно следящих за ним во все глаза. — Я знаю, что был никудышным хёном для всех вас, но я обязательно постараюсь исправиться. Простите меня.       Чонгук, испуганный такой внезапной откровенностью, в замешательстве поворачивается к Хосоку, который смотрит на Юнги с неприкрытой гордостью в глазах, безмолвно уверяя, что тот всё делает правильно, а затем к глубоко тронутому Чимину, что, очаровательно улыбнувшись, мягко отвечает:       — Всё в порядке, — и крепко окольцовывает юнгиеву талию, прижимаясь к его груди.       Чонгук окидывает их взглядом и, не теряя не секунды, бросается сверху на шею.       — Ты удивительный!       — Мы любим тебя, хён, — хохотнув, добавляет Хосок, и, пристроившись сзади, обхватывает своего парня поперёк груди, укладывая голову ему на плечо.       Зажатый между тремя любвеобильными донсенами Юнги пунцовеет за считанные секунды, но льнёт ближе, отвечая на объятия.       — И я вас, ребята, — счастливо шепчет он, прикрыв веки, чувствуя, что дышится теперь совсем просто и на груди больше нет неутолимо давящего груза. Наконец-то.             Чонгук резко отстраняется, всхлипывая.       — Чёрт, Юнни-хён, это выше моих сил.       Мин обеспокоенно поднимает на него взгляд и расплывается в улыбке: Чон прикрывает лицо ладонями в попытках вытереть рукавами непомерно большого худи свои слёзы, но те всё текут и текут, смешавшись с его чёрным каялом.       — О нет, Гук-и, ты плачешь? — умиляется Чимин и сочувствующе поджимает губы, помогая стереть разводы на чужой коже.       У Юнги в груди нежно щемит, и он в чудесной улыбке расплывается, когда смотрит на эту картину, размышляя над тем, что эти двое действительно отлично смотрятся вместе. Как он только мог не замечать этого раньше? Чонгук сжимает своего парня в цепкой хватке, ища у него поддержки, всхлипнув куда-то в шею, и тот, успокаивающе похлопав его по спине, тянет в гримёрку.       — Пошли, солнце, умоемся, — предлагает Чимин, а после, обернувшись через плечо, одними лишь губами сообщает: — Одну минутку, — и очаровательно усмехается.       Юнги провожает их взглядом, осознавая, что всё складывается на редкость замечательно. Хосок незаметно заводит руку ему за талию и одним резким движением притягивает к себе, прижимая вплотную.       — Нас прервали, — напоминает он, лукаво улыбаясь, вложив в этот жест всё своё природное обаяние.       — Но разве тебе не нужно закончить «Инсомнию»? — Юнги, в дугу выгибаясь, отстраняется, чтобы заглянуть Хосоку в глаза.       — Я думаю, — тот, задумчиво нахмурившись, поворачивает голову в сторону, и Мин, отследив его взгляд, видит включенный фотоаппарат на высоком штативе, — она не будет против, если мы возьмём маленький перерыв, — заключает Хосок, вновь уделяя всё внимание только парню в своих руках, и игриво усмехается, а Юнги, не сдерживая ответную улыбку, позволяет себя поцеловать.