Сепия

      — Ты совсем того?! Никаких песен, алло! — крутя пальцем у виска, очень чётко и очень, чёрт его подери, громко произносит Уён. — Петь он собрался: куда?! Как?!       Он резко обречённо вздыхает и на пару секунд закрывает глаза. Открывая, снова смотрит со знакомой теплотой и жалостью:       — Кто тебе такой бред предложил, скажи? Не сам же ты догадался…       — По-твоему, я не могу до чего-то додуматься? — вроде бы и расслабляясь наконец от снизившегося тона, а вроде и обижаясь, спрашиваю я. И мне кажется, что второго во мне явно больше, потому что голоса!.. Даже если Уён не орёт больше на меня, голоса всех других, посещающих университет, не стихают. Если это голоса, а не скрипучие двери, конечно.       Ненавижу отходняк и Уёна. Но Уёна всегда немножко меньше.       — Что? Я не… — Он снова вздыхает, на этот раз закатив глаза, и уже совсем расслабленно говорит: — Я имел в виду, что сам бы ты ни за что не решил делать что-то настолько глупое, как выступление на фестивале в честь «Дня Кино» — кто это придумал вообще? — сразу после болезни. Я имею в виду это, а не то, что ты глупый. Хотя теперь я сомневаюсь.       Рука буквально сама соскальзывает и ударяет его в плечо, честное слово. Он специально сказал так, чтобы я понял — не оскорбил, а так, баловства ради немного посмеялся надо мной.       Но я слишком взволнованный, что ли? Я не могу смеяться над тем, что я глупый. Не сегодня так точно, хотя день, казалось бы, для этого идеальный.       — Допустим, — произношу я секундой позже, хотя собственный голос мне тоже не нравится, — тогда что мне делать? Я пообещал Ёнджуну, что помогу ему.       — Шарики надуй, — отзывается Уён на полном серьёзе.       Теперь уже я кручу пальцем у виска. Действительно, сейчас бы надувать грёбаные шарики с саднящим горлом и больной головой!       — Хорошо, ладно… — наблюдая за мной, сдаётся Уён, — тогда мы что-нибудь придумаем.       Не «мы», Уён, а я. Я придумаю что-то, это моё дело.       Вздыхаю и жестом посылаю Уёна от себя подальше. Пусть думает над чем-нибудь другим…       — Может, танцы? — совсем игнорируя мою очередную попытку остаться в одиночестве, спрашивает он. — Тебе будет лучше завтра, и ты сможешь приготовить какой-нибудь танец…       — Я не танцую.       — Значит, найдём того, кто танцует, и попросим его научить нас.       Я перевожу взгляд с его губ на глаза, замечая слишком широкую улыбку, и вижу, как он бесстыдно и довольно улыбается, точно только что придумал и сказал нечто гениальное, прекрасное и вообще лучшее в мире.       Уён, ты последний раз на танцы в десятом классе ходил.       Но крутить у виска вновь желания нет, так что я просто жму плечами и наконец-таки завершаю наш разговор, зажмуриваясь. Очень удобно.       И как жаль, что никто не может заставить меня снова слушать.

***

      Зелёные звёзды на моём потолке не радуют глаз своей натуральностью. А для Сонхва, наверное, они бы искрили белым… холодным далёким белым, может быть, уходящим в лунный. Шептали бы свою историю одиночества — мне, может, шепчут тоже, да я не слышу.       Чонхо, качая головой с соседней кровати, улыбается — может быть, слышит он?       «Что?» — спрашиваю, дёргая пальцем.       — Что? — переспрашивает он, шевеля губами.       — Голова гудит, — не желая вдаваться в детали мыслей о бескрайности космического океана, говорю я. — Вот ты… ты танцевать умеешь?       — Рехнулся? Я тебе что, Золушка, всё уметь?       Он встаёт с места и уходит в сторону холодильника, несколько бесконечных секунд что-то продолжая говорить. Открывает всё, что можно, и тут же шумно закрывает.       Я и тебя ненави… он отворачивается от нашей скромной импровизированной кухни, и в его руках я замечаю кружку с дымящимся чем-то.       — Чай с имбирём, — поясняет он, очень старательно, но весьма неуклюже пытаясь и чётко говорить, и осторожно нести напиток одновременно. — Мне мама им снимала головную боль после болезни…       — Ты — спонсор моего относительно быстрого выздоровления.       — Твой спонсор — твой кошелёк, а я твой умелый менеджер.

