Его предрассудки

Вся дорога до общежития казалась Бакуго напряжённым, непосильным испытанием, проверяющим то ли стойкость его характера, то ли трезвость рассудка. Моменты из сна мелькали у него перед глазами, и Кацуки бежал от них, как от единственного и неоспоримого доказательства своего безумия. Обида на Джину, якобы покинувшую его комнату, переросла в обиду на себя — больного идиота, настолько подавлявшего в себе опасные фантазии, что те решили дать отпор в виде потока бессознательных чувств к несуществующему человеку. Тогда, ещё в постели, не отводя взгляд от экрана смартфона, он часто-часто дышал, анализируя заново открытую для себя реальность. Теперь сомнений не было: сработавший будильник, прерывистость и сумбурность происходящего, слишком пресные и предсказуемые одноклассники… Всё произошедшее было сном. Идиотским, нелепым, смущающим сном. Под горячую руку снова попал Киришима. Когда тот, всё так же стоя в дверях, начал неуверенно говорить, что ему тоже снилось что-то из ряда вон выходящее, Бакуго посчитал, что товарищ просто захотел приколоться над ним, видя растерянность Кацуки. Он молча вытолкнул Киришиму за порог комнаты и резкими, механическими движениями начал собирать рюкзак, параллельно отмечая удаляющиеся шаги и коротко брошенное «охренеть». Сейчас Киришима вместе с Каминари шел поодаль от Кацуки. Эйджиро был слишком погружён в себя, поэтому игнорировал нелепые попытки товарища завязать разговор. Каждый идущий в академию выглядел так, будто хотел что-то сказать, но при этом не решался, как не решался и сам Кацуки, который убеждал себя, что проговаривание факта своего сумасшествия вслух только безвозвратно закрепит его в сознании. Однако, если всё-таки начать всматриваться в лица одноклассников, то можно заметить в общем растерянном настрое небольшие различия: кто-то вроде Ииды и Оджиро в своей задумчивости выглядели воодушевлёнными; некоторые из ребят, в частности Мидория, были словно напуганы неразрешимостью возникших в голове вопросов; Минета и вовсе с невиданной до этого самоуверенностью шёл впереди всех, будто возвышаясь над окружающими, и было что-то в его походке победное, ликующее, сильно выделяющее его среди остальных. Внезапно созревшая виноградная спесь раздражала и интересовала Бакуго одновременно. Что могло случиться за одну ночь? Только вчера, глотая слёзы, Минору валялся у ног Яойорозу, вымаливая прощения за наглое физическое домогательство. А сегодня он идёт, воображая себя впереди планеты всей… Что-то токсичное в голове Кацуки сравнило виноградного с ним самим, таким же напыщенным и отчаянно гордым. И хоть Бакуго отдавал себе отчёт в том, что его самоуверенность, в отличие от Минеты, была построена на фундаменте отточенных навыков и бесчисленных побед, такое искажённое восприятие себя оскорбило. Терпения не хватало, кипящую ярость, казалось, можно было охладить только в одном месте. В самом безразличном и ледяном месте, которое только мог вспомнить Кацуки. Не задумываясь ни на секунду, Бакуго нарушает свои клятвы вечного игнорирования и оборачивается, чтобы увидеть Тодороки. Увидеть его глаза, наверняка снова смотрящие сквозь. Пусть, как губка, безэмоциональная и неживая, эти глаза впитают в себя гнев и энергию Бакуго, даруя взамен долгожданную опустошённость. Тодороки он замечает сразу, однако только через время Кацуки сможет устаканить увиденное в колючей голове. Двумордый идёт в компании с незатейливо хихикающей Момо, о чём-то редко переговариваясь с ней и мягко улыбаясь в ответ. Весь его вид источает умиротворение и даже счастье, мимолётно отражающееся на его лице. И если неуверенное счастье Тодороки носило переменный характер (да Бакуго вообще не был уверен в том, что это именно оно — настолько непривычно было считывать с личика ледяной принцессы что-то, кроме безразличия), то улыбка Момо была живой и долгоиграющей, она словно и не собиралась уходить с её губ. Видимо, наивная Яойорозу опрометчиво верила, что именно она является исключительной причиной такого необычного, воодушевлённого состояния Шото, и оттого она так довольно расплывалась перед ним в улыбке, разъясняя парню полезные свойства связанного чая. Бакуго не верил, что дело тут только в по-скромному кокетливой Момо, не может быть, чтобы стену, которую Тодороки строил между собой и внешним миром, разрушил ещё кто-то, помимо придурка Деку. У Бакуго не могли так нагло отобрать второе место покорителя заснеженной вершины. Когда Тодороки замечает блондина, не сводящего с него поражённых глаз, он резко меняется в лице. В Бакуго с опаской впивается любопытствующий взор, который сейчас больше напоминает омут с дюжиной чертят внутри, чем привычные спокойные глаза половинчатого. Это отличалось от зелёного буравчика Джины, вызывая не просто смущение; Кацуки чувствовал, как этот взгляд повышает в нём накал запретного: внутри всё распирает от жара тщательно отвергаемых ощущений. Вот он, стоит перед Бакуго, живой и реальный, всё такой же чертовски привлекательный, и Кацуки только сейчас и только единожды позволит себе признаться в том, что такого Тодороки ему не хватало в его глупом сне. Шото улавливает тихую задумчивость Бакуго и улыбается от непонятного облегчения. Немного взгрустнувшая Момо замечает долгий зрительный контакт ребят, она медленно кладёт руку на левое плечо Шото, чтобы снова привлечь такое ценное для неё внимание. В это время ученики, вышедшие из общежития раньше всех, уже начали занимать свои места в кабинете — первый урок должен был начаться с классного часа и объявления основных новостей курса.

