Его предрассудки

Бакуго вёл себя так, как в наихудшем для себя исходе предполагал Тодороки. По дороге в общежитие он столкнулся с Шото на лестнице и, смерив замершего от неожиданности парня презрительным взглядом, сплюнул куда-то в сторону. — Больше не смей со мной даже разговаривать, мусор. Ты мне неприятен. «Ты мне неприятен», — эхом отозвалось в голове Тодороки, и что-то внутри, не выдерживая постоянной натянутости и напряжения, оборвалось. Шото будто топили в болоте, оно тягуче высасывало из него последние силы и скупые остатки счастья. Он не сдвинулся с места, провожая сутулую фигуру до выхода из общежития, и всю дорогу до учебного корпуса, медленно и обессилено плетясь, корил себя за каждый неосторожно посланный в сторону Бакуго взгляд. Он ненавидел свою несдержанность, которая появлялась при виде завораживающей ярости Кацуки, и всеми силами пытался найти в себе хоть какое-то желание идти сегодня на занятия. Мимо пробежала Хакагурэ, слегка задевая потерявшего бдительность Тодороки невидимым, но осязаемым плечом. — Ой, извини! А ты чего плетёшься? Опоздаешь же! Сегодня будет читаться новый курс, Тодороки-кун… — Девушка затрясла руками, это было заметно по рукавам её школьной формы, дергающимся с низкой амплитудой и большим энтузиазмом. Точно. Может, этот самый курс по эмоциональному контролю — то, что сейчас так нужно Тодороки? Произошедшее с ним сегодня было поистине ужасно, оно взрывом выжгло несколько глубоких ран в области лёгких, и сколько бы раз парень не касался изувеченного места прохладной рукой, легче от этого не становилось. Пропускать занятия и оставаться наедине с израненным самим собой Шото не мог, и он отчаянно пообещал себе, что в его жизни больше не будет таких опрометчивых ошибок и завышенных ожиданий от окружающих людей. Тодороки будет полагаться исключительно на себя, как делал это все предыдущие пятнадцать лет жизни. Перед глазами все плыло, будто норовя уйти за привычную периферию зрения, и Шото решил, что простыл, когда той злополучной ночью стоял вместе с Бакуго на лестнице, и сейчас старался не замечать стянутое, видоизмененное пространство вокруг себя. Когда все в классе сели по местам и Айзава начал объявлять новости семестра, окружающие его одноклассники стали плавно растворяться в пространстве. Самого Тодороки прошибло потом, он чувствовал, как сильно полыхают щеки и лоб, и ему казалось, что вот-вот он отключится от реальности. «Что происходит?» Шото с ужасом ощутил, как его и так открытые глаза начинают неспешно приподниматься, и только визгливый громкий голос, раздавшийся откуда-то со стороны доски, смог вернуть зыбкую почву под ноги. — …у всего этого дела есть один недостаток: я совершенно не контролирую свои эмоции! Тодороки поднял лихорадочно блестящие, влажные от проступивших слез глаза на говорившую. Незнакомка приветливо улыбалась, обводя всех присутствующих воодушевленным, радостным взглядом, но её настрой быстро сменился обеспокоенностью, когда до светло-оливковых радужек дошел образ растерянного и мрачного Шото. — За этим тебе к двумордному, он та еще бесчувственная скотина, — с презрением фыркнул Бакуго, раздраженно скрещивая руки на груди. На него тут же посыпались обвинительные комментарии со стороны одноклассников, но даже такая внезапная защита не сгладила колкость в адрес Шото. Он пропускает очередной удар под дых и весь оставшийся урок концентрируется на собственной боли, подпитываемой подступающим изнутри жаром, не в силах куда-либо сбежать от неё. — Почему он так сказал про тебя? Шото сам не помнит, как погрузился в транс и очнулся только тогда, когда идущая рядом с ним в общежитие Джина неуверенно подала голос.        — Ты же Шото, верно?        Тодороки кивнул в ответ — второй вопрос был несравнимо легче первого. Рябь в глазах начала усиливаться, когда он снова почувствовал глубокое, острое разочарование, которое в последнее время навязчиво возникало при упоминании одного заносчивого, жестокого в своих поступках одноклассника.        — Знаешь, не думаю, что Кацуки прав… — задумчиво начала она, и парень, услышав чужое имя, содрогнулся. Его повисшей в бездействии руки коснулись чужие пальцы, и Шото, наконец, поднял уставшие, измученные глаза на погрустневшую Джину. — На самом деле, в тебе же так много подавленных эмоций…        Рот девушки приоткрылся в намерении сказать еще что-то, но в ту же секунду от осознания услышанного в Тодороки закружил неконтролируемый ураган чувств, и всё, что он так сильно старался не замечать, безжалостной взрывной волной сносило плотины его спокойствия и сдержанности. Раскрытые и обнаруженные, его эмоции наконец смогли найти выход и теперь причиняли ещё большие страдания своей хаотичностью и путанностью. Хотелось, чтобы попеременно возникающие воронки в воздухе вокруг Шото затянули и его самого вместе с окатившим жаром, подавленностью и саднящей болью во всем теле. Касание Джины ощутимо усилилось, она обхватила обмякшую кисть Тодороки и будто, что было совершенно невозможно по мнению Шото, впитала в себя часть мрачной черной ауры, безжалостно обволакивающей парня. — Люди не бывают жестокими и злыми просто так, Шото. Внутренний негатив всегда порождается внешним — это могут быть обиды на людей вокруг, зависть, сомнения в себе или комплексы — и не твоя вина, что так произошло. Что это? Тодороки явно ощущал, как пульсирующий во всем теле неприятный, жгучий ток переходил по его руке к дрожащей ладони Джины. Её речь стала тише, слова терялись в пустоте, так сладко наполняющей голову и тело Шото. С груди медленно спадали плотные тиски, и Тодороки, изумленный резкой трансформацией своего тела и все еще пытающийся подстроиться под новые, непривычно приятные ощущения легкости в сердце, жадно пытался уловить всё, что шептала себе под нос дрожащая Хорикоси.        — Совсем скоро ты тоже увидишь это, Тодороки-кун. Джина несмотря на тоску выдерживала в голосе убаюкивающее спокойствие, и Шото снова почувствовал, как неспешно раскрывает глаза. Где-то слева замаячил тусклый свет, и последние слова Хорикоси он слышал уже здесь, в своей комнате, с удивлением рассматривая упавшее на пол одеяло и прикладывая холодную руку к горячему лбу. Мышцы тела казались болезненно тяжелыми и уставшими, заспанные глаза и сухие губы окатило жаром — Шото понял, что всё-таки заболел и решил зайти к исцеляющей девочке перед занятиями. Помимо этого в гудящую голову пришла ещё одна двоякая мысль: всё произошедшее было странным, фантасмагоричным сном, и осознание этого факта, с одной стороны, вселяло надежду на то, что в реальности все будет иначе, а с другой — оставляло на душе неразрешенное смятение и пустоту. Тодороки отчаянно цеплялся за последние слова Хорикоси, словно в них таилась разгадка наболевшей проблемы. Он не был уверен до конца, что услышанное — действительно чужие мысли, а не его собственные, просто в какой-то момент обнажившиеся бившимся в лихорадке сознанием. «Просто научись доверять тому, что чувствуешь, и поймешь — за каждой злобной усмешкой в твою сторону скрывается сильная боль и страх быть уязвленным в своих слабостях».

