Его предрассудки

Киришима

Изначально в Киришиме новенькая не вызывала никаких эмоций: в последнее время он так часто выяснял отношения с Бакуго, что места в голове для новых ощущений просто не хватало. Но уже второго сентября отходчивость в Эйджиро взяла верх, а навязчивое присутствие Джины около себя заметить было уже невозможно. Она вертелась возле Киришимы надоедливым волчком, постоянно заваливая того непрекращающимся потоком бессодержательных вопросов, ответы на которые подчас не знал даже сам Киришима. — А что ещё может делать твоя причуда? А Мина твоя подружка? Почему ты решил поступать в UA? А из какого ты города? Кацуки злится на тебя, почему? Тебе нравится тут учиться? Киришима хмурится, пока его любопытная попутчица идёт рядом и радостно сотрясает воздух, составляя ему скромную компанию до общежития. Обычно он всегда шёл в сопровождении Бакуго или Каминари, а в дни, когда первый был особенно склочен, а второй предпочитал ему грязные разговоры с Минетой, рядом всегда оказывались Оджиро или Тенья, охотно поддерживающие обсуждение прошедшего дня. Однако сегодня все вокруг казались Киришиме такими далёкими и размытыми, особенно на фоне яркой и неутомимой Хорикоси, что он вскользь задумался о каком-то странном заговоре. Неужели Бакуго так сильно на него обозлился, что решил устроить глупую забастовку с игнорированием, предварительно предупредив остальных? Нет, это совсем не его стиль, да и вряд ли одноклассники согласились бы поддержать такую дикую и безосновательную инициативу. С такими мыслями Киришима неспешно брёл к общежитию, тяжело насупив брови и абстрагировавшись от внешнего мира, но уже спустя мгновение думать ему пришлось над совсем другими вопросами. — Э-эй, Киришима-кун! Ты так озадачен! О чём думаешь? Над моими вопросами? Может, я слишком давлю на тебя?! — довольное лицо девушки перекосило разочарование, она в ужасе от самой себя прикрыла тонкие дрожащие губы руками. — Я такая навязчивая… Прости-прости-прости! Красноволосый повернул голову в сторону напуганной Джины. Вмиг её лицо окатилось волной вины; Киришима, который вовсе не хотел быть объектом чьих-то смущений и переживаний, тут же поспешил успокоить пунцовую от стыда Хорикоси. — Нет-нет, не извиняйся, всё в норме, — Эйджиро почувствовал, как тревожные переживания насчёт его одноклассников ушли на второй план, и ощутил слабую благодарность к косвенно причастной к этому Джине. Почему он решил поступать в Юэй? Проще всего было ответить именно на этот вопрос. — Я хочу быть героем, как и все здесь! Она вдруг посмотрела на него с таким неподдельным удивлением, будто Эйджиро говорил всё это время на совершенно другом языке.       — А почему ты хочешь быть героем? — эта формулировка всерьёз озадачила Киришиму. На этот вопрос нельзя было подобрать универсального ответа, добавив в конце фразы «как и все здесь». Парень сам нередко искал для себя мотивацию, когда каждый день приходилось подниматься рано утром, чтобы идти к первой паре на нелюбимую математику, а потом целый вечер надрывать организм в попытке выжать из своей причуды хоть какой-то силовой прорыв. В последнее время Киришима совсем не знал, куда ему следовало бы двигаться дальше, и оттого цеплялся на тренировках за всё подряд — он упорно налегал на тренажёры, чтобы развить мускулатуру на теле, и прерывался на тщетные попытки усилить свою причуду, которая вот уже несколько недель не выходила на новый этап развития. Укрепление так и оставалось простым укреплением, быть может, лишь более прочным, но всё также не способным ни на что, кроме защиты и так не слабого Эйджиро… — Чтобы спасать тех, кому нужна помощь, — ответ пришёл сам собой, и Киришима заметил, как гримаса удивления на лице Хорикоси сменилась поверхностной задумчивостью. — Это хорошая причина, Киришима-кун! А что насчёт твоей учебы, тебе же нравится здесь? Этот вопрос почему-то жутко осчастливил её, и ощущение сюрреалистичности происходящего в Эйджиро только усилилось. Ветер, который до этого невесомо толкал ребят в спину, заметно усилился, и Киришима обернулся, словно желал увидеть того, кто так незримо ускорял его движение, однако ожидаемо не заметил никого, кроме разбившихся на группы одноклассников, лица которых были словно в сером, вязком тумане. В душе нарастало смятение, и он всеми силами постарался переключиться на отвлекающий от неприятных ощущений разговор. — Ну, в целом да, нравится, — начал он неуверенно, вспоминая последний вопрос