***

Бакуго приходит в класс вовремя и в гордом одиночестве, разрушая до этого преследовавшее его стойкое ощущение дежавю. Мелкие, но постоянные несостыковки произошедшего и происходящего штурмовали растерянное сознание, мозг Бакуго упорно ожидал встретить грозный взгляд Айзавы, адресованный опоздавшим ученикам, отмену нового предмета по причине травм учителя, приход новенькой и прочие знакомые события, однако иной уклад вещей, реальный уклад вещей, отрезвлял парня и чётко разграничивал сон и явь. Освобождение от иллюзий воодушевляло, и Бакуго решил во что бы то ни стало продолжать концентрироваться на реальности, чтобы полностью вывести из головы ещё звенящий, полный искренности девчачий голос. «Я не могу улыбаться, пока рядом кому-то плохо». Бакуго косится на Тодороки. Он сидит на своём месте, ровно выпрямив спину и прилежно сложив руки на столе. Слишком правильный. Теперь он не кажется отрешённым от жизни, он — её неотъемлемая составляющая. И осознание этого факта подозрительно тепло отзывается где-то внутри Кацуки, будто без одного разноцветного чудилы равновесие его непоколебимого мирка пошатнётся. Бакуго не пытается гнать такие дикие мысли прочь, он медленно и нехотя идёт к ним навстречу, желая расплести клубок своих собственных нервов и страхов. Почему-то теперь, после сна, он хочет сделать именно так: решительно сорвать пластырь с гноящейся раны, чтобы в дальнейшем избежать ещё более ужасных последствий. В класс наконец-то входит Шота Айзава. Помимо извечной усталости в его глазах затаилось странное анализирующее любопытство. Он обвёл каждого заинтересованным взглядом, затем недовольно поджал нижнюю губу и начал говорить: — Добрый день. Начнём с того, о чём уже всем известно, — тихо начал Айзава, медленно опуская подбородок с редкой щетиной за ворот своего геройского костюма. — В этом семестре ваша группа была выбрана для проведения экспериментального курса по управлению причудами. Как некоторые могли догадаться, первый этап этого курса уже начался. Ваш преподаватель Юджи… — Господин Айзава, позвольте я сама всё расскажу про себя! Брови абсолютного большинства одноклассников ползут вверх; в класс, улыбаясь, резво заходит Юда и с вызовом упирается руками в учительский стол. Несколько плетённых браслетиков с нанизанными на них бусинками на её руке бьются друг о друга после резкого торможения, розовые встрёпанные волосы, заправленные за уши, не скрывают многочисленные серёжки, переливающиеся в свете подвесных ламп. От той мешковатости, что видели ученики тогда в аэропорту, не осталось и следа. Её одежда никогда не смогла бы выделить Юду среди толпы обычных людей: белые джинсы-скинни и светлый свитшот не были похожи на особый геройский костюм и будто выдавали в вошедшей человека, находящегося вне всех геройских событий. — Я вижу, как вы все запутались и устали! Я прошу прощения за то, что держала вас в таком неопределённом состоянии настолько долго! — девушка сложила руки в извинении и быстро наклонила голову. Бусинки браслетов снова зазвенели. Теперь их можно было разглядеть получше: отчаянно отрицающий всё происходящее вокруг Бакуго навскидку разглядел около десятка аксессуаров. Пальцы были знакомо худощавыми и бледными. Невозможно. Это просто не могла быть она. Экспрессивный макияж был смыт, солнцезащитные очки отсутствовали, из-за этого Юду сложно было узнать сразу. Но зато сейчас, в более открытом и доступном взору лице угадывались другие знакомые черты. Само оно было более вытянутое, без наивной округлости в щеках, а глаза не искрились зелёным светом — они были мутноватые, оливкового оттенка, почти жёлто-болотные. Кацуки цеплялся за всё едва осязаемые нити, что тянулись за ним воспоминаниями из ночи. Он упускает что-то важное в этом странном наборе ощущений. Стремительно и с волнением Бакуго пытается получше разглядеть руки нового учителя, которые, словно почуяв открытую на них охоту, были тут же убраны за спину. — Мне так не терпится познакомиться с вами, ведь вы уже знаете меня, а я ещё нет! — рассмеялась девушка и кивнула слегка недовольному Айзаве. Тот закатил глаза и шумно выдохнул, затем потянулся рукой за спальником