***

В коридоре, куда Юджина вывела Бакуго для разговора, уже сновали небольшие группы студентов. Ещё несколько минут, и они превратятся в бесконечно бурлящий поток, отчаянно бьющийся о стенки холла. Рассуждая, где можно было бы уединиться с Кацуки, Хорикоси решила заглянуть в одну из учительских этажом ниже — во время перемены она обычно оставалась свободной. Пользоваться лифтами, к которым сейчас стремились пройти десятки учеников, для того, чтобы преодолеть один этаж, не было смысла, поэтому выбор пал на пожарные лестницы в противоположном конце коридора. Девушка кивает в сторону лестничных пролетов и, улавливая понимающее, серьёзное выражение лица Бакуго, прорывается сквозь толпу студентов к выходу. На ступеньках было непривычно свободно, и Джина прыгала по ним, как будто переняла способности Асуи: резво, ловко и так по-ребячески, что Кацуки просто не мог поверить, что перед ним сейчас взрослая девушка, недавно начавшая карьеру преподавателя в престижной академии. Он снова увидел в ней девчонку пятнадцати лет, дерзкую в своей открытости и глупом стремлении всем понравиться, немного безбашенную и в то же время надежную и сообразительную. Внутри что-то стремительно таяло каждый раз, когда знакомое лицо озаряла победоносная радость от ловко выполненного прыжка. Пульсирующие в висках обида и злость отступали, но всё же не уходили с концами. Когда Джина замешкалась на повороте, замечая смену фоновых эмоций вокруг себя, Бакуго уже был за её спиной. Он развернул удивлённую Джину к себе правой рукой, а левую вытянул перед собой. Она взволнованно смотрела на него сверху вниз, очерчивая глазами суровое лицо Кацуки. — Да хватит уже так париться, ты действительно можешь наладить отношения со всеми! — процедил Бакуго, не понимая, откуда в нём это желание успокоить волнение в Джине. Он легко раскусил её напускное спокойствие ещё в классе, когда она уверяла всех вокруг, что беспокоиться не о чем и что все идёт так, как она и могла спланировать. Но по мелкой тряске зрачков и сжатым ладоням Кацуки понял, что девушка очень боялась допустить ошибку. Видимо, назвав курс экспериментальным, руководство не до конца было уверено в эффективности методов Хорикоси, именно поэтому любой её промах мог стоить ей репутации. Бакуго всегда считал себя довольно проницательным и внимательным к деталям, однако тесное общение с Джиной явно усилило в нём способности к анализу окружающих. Он чувствовал благодарность и некое подобие гордости за Джину, но не мог выразить накопившиеся эмоции словами — красноречие не было коньком Бакуго в такие щепетильные моменты. Все, что Кацуки хотел сказать, он вложил в их рукопожатие, когда Юда все же решилась протянуть руку ему в ответ. Её глаза по-знакомому мягко светились, треугольная форма губ сжалась в преддверии нового знакомства. Она продолжала волноваться, даже когда их руки уже устало повисли у бёдер. — Приятно вновь с тобой познакомиться, Бакуго. — Девушка выдержала паузу, прежде чем задать вопрос: — Ты больше не сердишься на меня? Бакуго прислушался к себе, чтобы найти максимально честный и точный ответ. По факту, он не был никем обманут. Сама пятнадцатилетняя Хорикоси, загнанная в его сознание с целью сблизиться и разузнать о Кацуки побольше информации, ничего не подозревала о своём предназначении. Она просто существовала в его голове — бесцеремонно, немного нагло, но все же искренне и честно. — Нет, — отвечает Бакуго и хмурит лоб, потому что такие личные разговоры всегда приводили его в смятение. А смятение его раздражало. Джина облегченно выдыхает и робко касается морщинок между пшеничных бровей Кацуки, который тут же чувствует, как хаос прошедшей ночи в голове постепенно исчезает и сознание наполняет спасительно комфортная реальность. — Нам нужно ещё многое обсудить, но позже. Времени для этого будет много, — серьезность тона сменяет мягкая улыбка. — Я вижу, ты делаешь успехи в борьбе со своими предрассудками. Правда, не совсем осознанно. Она задумчиво, опять же в стиле Тсую, приложила тонкий указательный палец к подбородку. — Какими ещё предрассудками? Что ты, черт возьми, имеешь в виду?! — Иррациональные, некритически усвоенные предубеждения относительно