Хорикоси. — Иногда, конечно, что-то не получается, но… Наверное, это только мотивирует быть лучше, — он почесал затылок и криво улыбнулся Джине в ответ, потому что не улыбаться было невозможно: от девушки бурлящим потоком исходила позитивная энергия, которая легко заражала простого и податливого в эмоциях Эйджиро своей силой. — Не похоже, чтобы ты говорил это уверенно… Может, тебя это всё-таки не мотивирует? А что именно у тебя не получа… Джина, видимо, слишком увлёкшись расспросами, запнулась ногой о ступеньку и с визгом рухнула на бетонную лестницу, ведущую к дверям общежития. Киришима взволнованно потянулся за ней, подсознательно обвиняя себя в нерасторопности и низкой скорости реакции: она шла совсем рядом и предотвратить падение было проще простого. На душе обыденно заскребли кошки, Эйджиро вновь почувствовал себя ребёнком, не осмелившимся тогда спасти двух девочек на улице от странного, неуравновешенного существа. — Ты в порядке, Хорикоси?! Он заботливо поднял на ноги опешившую девушку и обернулся по сторонам. Одногруппники, до этого державшиеся около них рассредоточенной компанией, внезапно будто испарились. Они стояли с Джиной возле входа совсем одни, обдуваемые поднявшимся сентябрьским ветром. Облака на небе плавно посерели, птицы еле слышно подавали голос на шумящих деревьях — начинался дождь. Беспокойство нарастало в геометрической прогрессии, и только инородный для этой пасмурной обстановки свет Хорикоси сиял где-то на задворках сознания, как далёкий и призрачный маяк.       — Да всё в порядке, не фарфоровая я! — и снова озорная, заводная интонация в голосе. Она осмотрела свои потёсанные колени, на которых стремительно в мелкие круглые капли начала скапливаться кровь. — Промою и залеплю пластырем. Спасибо! Эйджиро расстроено выдохнул. — Да не за что. Я даже не смог вовремя подхватить тебя. — Я чувствовала, как ты хотел. Знаешь, когда есть сильное желание, твои навыки всегда к нему приспособятся. Рано или поздно, — она мило улыбнулась. — Хочешь, я приду к тебе сегодня на чай?! Кажется, мы не успели договорить! На сухой безжизненный бетон ступеней шумно прыснули первые капли дождя, ветер с визгом зашумел в переулках соседних зданий и совсем скоро резкий порыв дошёл бы и до них, но девушка напротив стояла и улыбалась в ожидании ответа так, как если бы вокруг них сейчас не разворачивался самый настоящий шторм. Это и поражало, и успокаивало. Странная вера в то, что всё будет хорошо заразила и Киришиму, он вспомнил оборванную на полуслове речь падающей Джины и задумался. Что же у него не получается? Кажется, именно это пыталась выяснить Хорикоси. Он вообще старался не углубляться во внутренние вопросы, потому что всегда был уверен в том, что его проблема только снаружи — и это его физическая и причудная слабости. Он редко обсуждал с Кацуки подобные вещи, потому что было будто неловко так открыто заявлять одному из сильнейших в классе о своих неудачах, а Каминари такие вопросы практически не интересовали, поэтому на наивное и спонтанное предложение Джины он отреагировал спокойным, уверенным согласием, с некоторой долей удивления отмечая сильное сходство Хорикоси с его одноклассницей Миной. Та тоже всегда привлекала к себе внимание окружающих своим розовым позитивом, и, быть может, именно поэтому и так дружелюбному Киришиме было довольно легко выйти с Джиной на контакт: ему казалось, будто он знает девушку ещё со школы. Хорикоси не заставила себя долго ждать. Эйджиро только закончил разбирать сумку с учебниками, изредка бросая косые взгляды на успокаивающуюся бурю за окном, как в дверь коротко и требовательно постучали и, не дожидаясь ответа, тут же вошли. — Ой, прости, я почувствовала, как ты захотел меня пригласить, но забыла выслушать это, — она виновато потупила глаза и соприкоснулась указательными пальцами в жесте самого искреннего раскаяния. Её короткие шорты и свободная бежевая футболка колыхались на Джине в такт движениям рук, а на худощавых коленках красовались яркие жёлтые пластыри. Киришима встал из-за стола, приветливо обнажив острые белые зубы в самой радушной улыбке, и приглашающим жестом указал на стул возле себя: — Садись сюда! Она быстро материализовалась возле Эйджиро, прыгая на синее сиденье, и тут же начала с неизмеримым любопытством поглощать взглядом зелёных глаз обстановку комнаты. Больше всего её внимание привлекла большая чёрная боксерская груша в центре. — Да у тебя тут настоящая мужская берлога! — Ага! — Эйджиро гордо