в углу, попутно бормоча: — Ладно, продолжай самостоятельно. Знакомая «незнакомка» восхищённо пронаблюдала за всеми махинациями всё ещё недовольного Айзавы, тот лениво заворачивал себя в изоляционный кокон. Это было сугубо личное проклятье Шоты Айзавы — им всегда жутко интересовались гиперактивные и эмоциональные особы. Юда повернулась к замершему классу и продолжила: — Меня зовут Юджина Хорикоси! Вы помните меня, как Юду… — она потянула руку к голове и схватила прядку розовых волос. Затем она резко дернула их, тем самым снимая с головы… парик! Плотная русая косичка заскользила по плечам и повисла на груди. — И знаете меня как Джину! Она сама только что разбила последнюю надежду Бакуго на любой другой исход ситуации. Хотя было бы неразумно отвергать самый очевидный, пусть и болезненно ненормальный вариант. Класс заахал, Денки глупо икнул, Иида, находясь по-видимому в очень глубоких раздумьях, вопросительно открыл рот и тут же закрыл, потому что это было невежливо, вот так сидеть перед учителем на первом же занятии. Мидория ошеломлённо потянулся за своим рюкзаком, видимо, с целью достать записную книжку. Ашидо закричала, так и не давая Бакуго запечатлеть реакции остальных учеников: — Господи, так ты существуешь! — Да, дорогая, это действительно я! Бакуго не может отвести подавленного взгляда от Юджины, он чувствует себя нагло обманутым. К нему подкрались так близко, втёрлись в доверие и залезли в голову, фактически без его полного согласия. А теперь Джина стоит и довольно улыбается, словно ничего между ними и не произошло. Крайне идиотский розыгрыш! Кацуки сосредотачивается на обиде, концентрирующейся где-то в горле и груди, постепенно усмиряя ее. Сейчас ему нужен только гнев. — Не переживайте, я введу вас в курс дела! Кто не поймёт с первого раза, может подойти ко мне после уроков, я буду ждать несколько минут всех желающих в учительской! Аояма грустно вдохнул, взял со стола ярко-розовую ручку, покрытую блёстками, и что-то черканул на полях тетради. Видимо, мысленно он уже готовился выслушать введение во второй раз. — Я веду у вас предмет «Контроль причуды и управление эмоциями», для занятий по данному курсу между учителем и учеником необходим тесный, скажем так, духовный контакт, которого я бы не смогла получить настолько быстро и полноценно, работая с вами исключительно вживую! Поэтому я решила сблизиться с вами через осознанный сон. И снова знакомый жест: указательный палец упирается в висок, глаза загадочно прикрыты. — Я поместила в ваш разум своё сознание, практически ничего в нём не меняя. Та девочка, с которой вы имели дело сегодня ночью — это точная копия меня, только с навыками и внешностью моих пятнадцати лет! Всё, что вы видели, это продукт работы вашего мозга, ваших предубеждений и представлений о мире, вам снилось то, что вы и ожидали увидеть! В целом, единственное, что как-то меняло рутинность вашего обычного сновидения, это инородный компонент в виде меня! По причине того, что все вокруг, кроме Джины, было симуляцией вашего разума, вы в основном взаимодействовали со мной, как с наиболее интересным объектом — это сильно ускорило процесс сближения! Я так же, как и вы, не понимала, что нахожусь во сне и, соответственно, не могла влиять на события в нём, поэтому результат наших взаимодействий кристально чист и достоверен: мы общались так, как бы общались и будем общаться в реальной жизни! Только теперь не так тесно и соблюдая минимальные правила субординации… Юджина перешла на воркующий шёпот и перевела встревоженный взгляд на заснувшего Айзаву. — На собрании он был крайне против такого близкого знакомства учителя и учеников, — тихо пояснила Юда, монотонно тыкая пальцем в жёлтый спальник, — сказал, что могут быть серьёзные проблемы… Но у нас же их нет, верно?! Она не дождалась хоть какого-либо ответа, просто продолжив безумный монолог: — К чему, спросите вы, был весь этот цирк и маскарад в аэропорту?! — Да, к чему? — Расскажите, Хорикоси-сан! Девушка наконец-то отошла от беспокойно ворочающегося Айзавы. — Было важно, чтобы вы не запомнили меня в реальной жизни. Это нужно для того, чтобы сон и наше знакомство вышли более