собственных желаний и возможностей. Пока Бакуго переваривал нагромождение терминов, Джина продолжала изливать мысли вслух: — Ты пытаешься усилить в себе ложные, но удобные и понятные ощущения, как, например, подобие симпатии ко мне, — ничуть не смущаясь, сказала она, скользнув взглядом по покрасневшему, насупившемуся Кацуки, — и подавляешь то, что по каким-то причинам считаешь неправильным и недоступным, причем совершенно зря, ведь Шо… Тут она замолчала. Потом испуганно прикрыла рот рукой, будто в попытке удержать рвущиеся наружу слова. — Ой… В колючей светлой голове активно заработали шестерёнки, Кацуки всеми силами пытался сложить увиденное и услышанное воедино, но догадка упорно ускользала от него, возможно, потому что сам Бакуго крайне боялся этой правды, опасной для его устоявшегося мировосприятия. — Давай мы поступим так, — неловко начала Юджина, облегченно выдыхая, почувствовав, что чужая тайна так и не была раскрыта, — я даю тебе твоё первое индивидуальное домашнее задание. Пожалуйста, отнесись к нему серьезно и ответственно, я знаю, о чём говорю. — Я всегда серьёзен! — тут же перебил её Бакуго. Он действительно был настроен решительно, хотя ощущение потерянности, поселившееся в нём после прошедшей ночи, всё ещё неприятно скреблось где-то в груди. Что касается учёбы и ответственного отношения к ней, то за Бакуго в этом плане говорил рейтинг успеваемости, в котором он уверенно занимал третье место, уступая лишь Ииде и Яойорозу, переплюнувших в своём задротстве даже зануду Мидорию. Бакуго не хотел ставить всё своё свободное время на кон ради обычных оценок, он в первую очередь будущий герой, а не учёный, поэтому к третьему месту относился спокойно, даже немного с гордостью. Ведь ему удавалось дышать в спины главным ботаникам класса и при этом редко как-то напрягаться по учёбе самому, только когда необходимо было объяснять что-то незадачливым Денки и Эйджиро, регулярно осыпавших Кацуки своими вопросами по высшей математике. — Бакуго, — привлекла внимание отвлекшегося ученика Юджина, — час в день позволяй своим мыслям думаться так, как им захочется. Ни в коем случае не подавляй их, ты должен изучить то, что хочешь подчинить. Последняя фраза эхом прокатилась в сознании Кацуки. Он должен изучить то, что хочет подчинить. — Неделю ты будешь записывать особо навязчивые мысли на бумаге. Рука Джины ловко нырнула в её сумку и так же проворно снова оказалась снаружи, сжимая в руках смутно знакомую общую тетрадь с лакированными котиками на обложке. Бакуго охватило сомнение, неужели его записи… Джина тут же засмеялась, прижимая руки с тетрадкой к животу. — Я не буду читать твои секретики, Бакуго! Ты пишешь это прежде всего для себя, потому как в конце недели, прямо перед нашим следующим занятием, ты возьмёшь эту тетрадочку в руки и, представляя, что она тебе не принадлежит, прочтёшь, как будто перед тобой дневник твоего больного пациента-психопата. — Ты на что намекаешь?! — возмущение Бакуго потонуло в непрекращающейся болтовне Джины, которая самозабвенно поясняла Кацуки нюансы нового домашнего задания. — В конце ты напишешь заключение от имени врача, в котором приведёшь для своего подопечного пару советов, затем прочитаешь все ещё раз не как психолог, а как Бакуго Кацуки, и поразишься тому, насколько толковый совет ты дал сам себе! Довольная своими словами Джина зачем-то похлопала Бакуго по плечу и протянула тетрадь с нелепой обложкой в его сторону. Он обреченно вздохнул, принимая неожиданный подарок. В словах психанутой был резон, правда, Кацуки не был уверен, что сможет быть искренним сам с собой целый час в день, обычно что-то внутри него было откровенным только в особо острые моменты, да и то исключительно на доли секунд. Но Бакуго не был бы Бакуго, если бы сдался уже на старте. — Ага. До встречи через неделю. Он протянул Джине руку, чтобы попрощаться, ведь именно так они прощались с Киришимой, но девушке отчего-то этого способа оказалось мало. Она обхватила замершего в ступоре Бакуго своими руками, и холод кистей проник в тело Кацуки даже через плотную ткань школьной формы. Определенно, Тодороки смог бы так, только используя свою причуду, а значит, в поединке