***

      Сто шестнадцатая предназначалась для потоковых лекций и семинаров — где в ней хотели развернуть подготовку к фестивалю?       Мне не интересно, просто… да, мне интересно узнать, кто и как поместился в лектории.       Сходить завтра и посмотреть?       Стереть из памяти (и из тетради), как страшный сон? А что в этом страшного?       Я бы мог попробовать протянуть кому-нибудь руку. Руку помощи — впервые сам. Или я могу оттолкнуть всё ещё больше?       Впервые за последние дни меня занимает что-то помимо Сана… мысль о том, есть ли от меня польза кому-то, кажется важней и интересней мысли о том, какая мне польза от Сана. Все же знаю, какая, — я не понимаю зачем. Он, кажется, тоже перестал понимать. Я не даю ему ничего, кроме ощущения прошедшего зря разговора… и всё же он запомнил и выцепил из миллионов моих «не хочу» что-то способное привлечь ко мне чужое внимание.       Неужели он правда слушал?       Неужели правда настолько не слушал я?       Повернув голову и встретив взглядом Хонджуна, который развалился на кровати и, закинув ноги на стену, рассматривает меня вверх дном, я киваю. Хонджун тоже кивает. Я приподнимаю бровь. Он вроде бы тоже, но она по факту уплывает ближе к полу.       Хмурюсь.       Вместо того, чтобы вновь повторить жест, Хонджун переворачивается и встаёт с кровати.       — Твоё отягощённое мыслями лицо меня бесит, — заявляет он вместо «о чём думаешь» и приземляется ко мне на кровать.       А у меня, похоже, снова хлам в голове вместо знакомого структурированного затишья… Блядь.       — Поверь, меня тоже, — говорю, не вдаваясь в подробности того, какие именно размышления меня тяготят. В основном потому, что уже запутался сам. Там кино, фестивали и люди — или один только Сан? Там музыка в целом — или только та, о которой часами трещал Сан? Есть ли там я? Остался? Или уже всё моё существо заполонил Чхве Сан?       — И что именно бесит?       Не-е-ет. Нет. Сонхва, нет, ты не скажешь, этого, боже…       — То, что я снова и снова думаю о своём реагенте.       Пак Сонхва, язык твой — враг твой.       — Оу, уже? — Хонджун хлопает меня по плечу так, словно бы ждал новостей о чём-то подобном к нашему выпускному, и радостно кивает: — И что там у вас?.. В мыслях. Давай, расскажи.       — Да иди ты.       В мыслях, ага. Ничего там нет. Зеро. Пусто, как в старой дырявой бочке. Преисполненная великим ничем бездна, имя которой тупость.       Ведь это разве не глупо, не любя цвет и не зная ничего о человеке, который может его показать, зацикливаться на мысли о том, что он говорит, а ты не слушаешь? Если я так редко его слышу — почему именно на этих словах я так помешался?       И на словах ли.       — Не будь козлом, мне, может быть, интересно.       — Знаешь, кто главный козёл в этой комнате? Парень, живущий вместе с моно и дальтоником и заставляющий их покупать ему сраные злаковые батончики строго в конкретном цвете.       — Ох, — Хонджун валится на меня, вынуждая лечь на кровать, перекидывает через меня руку, доставая ею до игрушки, и тычет её зелёной мордой в лицо, — а может, это парень, считающий, что его ахроматизм — это проблема окружающий, козёл? Может, козёл — дальтоник, который видит мир ни так ни сяк и злится на более ущемлённых за то, что они больше ущемлены? А может, здесь вовсе нет «самых-самых»? Каждый судит со своей колокольни — на моей хорошо, светло, ярко — и ваши издалека точно такие же! Хотя башни этого твоего реагента я, конечно, не видел, но полагаю, что и она цветная!..       — Она из сепии.       — Что?       — Башня «этого моего реагента» из сепии — у него смуглая кожа, родинки на ней — ещё более смуглые, и веснушки, веснушки, веснушки… целая дорожка, как Млечный Путь…       — Да ты романтик!       Что? Нет. Романтик — это же звучит так, будто я влюбился или… нет-нет-нет.       Нет.       Пак Сонхва, нет.       Я вздыхаю так глубоко, как могу с лежащим на груди Хонджуном, и жмурю глаза — передо мной в самом деле фантомными отголосками сеульского заката улыбается Сан. Я вижу лицо в той же дымке, что мне мерещилась на Намсане.       Нет… Только не это.       — Знаешь что? — устав от осознания того, как мне въелся образ Сана, говорю я Хонджуну.       — Не знаю, а что?       — Пошёл ты, вот что… и я пойду. Завтра. В сто шестнадцатую.       — Здесь есть какая-то связь?       — Самая прямая. А теперь будь другом — слезь с меня и в принципе уберись с моей половины.       — Иногда я понимаю, почему вы с Юнхо в контрах, — бурчит Хонджун, но всё же послушно, пусть и лениво, встаёт.       — Тебе так кажется, на самом деле мы лучшие друзья, когда тебя нет рядом.       И я не то чтобы вру: да, с тех пор, как мы узнали идиотские тайны друг друга, отношения у нас стали напряжённее, но в целом — разве не Юнхо теперь тот самый особенный и редкий человек, который имеет честь глядеть ко мне в душу?

***

      На большом перерыве я иду к главной аудитории — страшно, но щемящее со вчера чувство осознания тянет что-нибудь сделать. Может быть, доказать себе или Сану, что я имею на это чувство право.       А может быть, разубедить себя, что дело именно в той самой влюблённости, а не в болезненной привязанности к своему реагенту и эгоистичному ощущению целостности.       Я собираюсь зайти со стороны амфитеатра и уже тяну руку к двери, как её распахивает какой-то взмыленный, преувеличенно бодрый парень не старше моих лет и бегло окидывает меня взглядом.       — Ты чей? — спрашивает он так, будто мы на школьной экскурсии.       Чей я. Свой собственный, чей же. Но это только я так думаю, ему, очевидно, надо какое-то другое, более ясное понимание того, чей я и по чью душу.       — Я от Ёнжуна? — надеюсь, правильно произнёс сейчас его имя? Вовремя? Не попадёт ли и ему, и мне, и всем нам за это? Понятия не имею, за что, просто кажется, что весь мир оголил свои иглы и лишь ждёт теперь, что я оступлюсь, упаду, сдамся и выверну своё только накатившее понимание чего-то глубокого на болезненную изнанку.       — А! — восклицает, будто тормозя на миг свои мысли, парень. — Понял! Я тут главный — Ёсан. Извини, я бегу, я спешу — залетай, разберёмся позже!       И с тем же загнанным и взбудораженным видом он срывается с места и убегает по коридору в сторону административного этажа.       Забавный.       Я провожаю его силуэт, слышу, как он орёт, едва не промахиваясь с лестницей, и наконец цепляюсь за ручку. Надеюсь, внутри этой аудитории атмосфера иная и, может, правда вдохновляющая на жизнь, как она есть.