естественными и гармоничными! Но мне необходимо было вас коснуться, чтобы передать своё сознание… Это Ямамото предложил встречать вас в аэропорту, он мой помощник! Кстати, иногда он будет вести практические лекции за меня! — Поэтому у вас были открыты кончики пальцев, правильно? — восхищенно поинтересовался Мидория. — Да, а ты очень догадливый… Как тебя зовут? — слегка помедлив, спросила она. Изуку опешил: — А вы сами ничего не помните из наших снов? — Да-а, я хотела вам как раз об этом рассказать! Я вижу, что вы очень растеряны, и представляю, как сложно вам сейчас адаптироваться к происходящему. Тем более, вы пробыли в осознанном сне вместе со мной и проекциями ваших одноклассников целую неделю, поэтому чтобы избавиться от когнитивного искажения реальности и передать мне всю информацию о сне, просто коснитесь моей ладони! Юджина выставила руку вперёд ладонью вверх. — После этого сон в вашем сознании разгладится, вы запомните только наши взаимоотношения и эмоции от общения со мной! Никаких иллюзий! Первым к Джине подошёл Оджиро, он сидел на первой парте прямо перед учительским столом. Маширао протянул ей руку и благодарно проговорил: — С-спасибо, Джина… Юджина… Приятно снова ещё раз познакомиться с тобой! Пока ладонь взволнованного происходящим Оджиро обвивалась руками Хорикоси, её глаза наполнялись приглушённым зелёным светом, а по лицу ровными волнами расходилась радость, которую можно увидеть только в людях, встретивших друг друга после долгой и томительной разлуки. За Оджиро стремительно выстроилась целая очередь из галдящих учеников, каждый тянул к девушке руку, желая открыть свою историю знакомства. Даже Киришима, который до этого момента выглядел немного настороженным, теперь выжидающе стоял за узкой спиной Серо. Тодороки находился в конце очереди, видимо, из-за собственной периодической тормознутости в бытовых вещах и из-за того, что сидел за последней партой. Единственным, кто оставался на месте, озлобленно скрестив руки на груди, был Бакуго. «До чего же приторно и театрально!». Кацуки ненавидел всё, что его окружало. Каждую довольную рожу, каждую улыбку, адресованную Юджине, эти мерзкие обмены любезностями и лучи доверия, пропитавшие кабинет. Ребята зачем-то начали обсуждать с Джиной все, что случалось с ними за «неделю» сна. Кто-то говорил, что курс отменили, потому что преподаватель улетел на стажировку в другой город, кто-то утверждал, что в его сне курс всё-таки был, но преподаватель на него просто не приходил. Кацуки удивлённо цыкнул поразительной точности своего воображения. Для него единственной уважительной причиной, по которой могли перенести занятия, были исключительно тяжёлые травмы преподавателя, близкие к коме. Никакие стажировки не смогли бы убедить его в серьёзности отмены курса. Надо сказать, план по естественному сближению с учениками продуман Юдой практически до мелочей. Она учла все условия среды, в которой им пришлось столкнуться, единственное, что она не могла предсказать, так это закрытость и тщательно скрываемую уязвимость Бакуго, которая всегда всплывала только тогда, когда он начинал с кем-то тесно общаться. Для него близость была непривычной и оттого немного пугающей. У него, конечно, и до этого были друзья, у него и сейчас есть Киришима, но все они никогда не пытались быть лидерами в их дружбе или лезть в голову Кацуки, без спроса копаясь в его внутренних проблемах. Если Бакуго хотел, он делился чем-то наболевшим, достаточно твёрдо и грозно, чтобы никто и не думал, что для него существуют действительно серьёзные проблемы в плане личных переживаний. От Джины, которой всегда были доступны его эмоции, было невозможно скрыться. И в этом не было её вины. Способность пассивно считывать чувства людей вокруг не контролировалась, поэтому Бакуго и решился не прятаться от бесконечного анализа психанутой, она преподнесла себя честно и открыто, что подкупало и располагало к доверию. Сейчас вся честность подменилась игрой. Игрой «тесного контакта» учеников и учителя, для которой целью был лишь опыт общения. Это словно убивало и лишало ценности все шаги, которые делал Кацуки навстречу Джине в своём