холодных ладоней Джина вышла победительницей. Это было самое странное из всех немногочисленных объятий в жизни Кацуки. Они возвращаются в класс спустя двадцать минут, и весь оставшийся урок Юджина поясняет ученикам структуру нового курса и настойчиво предлагает всем записать в тетрадях свои слабые и сильные стороны. — Ну, давайте же! Это поможет стать сильнее! Ручки зашуршали по листам, оставляя после себя синие, чернильные линии и закорючки. Бакуго фыркнул: заниматься такой сентиментальной фигней он не собирался. Он набросал несколько очевидных положительных качеств и демонстративно отложил ручку, с вызовом оглядывая класс. Его ежедневный час честности ещё не настал, чтобы прямо сейчас в унижающей достоинство форме выписывать свои недостатки на радость всем балбесам-одноклассникам. Пусть и дальше видят в Кацуки непобедимого соперника, не имеющего слабых сторон. Настороженность, быстрая скорость реакции и отличное чутье — одни из плюсов, которые себе присвоил Кацуки, — заставили его обернуться. Из-за макушек и согнутых над партой спин остальных одноклассников, кропотливо и сосредоточенно водящих ручками в клетчатых тетрадках, Бакуго заметил Тодороки, сидящего на последней парте и так же, как и Кацуки, давно закончившего писать. Воротник светлой рубашки небрежно топорщился, и это было так неправильно и непривычно, что Кацуки захотелось подойти и грубо одернуть белый треугольник у острого подбородка. «Идиотское желание, идиотский двумордый». Раздраженный взгляд Бакуго медленно и неуверенно полз выше: по изогнутым тонким губам, ровному, блестящему в свете школьных ламп носу и, наконец, встретился с глазами Тодороки. Жемчужно-серый правый и бирюзовый левый, казалось, только усилили ярость Кацуки, та внимательность и заботливая бдительность, с которой его изучал половинчатый, носили почти тот же вульгарный характер, который был так присущ Джине в его сне. Ожидаемо, после переглядок такого рода в Кацуки всегда зарождалось смущение. Долгие зрительные контакты, которые не несли в себе цели напугать потенциального противника или вызвать в Бакуго чувство собственного превосходства, давались тому с большим трудом. Это было слишком лично, слишком интимно — вот так вот пялиться друг на друга, без взаимной ненависти, злобы или желания набить морду, но Кацуки совсем не мог перестать смотреть на Шото. Было что-то в нём особо цепляющее и будто выворачивающее душу наизнанку, особенно сейчас, когда вместо равнодушия и напускной чопорности в разноцветных глазах теплились интерес и любопытство. Сначала Бакуго резко повернул свой корпус над партой в сторону доски и только потом с запозданием перевел взгляд с Тодороки в раскрытую тетрадь. Прямо под ней лежал блокнот с котами, скрытый от посторонних глаз. Не то, чтобы Бакуго собирался в нём что-то писать… Скорее, он оставил его там на всякий случай, и вот теперь, переполняемый странной легкостью где-то в области живота, Кацуки решился черкнуть там пару слов, чтобы высвободить из себя нелепые ощущения, с облегчением перенеся их на бумагу. «Половинчатый ведёт себя странно». Бакуго перечитал написанное и разозлился: какой-то дневник наблюдений за семпаем, а не блокнот, заведенный с целью разобраться в себе и своих эмоциях. «Так не пойдет!» — решительно подумал Кацуки и продолжил писать, только теперь уже о своих ощущениях. «Мне некомфортно, когда он на меня так пялится». Бакуго чувствует: он будто не договаривает что-то в своем предложении. Поэтому, стиснув зубы и отрекаясь от мысли, что его правая рука сейчас принадлежит именно ему, дописывает: «Но лучше так, чем видеть его кислую разноцветную мину». И действительно, хуже такого странного внимания было только осунувшееся, пустое лицо Тодороки, в котором не угадывались никакие эмоции. В такие моменты Кацуки чувствовал, что его словно не замечают, и это больно било по собственной гордости и самолюбию привыкшего быть в центре внимания парня. Прозвенел звонок, и Бакуго, хлопая по столу, закрыл лежащую на столе тетрадь. Он начал было перекладывать вещи в черную сумку, лежащую у его парты, как вдруг, наклонившись, заметил замершую на полу тень в нескольких сантиметрах от его вытянутой руки. Сейчас бы