засиял от удовольствия, обводя взглядом знакомые интерьеры так, словно тоже видел их впервые. — Это что, Алый Бунтарь? Он такой классный, на тебя похож! — девушка уже вовсю вертела в руках небольшую фигурку героя, до этого стоявшую на столе. Энтузиазм Киришимы подутих, когда снова была затронута тема его причуд, слова Джины казались неуместными и сказанными из вежливости, ведь до своего кумира парню было нескончаемо далеко, и не было ни дня, когда тот мог ясно почувствовать, что скоро он сможет стать совсем как Алый герой. — Это не так, Хорикоси! Я даже близко не приблизился к его уровню за всё время обучения здесь, — тихо сказал он и взглянул на свои грубые, мозолистые ладони. — Все как-то развивают свои причуды, я же будто остался на прежнем уровне и такими темпами скоро буду далеко позади остальных. Джина понимающе кивнула и затараторила так же быстро, как и до этого, однако теперь более рассудительно и деловито: — Медленный прогресс — это не всегда плохо. У тебя же есть определённая цель, Эйждиро? Услышав своё имя, он расправил плечи и решительно ответил: — Конечно. — Если есть цель, которую ты полностью для себя понимаешь, и сильное желание её достигнуть, дорога к ней найдется сама, — её указательный палец прильнул к виску. — Ты сам увидишь тропинку в своей голове, пока будешь делать первые шаги навстречу. И эта самая цель не должна быть просто «стать сильнее», наполни её для себя смыслом. Всё звучит так просто, что не верится, и Киришима скептично закусывает нижнюю губу. Видя это, Джина поясняет: — Я сама долго не знала, что делать со своей причудой. Она пугала людей вокруг, со мной боялись тесно общаться, потому что складывалось впечатление, что я будто заглядываю в голову во время беседы, особенно если учитывать то, что поначалу причуда была практически бесконтрольна, — Джина начала загибать пальцы, перечисляя недостатки квирка, — меня оглушали эмоции людей вокруг, я всегда поддавалась всеобщему настроению и будто не умела чувствовать что-то сама. Всё во мне было таким изменчивым, — лучистая, скромная радость вливается в зелёные глаза, — и мне помогли направить эту изменчивость в нужное русло. — Но я-то знаю, что мне делать, и у нас слишком разные причуды, чтобы их сравнивать! — перебил Эйджиро. — У меня совершенно другая проблема: во мне нет этой самой изменчивости! Я слишком стабилен! Он с силой сжал кулаки, напрягая суставы и кости, вмиг кисть покрылась твёрдой коркой и захрустела. Джина засмеялась, прижимая к себе Алого Бунтаря, и положила холодную ладонь на плечо разгорячённого Киришимы, продолжая свободной рукой удерживать фигурку героя. — Я могу рассказать тебе, что такого плохого в супербыстром развитии! Только это секрет, но тебе я его доверю! — хватка Джины нисколько не ослабла, даже наоборот, в порыве восторга и психопатического приступа радости она сжала острое плечо Киришимы так, что он всерьёз задумался над необходимостью применения причуды. — Мой мозг чрезвычайно переменчив, у меня очень лабильная психика, и это отражается в резкой и частой смене настроения… Врачи говорили, что это проявления аффективно-экзальтированного темперамента и что это просто склад личности, который нужно принять и с которым нужно смириться. Я очень быстро развиваю навыки и также быстро теряю их, забывая всё, чему научилась. Но мне повезло с моей причудой: я могу развивать её практически непрерывно пока нахожусь в окружении людей, и как только это стало ясно, мои способности стали несильно, но ощутимо расти с каждым днём. Я научилась разграничивать эмоции людей от своих, затем выделять из всех поступающих сигналов чувства определённого человека. Это похоже на то, будто тебя обдают ветром с разных сторон и ты по этим ощущениям понимаешь, какой температуры был воздух и откуда он исходил. Как-то так. Парень напротив молча переваривал бурлящую речь Джины, не смея прерывать поток на первый взгляд бессвязных откровений. — Сейчас я могу улавливать выделяющиеся мозгом гормоны и преобразовывать их, меняя состав и структуру, чтобы тем самым влиять на настроение человека. И делаю это без касания, хотя раньше мне нужен был физический контакт. Однако результат всегда непродолжителен, потому что ферменты вырабатываются непрерывно и я не успеваю перестраивать их всех. Очень бы хотелось в будущем уметь, ну-у, — она напряжённо пыталась подобрать слова и, будто это ускорит процесс размышления, приложила палец руки, в которой всё ещё находился Алый Бунтарь, к