Глава 2: Мёд и молоко
22 февраля 2021 г., 02:27
Пребывание в больничном крыле раскрыло для Ноа новые границы того редкого в его жизни концепта под названием «скука». Несмотря на близость учебных медицинских палат, куда по вечерам стекались группы клюющих носом от недосыпа бледных, как те самые препарируемые ими трупы, совсем не магических студентов медички, заинтересованного прозрачным блеском начищенных ножиков и щипцов Ноа туда не пускали. Его вообще не пускали никуда, кроме его подпольной комнатушки, и если в первый день он один раз действительно попытался выглянуть ненадолго, посмотреть, что там и как, то ко второму дню любопытство это оставило его.
Течка скручивала тело, словно моряк крутил в руках узел. Все вокруг плыло, пахло, между ног щекотно зудело, и Ноа только и мог что валяться на кровати и вертеться с боку на бок, мучительно ожидая, когда же очередной приступ оставит его. Те приходили и уходили, как волны наползали на песчаный берег, иногда легкие, иногда тяжелые и почти штормовые, и во время одного из таких приливов зуд стал невыносим. Ему так хотелось... чего-то. Вот только обычные ласки не принесли никакого удовольствия, а решиться на другие мешали страх и стыд. Тогда обычно веселый, бодрый, готовый ринуться в бой Ноа уткнулся носом в подушку и тихо заплакал, надеясь только, что одна из сестер не решит вдруг зайти в эти комнаты и не увидит его таким: с задранной к груди ночной рубашкой, вспотевшим, голым, опять промочившим простыни. Он понимал, что здесь было нечего стыдиться, но у его нового тела на все были свои ответы.
Так, в забытье того, кто впервые отмечен, и прошли первые три дня. На четвертый же день Ноа уже смог немного поесть, выпил горячего супа из заботливо принесенной северянкой Ниной чашки и даже открыл наконец положенные для него на прикроватную тумбочку рекомендованные сестрой Аурелией книги. «Радости Тела: Важное руководство для юного омеги» звучало несколько странновато, но вот «Просто о сложном» некого маркиза Квентина Свободного поначалу заинтриговало, но ровно до тех пор, пока, бездумно листая страницы, Ноа не обнаружил большое и детальное собрание картинок. Обнаружил, книгу закрыл и постарался более о картинках не думать, хотя тело снова и накрыл успевший отступить жар.
Он не был наивным и не был дураком, но его, в отличии от других представителей его пола, к таким понятиям не готовили. Так, упрямо сжимая кулаки и ворочаясь с боку на бок, представляя и не представляя то, что было столь детально нарисовано сластолюбивым автором злополучного трактата, Ноа все же уснул, а утром просунулся обычным. Совершенно обыкновенным.
Дышалось легко, он больше не потел, тело его не зудело, голова была совершенно ясной, и, получив на завтрак очередную порцию гадкого зелья и каши, он осторожно поинтересовался насчет того, а когда же его отпустят. Вон сколько дней прошло, он, наверное, уже кучу занятий пропустил — придется нагонять. Вернувшаяся с утреннего обхода Сестра пощупала лоб, померила пульс, зачем-то попросила показать язык, посмотрела глаза, и вынесла суровый приговор: еще весь этот день как минимум он должен быть в палатах, а лучше — и завтра тут.
Более не потеющего, зато исключительно скучающего и все равно пока не готового серьезно взяться за рекомендованное чтение Ноа явно не собирались пускать на свободу. Он заправил кровать, сделал на холодном полу привычный сет упражнений, обошел свою темницу по кругу, обошел еще раз...
Страстно хотелось есть. И если он считал правильно, а в бреду особенно другим не развлечешься, сегодня в честь выходных в столовой наверняка давали сладкие медовые булочки. Ради этих булочек было бы не жалко снова перетерпеть тошноту купеческого корабля, доставившего его в Лаглад, и уж точно не жалко сделать одну, маленькую вылазку. Ноа больше не потел, нигде больше не зудело, и он справедливо порешил, что от одной быстрой вылазки на кухню ничего не будет.
Дождавшись, когда одна из сестер завершит ночной обход и старательно притворившись глубоко спящим, — даже всхрапнул для верности, — одетый в свою белую больничную пижаму Ноа выскользнул за дверь и осторожно прокрался по длинному коридору в сторону выхода. Большая, резная дверь нашлась, и ему даже повезло — сестры не запирали ту на ночь. Тем явно не приходило в голову, что кто-либо из их подопечных находится в том состоянии тела и духа, когда можно хотеть куда-нибудь сбежать.