сне. — Яойорозу, детка! Я рада, что мы с тобой так сблизились за это время! Одноклассники продолжали подходить к учителю, и очередь начала заметно редеть, большинство уже сидело на своих местах. — Ты была права насчёт… ну… — грустно начала Момо. — Мы сможем поговорить ещё после занятий, — тихо прервала её Юджина, подмигивая. — Джина, Джина!!! Познакомься с самым уверенным красавчиком во всем мире! Снизу, между относительно высокими Момо и Хорикоси, прыгал взбудораженный Минета, сотрясая воздух вокруг своей дёргающейся рукой. В одном из прыжков Юджина хватает Минору за маленькую ладонь, и тот повисает между девушками в смятении, переводя расплывшийся взгляд с бюста Джины на еще более внушительный бюст Момо. Глаза учительницы снова начинают светиться, а лицо впервые покрывает маска недовольства. — О чём мы с тобой говорили, Минета?        Она опускает покрасневшего ученика на пол, выслушивает короткие и ёмкие извинения и провожает его укоризненным взглядом до парты. Момо тоже садится, у Джины остаётся стоять только половинчатый. Он молча протягивает левую руку, оставляя правую в кармане выглаженных брюк. Торчащий из-под формы воротник белой рубашки топорщится и выбивается из образа правильного Шото, но Кацуки старается не акцентировать на этом слишком много своего внимания. Бакуго замирает и прислушивается к тихим голосам у доски, стараясь игнорировать шепчущихся одноклассников вокруг, всё ещё находившихся под большим впечатлением от случившегося. Джина обхватывает кисть половинчатого, и Бакуго тут же задается бессмысленным вопросом: «У кого из них руки холоднее?». Он мысленно примеряет на себя касания двумордого и Джины, и почему-то чисто интуитивно ему кажется, что руки Хорикоси оставляют более холодный отпечаток. — Тодороки… я уверена, у тебя все получится! Я чувствую, ты уже делаешь большие успехи. — Спасибо, — вежливо произносит Тодороки, и Бакуго чувствует, как сильно его это бесит. Вдруг Шото, под ободрительную улыбку Хорикоси, неожиданно оборачивается в сторону Кацуки. — Бакуго, почему ты ещё не подошёл? Только тогда все заметили, что Кацуки единственный, кто не сдвинулся с места за сорок минут классного часа. — Джина, а ты со всеми можешь наладить дружеские отношения? — настороженно поинтересовалась Кьека, переводя взгляд с сурового Бакуго на задумчивую преподавательницу. — Не сомневайся в учителе, Джиро! Хорикоси-сан показала себя прекрасным и чутким специалистом! — староста назидательно дёрнул рукой в сторону девушки, которая уже незаметно вставила в себя наушники, заглушая воспитательные речи Ииды. Джина задумчиво смотрела на Бакуго, которого, после слов Джиро, захлестнула новая порция разнообразных чувств. С одной стороны, он не хотел, чтобы репутация Юджины как преподавателя пошатнулась, он знал, что её компетентность в вопросе эмоций и прочих психологических приблуд не вызывала сомнений, и Кацуки не хотел быть единственной причиной, по которой кто-то мог бы косо взглянуть на способности Джины. С другой стороны, ощущение обманутости так противно и липко распласталось в груди, что тянуть руку вперёд для очередного губительного сближения ему не хотелось. Бакуго не желал смотреть в глаза преподавательнице, понимая, что как только он снова увидит искреннюю печаль Джины, то точно отбросит все сомнения, а решение Кацуки хотел принять взвешенное, не основываясь на сиюминутных переживаниях. — Не волнуйтесь, ребята! — озадаченность Джины сменилась тёплым, внушающим уверенность спокойствием. — Адаптация к реальности после осознанного сна может затянуться, и это значит лишь то, что вам приснилось что-то очень яркое и волнительное. Бакуго, — она обращалась прямо к нему, и не встречаться с ней глазами было уже невозможно. Яркий красный и бледный болотный схлестнулись во взаимной попытке понять друг друга, — подойди ко мне после занятия. Прозвенел звонок, отсекая временной отрезок сорока пяти минут урока. Ученики зашуршали сумками и рюкзаками, доставая учебники английского и готовясь к новым эмоциональным потрясениям: прямо сейчас должен был начаться урок, который будет вести Сущий Мик. Юджина вышла из класса, поманив за собой взглядом Бакуго.