сжатым губам, — уметь создавать сны для людей… ведь сны, это тоже продукт работы сознания, и я иногда чувствовала от спящих в автобусах людей образы в их головах. Она вздохнула, ослабила хватку и замолчала, Киришима тоже перевел дух, до сих пор не понимая, что хочет донести до него девушка. — Однако я совсем не знаю, как всё это скажется на моём здоровье. Эйджиро после совсем недолгого облегчения насторожился, а Джина тихо продолжила, постепенно теряя энтузиазм. — Каждый новый приём, что я так быстро изучаю, сильно перестраивает мои нейронные связи, некоторые из них не выдерживают таких нагрузок и очень быстро изнашиваются. Сейчас, — она снова начала загибать пальцы, внимательно следя за каждым своим жестом, — мой мозг по своей структуре соответствует мозгу тридцатилетней женщины! Радость опять начала переполнять хрупкое тело Хорикоси, и Киришима совсем не успевал за сумбурно изливающейся на него правдой, он просто переводил недоумевающий взгляд с безумного лица девушки на её сжатые руки, пытаясь устаканить в голове услышанное. Но как только ему начало казаться, что у него это получается, Джина продолжила: — А ещё у меня цвет глаз меняется, тускнеет и меркнет, и мне это не очень нравится… В детстве, по словам бабули, он был похож на яблоневый лист, такой насыщенный и тёмно-зелёный, а сейчас он какой-то… бледный, — Джина оттянула нижнее веко и наклонилась к Киришиме. Он тут же отпрянул от девушки, совершенно обескураженный происходящим. — Скоро так совсем жёлтыми станут… Она замолчала и присела на стул, затем поставила фигурку Бунтаря на стол, внимательно изучая реакцию Киришимы на собственные слова. Он был в смятении, только теперь до него начал доходить смысл сказанного. — То есть, ты хочешь сказать, что… — Ага! — прервала его Джина. — Чем ярче горишь, тем быстрее погаснешь. А ты, — она решительно вскинула руку в сторону Киришимы, — должен научиться принимать особенности своей причуды, вместо того, чтобы пытаться её изменить. Ты застрял в самокопании и в попытках изменить то, что заложено в тебе с рождения. Ты вовсе не стоишь на месте, благодаря своим тренировкам ты безостановочно, но медленно развиваешься. Просто другие люди вокруг делают это, ну-у, типа рывками, и ты замечаешь только эти успехи, опуская тот факт, что в перерывах между прогрессом все неизменно стагнируют, потому что большие прорывы требуют больших затрат и какого-никакого отдыха. Твоей силе перерывы не нужны, ведь ты развиваешься плавно, и тело успевает подстраиваться под изменения. Всё, что сдерживает тебя — это твои постоянные попытки сравнивать свои успехи с искажённо воспринимаемыми успехами других! Лицо парня покрыла глубокая серьёзность, он пытался найти хоть какое-нибудь опровержение услышанному в своей памяти, но в голове мелькали только доказательства. Ведь действительно: почти все его одноклассники достигали чего-то как будто с переменным успехом, совершая немало ошибок на пути. Мидория несколько месяцев истязал своё тело переломами и ушибами, прежде чем научиться контролировать силу, Тодороки слишком долго подавлял одну из своих сторон и теперь был вынужден с самого начала учиться пользоваться новой гранью своей причуды. Каминари, Токояма, Яойорозу, Урарака и остальные — все они перед рывком вперёд сталкивались с полным моральным упадком, в то время как Киришима никогда не чувствовал, что откатывается в своём развитии куда-то назад: он либо становился совсем немного крепче, когда пытался ломать бетонные перегородки в тренировочном зале, либо незначительно сильнее, когда отмечал, что боксёрская груша в его комнате с каждым ударом отлетает от него всё дальше и стремительнее. Казалось, что только Бакуго каким-то чудом удаётся постоянно оставаться на высоте, наверное, именно этим неугасающим рвением быть первее всех он так и цеплял Киришиму. Вспомнив друга, тот улыбнулся. Внезапно на душе стало легко, будто с груди стянули тяжёлые витиеватые цепи, которые раньше грузным балластом омрачали все тренировки Эйджиро. Он не нашёл, что сказать, потому что мысли в голове решительно не хотели складываться в чёткую, ясную речь, однако всё же кое-что давно назревавшее слетело с его языка: — Хорикоси, а почему ты решила поступать в Академию? Она робко улыбнулась, заправляя волосы за уши. Тон, которым она ответила Киришиме, был исключительно спокойным и нежным, он совсем не подходил взбалмошной и взрывной на эмоции Джине. — Можно сказать, я воплощаю в жизнь чужую мечту.