Кацуки с удовольствием записал в тетрадь, как сильно он хочет вмазать по роже неотесанному наглецу, бесцеремонно вставшему посреди прохода прямо над ним. — Как настроение, Бакуго? По-прежнему ровный, до тошноты спокойный, но все же какой-то заботливый голос пронизывает с головы до пяток. Кацуки, не поднимая головы, язвительно отвечает: — Могло бы быть и лучше. А теперь свали отсюда. — Что это? Бакуго поднимает глаза на одноклассника, явно не уважающего личные границы других людей, и замирает в ужасе. Шото вертит в руках мохнатых пушистых котов на мягком переплете блокнота, удивленно приподняв брови. — Ты завел её для нового предмета? Миленько, я теперь тоже такую хочу. — Немедленно положи на место, ублюдок! — голос хрипит, не в силах перерасти в оглушительный крик. — А что ты написал в своих недостатках, Бакуго? — словно не замечая гнев одноклассника, задается вопросом Шото. Кацуки замер в ступоре, не в силах пошевелиться от накатившего ужаса и волнения. Его душа окончательно покинула тело, когда Тодороки с нескрываемым любопытством раскрыл тетрадь на первой странице; от «настороженности, быстрой скорости реакции и отличного чутья» Бакуго не осталось и следа, он с запозданием вырвал злосчастную тетрадь из рук пораженного Шото и грубо кинул ее в сумку. — Почему ты решил, что я веду себя странно? — Потому что ты суешь свой нос в чужие дела! — чувствуя, как краснеет, прорычал Бакуго. — Я засунул туда нос после того, как ты написал это про меня. Глупо, но справедливо — в неизменном стиле Тодороки. Ответить было попросту нечего, и, судя по тому, что Шото не спросил Бакуго о куда более странных заметках в тетради, он не успел прочитать что-то помимо первой строчки. Кацуки, метая искрящиеся молнии из глаз, предпочел молча покинуть полупустой кабинет — все его одноклассники уже давно сидели в соседнем крыле академии, ожидая начала следующего урока, и только стоящая все это время в дверях Хорикоси мягко улыбнулась прошедшему мимо Бакуго, а после поспешила в учительскую, чтобы составить руководству отчетность о первом дне занятий.

***

Этим вечером в тетрадке появились новые неуверенно выведенные строки: «Я не знаю, как относиться к чертовой психанутой, иногда она раздражает, но потом оказывается права, и это бесит, бесит, бесит, бесит!». В этот момент Бакуго отложил ручку, чтобы передохнуть от прилива честности. Он сосредоточился на своих ощущениях, пытаясь оставить все мыслительные барьеры позади. «Пока думал о том, что бесит, вспомнил о двумордом. Я должен писать всё, что думаю, чтобы быть первым и лучшим, поэтому я напишу тут этот полный бред, а потом сожгу эту идиотскую тетрадь к чертям собачьим, когда эта неделя подойдёт к концу!» Почерк перешел в неясные, трудноразличимые буквы, словно Бакуго подсознательно хотел, чтобы написанное невозможно было прочесть даже ему самому. «Итак! Внимание! Бред!» Кацуки обессилено закрыл глаза, всем телом облокотился о спинку стула, на котором сидел у себя в комнате, и выдохнул. Он просто должен это сделать, должен следовать этим безумным правилам игры, которую затеяла Хорикоси, и непременно выйти из нее победителем. «Половинчатому очень идут рубашки, в них он выглядит, как влажная мечта любой старшеклассницы». Дописав последнюю строчку, Кацуки закрыл красное от стыда лицо руками, проклиная весь мир за то, что тот каким-то неведомым образом заставляет его чувствовать себя в эту минуту самой настоящей старшеклассницей. Он втянул через нос, казалось, весь воздух вокруг себя и продолжил писать. Ему нужно было пояснить свои слова для себя же в будущем. «Это очевидный факт, что он, ну… типа привлекательный… это объективная оценка, каждый подтвердит, что Шото невероятно смазливый… придурок!!!». Стало только хуже и непонятно почему именно. То ли от неуместных, сопливых комплиментов, которые, слава богу, никогда не дойдут до адресата, то ли от того, что Бакуго в кои-то веки решил назвать несносного одноклассника у себя в тетради по имени. Он отложил тетрадь, беззвучно матерясь, и решил переключиться на домашнее задание по современной литературе. Цементос, несмотря на свою спокойную и непоколебимую натуру, никогда не жаловал должников по учебе.