***

01.09

Ночь перед первым сентября Тодороки провёл в очередном витке самокопания. Всю свою жизнь он учился быть сильным и привыкал к мысли, что его отчуждённый и холодный характер, вытекающий из суровых методов воспитания, никогда не найдёт тёплого отклика среди окружающих. Шото искренне верил, раз он сам не способен отыскать в себе что-то, помимо воли к победе и глубокой ненависти к отцу, то и люди вокруг не смогут разглядеть в нем нечто положительное и заставляющее проникаться симпатией. Поэтому, поступив в академию, он даже не пытался устанавливать тесные связи с одноклассниками, и пусть некоторые считали такое поведение высокомерным и спесивым, Тодороки предпочитал изолированный от внешнего мира образ жизни, в котором он упорно боролся за свою независимость в глазах отца. Так было до ежегодного фестиваля, на котором наблюдательный Мидория смог понять причины внутренних конфликтов Тодороки и первым попытался помочь Шото разобраться в его проблемах. С того дня юноша постепенно начал принимать себя, ему пришлось заново вспоминать, как нужно вести себя в социуме, как напрягать мышцы рта, чтобы выходила несуразная, но всё-таки искренняя улыбка, он был вынужден учиться реагировать на лёгкий (и порой не очень) флирт восторженных девчонок и на совершенно непредсказуемую и беспочвенную агрессию, исходящую от его одноклассника Бакуго чуть ли не с первых дней учебы. Спонтанность и беспричинность такого злобного поведения, постоянно направленного на двухцветную макушку ещё социально незрелого Тодороки, не давали мотивации для ответной словесной атаки, Шото просто не видел в происходящем реального конфликта и до конца не понимал, действительно ли все угрозы имеют под собой реальную основу. Он просто считал вспыльчивость Кацуки милой и забавной привычкой и иногда до неприличия долго и спокойно вглядывался в яростные морщинки между пшеничными бровями. Он не придавал значения такому интересу по отношению Бакуго и для себя объяснял это просто: людям нравится наблюдать за чем-то ярким и сильным, похожим на жаркое, полыхающее пламя. Если бы нужно было выбирать из импровизированной дилеммы «на что смотреть: как течёт вода или как горит огонь», то Тодороки, не задумываясь, предпочёл бы второй вариант, даже несмотря на взращённую с детства ненависть к одной из своих причуд. Взрывы Бакуго были слишком громкими и завораживающими, чтобы их не любить. Правда, иногда слова Бакуго проходили сквозь «толстую» кожу Тодороки, каждый раз дёргая болезненно натянутые ниточки в груди. — Хватит на меня пялиться, скотина! Я с таким уродом, как ты, дел иметь не собираюсь! — как-то крикнул ему Кацуки, когда Тодороки снова случайно засмотрелся на него во время одной из тренировок. В ту секунду он почувствовал, как невидимая рука прошлого тянет его обратно в свой мрачный омут самоуничижения, ему будто напомнили, что он не человек, а уродливый инструмент достижения чужой цели и что его место не среди людей, потому как с зажатым и отстранённым от мира парнем никто никогда не захочет водиться. На четыре дня Тодороки полностью ушёл в отрешение, стараясь отыскать внутри ту лучезарную часть себя, которую он долгими месяцами учился открывать в себе после разговора с Мидорией. Его вытащили из депрессивной трясины громогласным криком над ухом: — Чего раскис, дурень?! Думаешь, все будут ждать, пока ты своих тараканов в голове спать уложишь? Хера с два! Задолбала твоя дебильная мина! Лучше тогда уж пялься на меня или чего ты ещё там обычно делаешь! В голосе одноклассника Тодороки жадно уловил изуродованную заботу, и какой бы завуалированной и жуткой она ни была, теперь Шото знал, что о его состоянии и о нём самом в классе беспокоилось уже два человека. Собственная значимость для кого-то другого — это была одна из немногочисленных вещей, которая могла украсить лицо Тодороки скромной улыбкой. Почему-то именно Кацуки хотелось ответить тем же, к Мидории схожего желания он не обнаружил, а может, просто плохо искал. Долгие часы Шото тратил на то, чтобы словить красный взгляд Бакуго на себе и через зрительный контакт выразить те тёплые эмоции, что зародились в нём за всё это время, но блондин либо не замечал, либо не хотел