Минета

— Минета, детка, что ты делаешь? — еле выдерживая учтивую улыбку, спросила Джина, наклоняясь к низкорослому парню, тянущему руки куда-то в область её бедер. — Детка, да-а… — загадочно промычал он и почти коснулся короткой черной юбки Джины, как вдруг Хорикоси резко отпрянула от Минору, легко щелкая того по лбу. — Ай! — обиженно вскрикнул Минета, потирая маленькой ладошкой зудящий ушиб. — За что?! Стоящие неподалеку девочки засмеялись, Джиро, скрестив руки на груди, назидательно заметила: — Это ты его еще пожалела, Хорикоси! Не будь с ним слишком мягкой, иначе он присосется к тебе, как пиявка! — Да, не давай ему спуску! — Он тот еще козлина! — пригрозила кулаком парню Мина и повернулась к одноклассницам, поддерживающим слова Ашидо заливистым, звучным смехом. — Да пошли вы, злобные ведьмы! Вам лишь бы поглумиться над несчастными, обделенными женским вниманием мужчинами! — разревелся виноградный, сквозь слезы швыряя в хохочащую Ашидо свой липкий фиолетовый шарик. Он угодил ей прямо в рожик, и Мина тут же перестала кичливо смеяться, пытаясь отодрать от себя последствия гнева Минору. — Ах ты ж… Идиотина! Я тебе все шары вырву, чтобы больше не смел ими разбрасываться, понятно?! Возле рогатой тут же столпились затихшие девочки, желая помочь «раненому» в борьбе за их неприкосновенность бойцу. Минета фыркнул, утирая слезы, и двинулся в сторону своей парты, мстительно обещая самому себе, что непременно пошлет всю эту шайку мегер, когда те, понурив головы, рано или поздно придут к нему с просьбой пустить их в его роскошный гарем. — И давно у вас такие отношения, Минору-кун? Все еще вытирая сопли под носом, Минета оборачивается и чуть не сталкивается лицом к лицу с наклонившейся к нему Хорикоси. Её глаза выражали обеспокоенность, и в то же время ей как-то удавалось в своём сочувствующем взгляде умещать рядом с эмпатией стайку резвящихся чертят, явно задумавших что-то недоброе. От такого сочетания эмоций Минору трусливо вжал голову в плечи, но, убедившись, что остальные девочки сейчас слишком заняты отковыриванием липучки, все-таки решился ответить: — Всю учёбу… — жалобно вымолвил он, выпячивая нижнюю губу и про себя отмечая, что Джину в гарем он принял бы без лишних раздумий. — Ты слышал про довольно деструктивный, но для некоторых случаев действенный метод «fake it 'til you make it»? Минета сглотнул, пытаясь откопать в голове всё то, что несколько раз в неделю туда заботливо и крайне оглушающе вкладывал Сущий Мик — их учитель английского. Однако выходило из рук вон плохо, потому что пока в зоне его видимости находился бюст склонившейся одноклассницы, мысли шли в отличном от учёбы направлении. Минору был уверен — он пялится втихую, поэтому был сильно удивлен, когда бушующие чертята взяли верх в салатовых радужках Хорикоси. — Я дам тебе совет, если ты прямо сейчас сможешь смотреть весь разговор… мне в глаза! — поставила условие она, сурово хмуря тонкие, длинные брови. — Ты меня понял? — Угу. Минета лихорадочно затрясся: ну когда ему еще позволят так близко лицезреть женское тело? Однако порой — крайне редко — но всё-таки что-то могло побороть его взбудораженность. На этот раз чашу весов пересилило любопытство. Джина выждала пять секунд, показавшихся Минору вечностью, прежде чем начать говорить. — Обычно люди, следующие этому методу, заигрываются и забывают, кем были изначально, но думаю, тебе это не грозит. Она присела возле него и заботливо положила руку на плечо. Минета обмяк, его рот приоткрылся в приступе мини-экстаза, но тёмные глаза всё так же уверенно и жалобно были обращены к лицу девушки и никуда кроме. — А знаешь, почему? Потому что в душе ты самый что ни на есть мачо, прямо прирожденный! — как бы между прочим заключила Джина, и Минору заподозрил во всем происходящем какой-то подвох. Но его не было, Хорикоси продолжала говорить очень уверенно и твёрдо. — Просто попробуй прожить один день, будучи в этом уверенным. Посмотри, стало ли тебе проще, Минета! — убедительность интонации превратилась в ехидный, проникающий в самую глубину души тон: — Или тебе просто садистически приятно все время быть униженным и обделённым, а-а? Может, ты от этого тащишься, Минета-ку-у-н? В облике Джины промелькнуло нечто дьявольское, и это что-то заставило Минору тут же отпрыгнуть от испускающей демонические волны девушки. Ее взгляд загорелся пугающим интересом, и Минета нервно сглотнул и замахал руками перед лицом Хорикоси, стараясь всеми силами хоть немного ослабить цепкую хватку пытливых зелёных глаз. — На сегодня мне хватит советов, — плаксиво заканючил Минору и попятился назад. Он мысленно перекрестился, уверяя себя, что пугающе проницательную Джину он в свой гарем не пустит ни под каким предлогом.