***

Джина воодушевленно неслась по закрученным коридорам академии, держа в руках стопку свеженапечатанных листов. Только что она закончила составлять отчёт о проделанной работе и уже спешила показать бумаги одному своему молчаливому коллеге. Выбор пал на Шоту Айзаву не случайно — на заседании ученого совета он больше остальных возражал против задуманного Хорикоси плана. — Это недопустимо, должны быть хоть какие-то рамки. — Айзава, что ты хочешь этим сказать? — Директор Незу отложил ручку на стол и повернулся в кресле к вставшему мужчине. — Учитель должен оставаться учителем, а ученик — учеником. Любая дружба нарушает весь процесс образования. — Но Шота! — Джина подскочила с места и также повернулась в сторону изрядно вымотанного собранием мужчины. — Для вас, Хорикоси, господин Айзава. Встретившись с холодным скепсисом, Юджина огорченно опустилась на стул. — Вы же видите, никакой субординации. Неизвестно, к чему это может привести. — Да, ла-а-адно тебе, Айзава, — в разговор вклинился Сущий Мик, и Юджина поежилась от громкого, радостного голоса преподавателя. — Я бы не сказал, что такой подход как-то опасен, тем более, Хорикоси несмотря на свою… э-э… открытость довольно компетентна в вопросах, которые ставит на рассмотрение новый курс! — Я высказываюсь против, — сил и желания спорить с товарищем не было. Айзава как можно скорее хотел покинуть этот балаган, чтобы заняться привычной рутиной преподавателя у себя дома. — Директор Незу! Вы знаете меня здесь дольше всех присутствующих! Белый мышонок в костюме перевел взгляд на сложившую руки в умоляющем жесте Хорикоси. Действительно, после прилета Юджины в Японию Незу около месяца тесно общался с девушкой, изучая её кандидатуру на пост нового преподавателя Юэй. За все это время у него ни разу не возникало поводов усомниться в миролюбивом настрое Хорикоси по отношению к абсолютно всем людям вокруг. Она в своём слепом желании помочь каждому казалась простодушной и безумной, однако, узнав подробнее кое-что из её биографии, директор смог объяснить для себя эту неутолимую жажду излучать сочувствие. Страх сделать больно окружающим исходил из мрачного детства Хорикоси. В заметках личного дела упоминалось, что год её удерживали в заложницах, заставляя посылать в мозг щедро плативших за это людей огромные дозы эндорфина. Девочку словно превратили в элитный наркотик, подавляя её сопротивление совершенно жестокими и неприемлемыми издевательствами, о которых оставалось только догадываться. Когда Незу изучал медицинскую карту Хорикоси, он с сожалением отметил заключение о шрамах на руках, оставшихся, как предполагалось, от ожогов. К тому же, Хорикоси никак не могла начать карьеру героя, потому что при постоянном и активном использовании причуды её мозг разрушался, быстро старея в своем биологическом аспекте. Всегда рациональный и придерживающийся исключительно объективной точки зрения директор, возможно, всё же пошел на поводу возникших эмоций, когда принимал окончательное решение. Он был поражен оптимизмом Хорикоси, совершенно не вяжущимся с её неприглядным прошлым. Заручившись поддержкой большинства коллег, он поставил печать на заключенном трудовом договоре. — Джина, я знаю, как важно для тебя помочь нашим ученикам разобраться в трудностях становления героем. Поэтому… — Я вас не