замечать такого навязчивого интереса Шото, каждый раз он просто напрягался и скрипел зубами, снова и снова поднимая вокруг себя раскаты алого пламени, которое увлекало Тодороки ещё больше. Только спустя ещё десяток стычек, он понял, что Бакуго не нужна так деликатно предлагаемая дружба, и Тодороки решил, что он оставит одноклассника в покое, однако его глаза всё равно иногда по привычке устремлялись в колючий светлый затылок. Через месяц он всё понял. Помог, пусть и косвенно, Изуку, как-то вечером постучавшийся в дверь Тодороки. Он пришёл к нему за советом, немного неловко излагая спутанные мысли: — П-послушай, Тодороки… Я не знаю с кем это лучше обсудить, но ты мне кажешься таким рассудительным, поэтому я решил обратиться именно к тебе. Он медлил, и Тодороки вежливо дал понять, что хочет помочь товарищу. — Продолжай. Мидория вздохнул. — Понимаешь… Очако иногда так смотрит на меня, что даже пробирает… Тодороки слушал молча и внимательно, пока не до конца осознавая суть проблемы. — Я постоянно ловлю её взгляды на себе, и, ну ты, наверное, знаешь, что так смотрят, когда тебе кто-то очень нравится, и… Вдруг глаза Шото удивлённо распахнулись, тонкие губы приоткрылись в изумлении, но заметивший всё это Изуку интерпретировал озарение Тодороки немного иначе. — Нет, н-нет, это не то, что ты думаешь, я не собираюсь ей как-то отказывать или что-то такое, просто… Просто я сам ещё не понял, есть ли у меня что-то к ней в ответ… Шото напряжённо прислушивался к глухому, участившемуся биению сердца, в его сознании вся картина, до этого неполноценная и от того непонятная, теперь сложилась воедино. — Ты меня понимаешь, Тодороки-кун? Тодороки ничего не оставалось, как кивнуть замявшемуся Изуку в ответ. Тот бесшумно выдохнул и продолжил: — Знаешь, мне даже стало как-то легче, когда я выговорился тебе… Я думаю, мне нужно прислушаться к себе, но пока я не очень готов к чему-то такому. Спасибо! Мидория радостно заулыбался, так тепло и искренне, что Шото улыбнулся ему в ответ. — Я даже ничего не сказал тебе. — Иногда важно именно выговориться, — Изуку ещё раз взглянул в лицо собеседнику и насторожился. — Если тебя тоже что-то беспокоит, я буду рад помочь тебе, Тодороки. Шото так же, как и Мидория, ещё ко многому не был готов, и такие внезапные откровения, которые являлись сюрпризом и для него самого, он пока не хотел обсуждать с кем-либо вообще. — Спасибо, Мидория. Всё в порядке, я просто хочу спать. — Ой-й, — Изуку встрепенулся и посмотрел на время в телефоне. — Уже поздно, прости. Я пойду тогда! — Ага. Наступившая после ухода Деку тишина мягко оглушала, оставляя Тодороки наедине с новой, до этого ни разу не встречавшейся проблемой — ему кто-то нравился. Симпатия выходила из Тодороки лёгким наваждением и стремлением подарить объекту своих чувств весь тот малый объём тепла и нежности, что Шото смог найти в себе спустя долгое время самоанализа и принятия себя. И этим кем-то был никто иной, как Кацуки Бакуго. Можно было сказать, что хуже человека на этот случай не придумаешь, однако Тодороки такие мысли не посещали. Всё, о чём он думал, было нацелено на то, как теперь в себе подавлять такие внезапные порывы влюблённости, потому как Шото точно знал, что Бакуго никогда не ответит ему взаимностью, а значит, все его попытки как-то сблизиться с ним будут мучительно напрасны. За одну ночь Тодороки разработал нехитрую стратегию: он придумал смотреть сквозь Кацуки, представляя, что беседует с совершенно другим человеком или с пустотой, именно так, думал Шото, он сможет смягчить все трудности взаимоотношений с Бакуго, которые, надо быть честным, и до этого были отнюдь не идеальными. Он придерживался своего плана героически стойко, но всё же периодически нестерпимо хотелось снова изучать жгучие языки пламени, ореолом танцующие вокруг гневного Бакуго, и, как казалось Тодороки, он делал это совсем незаметно, настолько незаметно, что Шото позволял себе осматривать парня по несколько раз за учебный день. Одну новую особенность Тодороки открыл в себе вечером тридцатого августа: алкоголь плохо влиял на его самоконтроль. Он искренне пытался, но совсем не мог отвести разномастный взор от пьющего Бакуго, щёки