Яойорозу

Горячий полупрозрачный напиток наполнил светлые фарфоровые чашки с изящной окантовкой, белые клубы пара над ними плавно рассеялись, когда Джина заговорила, склонив голову к напитку. — Это тот чай, о котором ты говорила? — Да. Момо поставила светлый маленький чайник на низкий столик и присела рядом с Хорикоси. — Чайные листья высушивают и скручивают вручную в такие вот колобки. — Она достала из бумажного пакетика один небольшой травяной шарик и положила в протянутую ладонь Джины. — Если залить их горячей водой, они красиво распускаются, превращаясь в бутон, и когда он будет полностью раскрытым, чай настаивают еще две минуты, а после его можно пить. Яойорозу притихла и робко поинтересовалась у пораженной Джины, не сводящей глаз с элегантно переплетенных чаинок: — Тебе правда это интересно? — Конечно! Я совсем не разбираюсь в чае, а ты знаешь про него так много! Момо приподняла уголки губ в скромной улыбке и поднесла чашку ко рту. — Вся моя семья любит чайные церемонии. — А-а-а, ну ясно… — Она теперь уже немного скучающе повертела в руках шарик и отдала его брюнетке. — Так о чём ты хотела поговорить?! Чай в руке Момо задрожал и покрылся неровной рябью, Яойорозу суетливо поставила чашку на стол и застенчиво приложила левую ладонь к щеке. — Ну-у, в общем, это касается… — Тебе же кто-то нравится, да? Я это чувствую! — Джина в нетерпении заерзала на стуле, задевая мягкой спинкой стоявшую сзади огромную кровать с балдахинами, которая занимала если не всю комнату, то большую её часть точно. — Да, но… — Но ты не знаешь, взаимно ли это?! От напора Хорикоси скрыться было невозможно. Она еле удерживалась в положении сидя, казалось, ещё секунда, и она взлетит ввысь от собственного перевозбуждения и запала. — Да, и… — Говорю сразу, — невозмутимо перебила Джина, скрещивая руки на груди, — я не обещаю сказать тебе, что чувствует этот человек в ответ, это же все-таки чужие секреты… Но! Я все равно попробую тебе помочь! — Да, спасибо… — Давай же, скорее говори, кто это! — Я… — Денки? Момо изумленно уставилась на перекошенное лицо Джины. — Значит, нет… Шоджи? Иида? Айзава-а-а?! — На последней фамилии Джина странно выпучила глаза и немного покраснела, но тут же снова начала перечислять фамилии общих знакомых. — Серо, Оджиро. А может, Бакуго-кун? Момо тихо вздохнула и решительно протянула руку к остывавшему чаю. Она успела сделать пару глотков, прежде чем услышала ту знакомую фамилию, которая вертелась у нее в голове в последние дни слишком часто, почти докучливо, оставляя на сердце привкус тоски. — Тодороки? — светло-зеленые глаза Хорикоси сузились до щелок, кропотливо изучающих зажатую и смущенную Момо. — Понятно, значит, это Шото. А он миленький, да? Джина почему-то задумалась, обмякнув на стуле, от её азарта не осталось ни следа, она медленно потянулась за чашкой чая, закусывая нижнюю губу, и Яойорозу окатил холодок. Почему Джина стала такой серьезной? Неужели, все настолько безнадежно? — Да не переживай ты так, я просто думаю, — пояснила Джина, успокаивая напуганную Момо и звучно отхлебывая теплый чай, — почему-то я ничего не могу уловить в эмоциях Тодороки, может, потому что я не успела с ним пообщаться? Все равно странно… Очень вкусный чай! Он с чем, с клубникой? — девушка довольно и широко улыбалась, с любопытством заглядывая в чашку словно в поисках ответа на свой последний вопрос. — Я… — неожиданно начала Момо, перебирая пальцами воздух и еле сдерживая в себе то напряжение, что накопилось за несколько недель под грузом путающей всё на свете неопределенности, — я словно не могу отпустить его… Зачем-то цепляюсь к воспоминаниям в своей памяти. Все время прокручиваю в голове наше совместное испытание, когда против нас поставили Айзаву-сенсея… Джина перевела внимательный взгляд с чая на Момо и сощурилась, взвешивая в голове каждое слово девушки. — Иногда мне кажется, что я ему нравлюсь, — Момо перешла на шепот, — он ведь мало с кем общается из класса, и я думаю, что… — Что ему нравится проводить с тобой время, да? Может быть. — Джина снова перебила Момо, и складывалось ощущение, что эта дурная и невежественная привычка — неотъемлемая часть разговора с ней. Но почему-то щепетильной в таких вопросах Момо не хотелось высказывать Джине претензии, она выглядела слишком гармонично в своем стиле ведения беседы. — А может, тебе просто так хочется думать. Последняя фраза немного разозлила Момо — это было вовсе не то, что она хотела услышать. — О-ой, прости… Грубо вышло, да? Я буду работать над подачей своих мыслей. Такое мгновенное, по-детски наивное раскаяние сгладило напряженность в Яойорозу, и та продолжила выжидающе и с легким налетом скепсиса слушать девушку напротив. — Навязчивость в симпатии — это признак возможных психических отклонений, но ты не переживай, не бывает совершенно здоровых людей в этом плане, иначе они были бы скучны в своей стерильности, — на