подведу, директор! — перебив Незу, бодро отчеканила девушка, безостановочно кланяясь и улыбаясь во весь рот. Сейчас она стояла у дверей в учительскую, где обычно проводил время Айзава в перерыве между занятиями. Стук в дверь и последующее молчание. Еще стук, и Джина врывается в кабинет. Сотриголова лениво дремлет за столом, откинувшись в кресле и сжимая в руке чашку с остывающим кофе. — Господин Айзава, взгляните! Перед поднятой головой раздраженного мужчины прямо на стол падает стопка листов. — Это что, Хорикоси? Вечно недовольное лицо, которое примерял на себя Айзава при виде Джины, буквально сводило девушку с ума. Казалось, это был единственный человек, к которому она отчаянно не могла найти подход, но это только притягивало её к коллеге и разжигало азарт игры, которую сама для себя устроила Хорикоси в попытке вызвать в Айзаве хотя бы каплю уважения и признания. — Отчет о проделанной работе! Айзава вздохнул и опустил подбородок в ворот костюма. — И что ты хочешь от меня? — Прочтите, пожалуйста. — Это займет время. — У меня как раз закончились занятия. Листы, неохотно перебираемые длинными, худыми пальцами мужчины, зашуршали на весь кабинет, и только сейчас Джина оглянулась по сторонам, удовлетворительно выдыхая — они были одни, и сейчас Айзава мог сказать ей все, что думает о выполненной работе. — Ты не наладила контакт с Рикидо Сато? — нахмурившись, спросил он. — Ну-у, как оказалось, он на ночь съел много сладкого, из-за чего его мозговая активность резко снизилась, и я… — Понятно, — не дал договорить мужчина, — а что с Мидорией? — О, всё просто замечательно! Он оказался таким дружелюбным и милым, что я быстрее всего нашла общий язык именно с ним. — Токоями? — Спустя некоторое время он перестал смущаться моего присутствия рядом, я даже поболтала с его тёмной тенью, она — прелесть! — Ханта Серо? — Да, с ним мы тоже… — Бакуго? Джина запнулась и в порыве энтузиазма прикусила язык. От боли она нахмурилась, но, боясь, что Айзава заподозрит неладное, тут же взяла себя в руки и ответила: — С ним было больше всего трудностей… Он начал испытывать ко мне симпатию где-то под конец сна… — Что? — Айзава определенно был в замешательстве, не иначе, раз обычно прикрытые усталыми веками глаза стали наполняться красноватым свечением. — Ты хоть знаешь, насколько сильно ты нарушаешь этим устав? — Но послушайте, он вовсе не… — Хорикоси, твои игры привели к ужасным последствиям. Свечение усилилось, и Джина, чувствуя, что проседает под напором Айзавы, неловко замолчала, опустив голову вниз. — Это прямое нарушение преподавательско-ученических отношений. Ты указала об этом в отчете? — Да, но… — Хорошо, — Айзава откинулся в кресле, массируя пальцами заболевшие виски. — На этом всё, мне нужно работать. Отнеси отчет директору. Юджина молча взяла со стола документы и тихо вышла за дверь. Девушка никогда не сможет оправдать случившееся на совете хотя бы потому, что раскрыв все карты, она непременно прольёт свет на чужие секреты. Обида и горечь, появившееся после диалога, на который Джина возлагала так много надежд, подавляли. Она чувствовала, как ноги наполняет тяжесть апатии, а тело отказывается подчиняться — Хорикоси брела в сторону кабинета Незу медленно и обреченно, словно шла на собственную казнь, чтобы раз и навсегда проститься с жизнью.