которого алкоголь окрасил нежно-розовым цветом. Весь его вид так приятно тянул по телу лёгкую эйфорию, что Тодороки даже не заметил, как Кацуки несколько раз замечал на себе его, в каком-то смысле, визуальные домогательства. И так патовая для Шото ситуация сильно усложнилась на улице, где между одноклассниками произошла очередная, но совсем не похожая на другие стычка. Тогда Бакуго касался его шеи горячими, загрубевшими ладонями, пусть и с намерением ударить, но в Тодороки словно отключили все инстинкты самосохранения, он с пьяной жадностью впитывал в себя образ разозлённого до предела Бакуго, с наслаждением и без опаски поддаваясь опасным ощущениям. Когда злобное лицо Кацуки исказила неровная гримаса, никогда ранее не замечаемая наблюдательным Шото, а сам он убежал, рыча от гнева, парень не на шутку испугался. Тогда он всерьёз решил, что Бакуго всё понял и испытал к Шото настоящее отвращение, он будто не смог выдержать компании рядом с ним, поэтому, не нанеся ни единой оплеухи — словно Тодороки был настолько неприятен, что даже в ударе касаться его не хотелось, — он предпочёл сбежать от Шото, чем продолжить внезапно завязавшуюся драку. Тодороки вернулся в общую гостиную, буквально трясущуюся от громкой музыки. Первым его заметил Киришима, он прекратил танцевать с разгорячившейся от алкоголя Ашидо и подбежал к Шото. — Где Бакуго, Тодороки? Он молчал, уставившись пустым взглядом в светлый паркет. — Эй, — озабоченно произнёс Киришима и склонился, заглядывая в лицо Тодороки. — Что у вас произошло? — Мы просто повздорили. Чепуха, — коротко пояснил Шото. Он чувствовал, как к горлу подступает тошнота, от внезапно навалившегося опьянения мутило. Тодороки срочно нужно было в туалет. — Где Бакуго? — Прости, мне нужно идти. Тодороки давится словами, сдерживая рвотные позывы, и убегает из гостиной. Весь его следующий день проходит словно в бреду, он неподвижно лежит на кровати и смотрит в потолок, на котором, как на экране проектора, плывут картинки вчерашних событий. Живот протяжно урчит от голода — только по этому вопрошающему звуку Тодороки понимает, что изрядно голоден. Но спускаться в столовую на первом этаже не хотелось, он боялся столкнуться с ненавистью Бакуго напрямую и так скоро. Максимально оттягивая наступление завтрашнего дня, Шото беспокойно ворочался в постели, когда стрелка часов уже давно перевалила за полночь. В дверь очень тихо постучали. Через несколько секунд створка приоткрылась, и, не оборачиваясь, только по голосу, Тодороки понял, кто вошёл в его комнату. — Тодороки-кун, тебя не было ни на завтраке, ни на обеде, ни на ужине, и я решила, что… До него раздалось лёгкое постукивание фарфоровых чашек. — Что ты голоден. Девушка робко вошла в комнату и поставила поднос с звенящими тарелками и чашками на прикроватную тумбочку, а затем села на чёрный футон возле постели. Тодороки поднял голову — на него смотрели блестящие, взволнованные серые глаза. — Спасибо, Момо. От блюдец пахло чем-то знакомым, в животе опять заурчало. — Тут соба. Я принесла сразу две порции… На всякий случай. Девушка выглядела растерянной, она явно хотела добавить ещё что-то, но передумала и сменила тему разговора. — Здесь чай, — она указала на две небольшие чашечки, расположенные между тарелками с лапшой, — связанный, с персиком, мне его мама вчера привезла. Попробуешь? Тодороки безэмоционально кивнул и потянулся к подносу. Ему сейчас очень хотелось остаться наедине, но собственная вежливость и благодарность Момо за старания не могли позволить Тодороки попросить Яойорозу уйти. — Тебе плохо, Шото? У меня есть таблетки от головы, могу принести. Девушка пыталась уловить в Тодороки хоть какую-нибудь реакцию на свои слова, но не смогла. — Да, пожалуйста. Она вернулась через пятнадцать минут, положила пластинку около подноса и, грустно попрощавшись, замерла у выхода. — Спасибо, Момо. Тодороки понимал, что она хотела услышать другие слова, потому как брюнетка ничего не сказала в ответ и, всё также тихо хлопнув дверью, покинула тёмную комнату. Насыщение пришло с первыми тремя глотками чая и с первой порцией собы. Не доедая, Тодороки тяжело рухнул на кровать, погружаясь в медленно тягучий, беспокойный сон.