последних словах Хорикоси очень мягко улыбнулась Момо, будто подстраиваясь под её спокойное и сдержанное состояние, та в свою очередь легко кивнула головой, давая тем самым Джине понять, что внимательно слушает её. — Может быть, ты чувствовала от него по отношению к себе так много участия, что в какой-то момент трепет, получаемый от этого внимания, перерос в благодарность, а потом в привязанность и симпатию. Твои чувства ведь усилились после вашего совместного испытания? Момо утвердительно качнула головой, анализируя услышанное, а Джина тем временем так же миролюбиво и тихо продолжала рассуждать вслух: — Ты мало знаешь его, сама говоришь, почти не общаетесь, а чувствуешь такую близость. К тому же, из-за неуверенности в себе привязанности растут, так как человек сильнее боится потерять объект вожделения, думая, что у него, по его мнению, есть на это все шансы. Момо крайне вдумчиво выслушала гипотезы Джины, примеряя её слова на себя, и наконец решила высказать некоторое сомнение вслух: — Почему ты так уверенно говоришь об этом? Все это похоже на правду, но… так сложно поверить в то, что я просто беспочвенно зациклилась. Джина тяжело выдохнула. — Я сужу по себе. У меня была очень похожая ситуация, можно сказать, один в один. — Хм-м, — начала Момо, — расскаже… — и тут же она боязно прервала себя на полуслове. Впервые ее перебивал кто-то, помимо Джины, но Яойорозу была бы благодарна, если бы сейчас это сделала именно её невежественная собеседница, потому что собственное любопытство казалось девушке неправильным и немного нахальным. — Момо, это было давно, я могу поделиться с тобой. По секрету, — очень вкрадчиво прошептала она, и из зелёных глаз посыпались искры тёплой, приятной грусти от вновь переживаемых моментов из прошлого. — У меня в школе был одноклассник, его звали Иори. Со мной никто не общался, кроме него, остальные избегали любого контакта, зная мое прошлое, — на этой фразе лицо Джины осунулось, и его исказила мимолётная тень страха. Она потёрла тыльную сторону правой ладони и продолжила говорить, восстанавливая сбившуюся речь. — Но Иори не боялся… Он часто играл со мной в героев после уроков и всегда выигрывал, потому что я совсем не умела пользоваться причудой. «Привет, тебя Джина зовут? Чего ты тут сидишь одна? Можно, я буду называть тебя Джинни?» — У него она, кстати, была довольно забавной — он мог вытягивать свои конечности на десяток метров, его тело было таким эластичным, что я каждый раз поражалась тем трюкам, которые он вытворял, пока мы шуточно сражались! Джина воодушевленно встала и раскинула руки в разные стороны, будто желая хотя бы отдаленно показать Момо масштабы способностей друга, на что Яойорозу в удивлении склонила голову набок. — Он всегда кричал что-то про свои безграничные силы и возможности, а меня это так будоражило, что я… я просто не знала, как им можно не восхищаться! — с трепетом проговорила Джина, продолжая удерживать худые руки на весу. — Знаешь, именно на контрасте такого тесного общения с Иори и ощущения полного одиночества и неуверенности в себе без него, я и взрастила в себе такую сладко-мучительную симпатию… Я каждый урок смотрела в его сторону, напрягая все силы в попытке уловить хотя бы незначительную долю интереса по отношению ко мне, и весь мир вокруг сжался до него одного, превратившись в далекую, наивную и неопределённую цель. Наверное, именно благодаря этой цели мне получилось направить мою изменчивую и неконтролируемую причуду в нужное русло — я начала лучше чувствовать людей вокруг себя, пусть он и казался таким же недоступным. «Эй, ты снова грустишь? Ну-ка, выкладывай, что случилось!» Его фразы, ненароком всплывающие в памяти Джины во время рассказа, заставляли голос девушки звенеть сильнее обычного, но в то же время словно нагоняли приторно нежную апатию, быть может, именно поэтому в какой-то момент та плавно опустилась на стул и заговорила чуть тише. — Был момент, когда я ненавидела свою причуду за банальность и однообразность. Я ничего не умела кроме того, как трогать людей, чтобы едва ощутимо менять их настроение, и тогда Иори как-то сказал, что у меня самая безграничная по своему потенциалу способность! Ведь мозг человека — целая вселенная, над нюансами работы которой тысячи ученых до сих пор ломают голову! «Так что ты можешь откопать там целую гору супер приёмов, Джинни! И уделать весь преступный мир своими способностями!» — Он сказал, что я обязана стать героем, чтобы вместе с ним помогать людям вокруг. Мы хотели поступать в Юэй и часто фантазировали о том, как бы работали после выпуска в команде, хотя, думаю, свои планы на будущее он обсуждал не только со мной — у него была целая куча друзей, мечтающих о том же самом. Однако, именно благодаря ему я вообще решилась сюда поступать, мне казалось, что здесь я смогу ещё больше усилить свои способности и наконец-то суметь найти в Иори то, что так давно ищу — искреннюю, потаенную любовь ко мне. Сейчас я уже понимаю, что её никогда не было в нем, он был просто общительным и чутким, и таковым Иори был со всеми, просто мне очень хотелось верить, что все внимание, обращённое на меня, было каким-то особенным, потому что кроме этого у меня ничего не было, понимаешь? Момо кивнула, еле сдерживаясь, чтобы прямо сейчас не пустить робкую слезу. Она и раньше считала себя довольно нерешительной и зажатой, однако теперь, когда ей пусть и исключительно косвенно, но всё же указали на это, собственная неуверенность угрожающе нависла над ней огромной, мрачной тучей, пускающей серую тень на всё, что когда-либо вызывало в девушке радость. Она казалась самой себе такой ничтожной, раз смогла запутаться в чём-то обыденном и человечески простом, настоящие герои на своём пути сталкиваются и не с такими трудностями, всегда выходя из сложных ситуаций победителями. Почему-то хотелось спрятаться от всего мира, уйти в эту темную тень с головой, но внезапно возникший интерес к услышанной истории все еще держал Яойорозу здесь, в её комнате рядом со снова улыбающейся Хорикоси, излучающей глубокое сочувствие и желание помочь. — То есть, на самом деле мне совсем не нравится Тодороки? — Будет неправдой, если я скажу да! Просто, — подбирала слова Джина, — ты себя чрезмерно накрутила. Да и не только себя, всех вокруг ты наделила какой-то гипертрофированной идеальностью, додумав у себя в голове, что ты хуже остальных. — Да, но… — И это не так! Рекомендации кому попало не дают, Момо! Брюнетка замолчала под тяжестью неожиданных комплиментов. Было странно слышать что-то подобное от человека, с которым впервые общался на такие личные темы, и Яойорозу предпочла сменить тему, дабы избежать новую волну похвалы в свою сторону. — Джина, то есть, Иори тоже учится в UA? Он из «Б» класса? «Для себя и мамы я буду настоящим героем, надеюсь, что и для тебя тоже, Джинни!»       — Иори не смог поступить в Академию, — замерев от голоса в своей голове, ответила она. — Перед экзаменом он потерял отца, а мать не могла обеспечивать четверых детей одна. Иори пожелал остаться с семьей, потому что не смог бы поступить иначе… Он в последнюю нашу встречу сказал мне, что быть героем — значит помогать тем, кто в этом нуждается. И необязательно для того, чтобы им стать, спасать сотни людей в день. Сейчас рядом с Иори был человек, которому он мог сильно облегчить горечь существования. Он уверял меня в том, что счастлив, и пожелал удачи в учёбе. Больше мы с ним не общались, мне тяжело писать что-то тому, кого на самом деле не знаю и с чьим надуманным образом я провела так много времени вместе. Наверное, потому что я слабая и мне сложно принять свою ошибку, прямо столкнувшись с её доказательством. — Вот оно что… — грустно протянула Момо, потупив взгляд. — Но как ты смогла понять, что ошибалась? — Ответ на этот вопрос виделся девушке самым важным элементом к разгадке собственной безысходности. Но Джина, кажется, не понимала эту самую важность, она говорила так, как обычно скучающе обсуждают погоду за окном. — Пока мы не уверены в себе, мы многие вещи будем воспринимать искаженно. Как только люди стали доверять мне, а я научилась ценить свою силу, — рассуждала она, с любопытством осматривая свои обветренные ладони, — всё вокруг перестало быть таким пугающе идеальным и недоступным! Момо, смущаясь от вывалившихся на неё откровений, приоткрыла рот в намерении уточнить какие-то детали, но снова Джина опередила её вопрос: — Что же тебе посоветовать-то, а-а… — многозначительно произнесла она и уже через мгновение в спасительной догадке подняла указательный палец вверх. — Знаешь, что я бы сделала на твоём месте? У меня уже давно в голове зреет идея: можно повесить на руках браслет, который для тебя будет символизировать определенного человека. Свои привязанности и воспоминания нужно как можно сильнее спроецировать на свой аксессуарчик, и из-за того, что он будет все время с тобой, какие-то внутренние поиски и терзания внутри тебя слегка угаснут. Ты привыкнешь к своим эмоциям, потому что они станут более однообразными, ведь объект симпатии — браслетик — сам крайне однообразен. Так произойдёт, потому как ты знаешь Шото неблизко, твое влечение к нему сможет относительно легко отделиться от его личности. Но это не основная наша цель. Джина обхватила теплые, мягкие руки Яойорозу своими и посмотрела ей в глаза так, будто прямо сейчас собиралась рассказать о самых сокровенных тайнах мироздания.        — Момо, дорогая, — вкрадчивая улыбка Джины поразила брюнетку своей шириной, — ты же знаешь, что многие считают тебя самой красивой девочкой в классе? — Она светилась от счастья, будто это звание уже несколько лет подряд присуждали именно ей.        Момо в ответ на это только краснеет. Будет нескромным отвечать, что она слышала что-то подобное от шепчущихся в классе ребят.