Ноа преодолел короткий сет ступенек и вырвался на холодящий после подземелья воздух, пахнущий всегда затаившимся рядом морем, и, несмотря на отсутствие обуви, вполне бодро дернул в ту сторону, где, по его мнению, должна была быть главная кухня.
Ажурная махина Университета, с его колющими небосвод башенками, пузатыми, приплюснутыми куполами, арками и сводами открытых коридоров, в такой темный час была накрыта неестественной тишиной. Только и было слышно, что ветер, нитками пролезавший через ажурные узоры в светлом камне. Поговаривали, что одному из создателей Университета, великому магу-элементалисту Алину, особенно удавалась воздушная стихия. Вот ветер и пел тут свои песни, когда подгоняемый штормами открытого моря, а когда клокотавший, урчавший, приползавший с северных берегов Тетраны. И тот, и другой гневно потрясали бодро тянувшимися вверх кипарисами и несколько сторонились могучих кедров, раскинувшихся на южном берегу, как раз под самым окном бывшей комнаты Ноа. Там было хорошо, ему нравились розы.
«Какие цветы ты любишь?» — зачем-то вспомнился вопрос неизвестного учителя.
Задумавшийся Ноа споткнулся и сел на каменную ступень лестницы, печально потирая грозившую налиться синяком коленку. Ветер, до этого певший свои ночные песни, на миг умолк, а Ноа и не заметил.
— Что тут у нас такое? Ай-ай-ай, нехорошо.
Парень удивленно дернулся — обычно рефлексы его не подводили — и поднял голову, разглядывая неизвестного. Уставший, убывающий месяц светил слабо, но даже и этого света хватило, чтобы высветить белые, как снег волосы незнакомца, высившегося над усевшимся на ступеньках Ноа, как городская ратуша над забредшим на площадь голубем.
— Чего ты тут шастаешь? — на незнакомце была дорожная мантия с капюшоном, и напуганный и сбитый с толку Ноа все пытался решить, кто же перед ним, учитель или старший студент. — Чего молчишь, милое создание? Как тебя зовут? — мужчина наклонился, видимо, пытаясь рассмотреть самого Ноа.
— Ноа. Вестмарк. Сэр?..
— Вот же как. Очень приятно. А меня можешь звать Элли. Что ты тут делаешь, милый?
— Иду есть! — соврать не получилось.
— Да неужели? А что, вечером не наелся?
— Нет... Я из больничного... Мне дают только суп и кашу, — юноша нервно облизал губы. — А сегодня вроде булочки на ужин...
— Вот как. Какое совпадение! Именно о них я и мечтал. Пойдем вместе? — мужчина взял его за плечи, ставя на ноги, развернулся и, бодро проскочив последние ступеньки, зашагал дальше по коридору. — Ну чего застыл? Пойдем-пойдем, — загадочный Элли помахал рукой, приглашая следовать за собой.
Ноа на миг нахмурился, но быстро тряхнул головой, сгоняя наваждение, и подскочил и сам. Его новый знакомый шагал бодро — что было неудивительно с таким ростом — если зазеваешься, то не поспеешь. Дорожная мантия из дорогого сукна ничем не выдавала длину путешествия светловолосого, который довольно насвистывал какую-то мелодию, совершенно не озабоченный тем, что в такой поздний час «шастать по коридорам», — как выражался комендант, — было «непозволительно» для любого «уважающего себя мага». Незнакомец то ли не был магом, то ли себя не уважал, а может по каким-то причинам правила его вовсе не заботили... В любом случае, уйти обратно в медицинские комнаты было невозможным, — Ноа был не очень уверен, что сразу их найдет, — а незнакомец мог помочь. С булочкой же вон помогал? Ну или собирался помогать.
Если, конечно, он сейчас не ведет меня прямо в комнаты Директора.
Мысль эта несколько напугала, заставив сбавить шаг и стушеваться, но блондин развернулся и поманил его рукой:
— Чего стоишь? Идем-идем, уже вот почти пришли.
Действительно, одно из ответвлений боковых коридоров оказалось той самой лестницей в кухни. Все так же бодро насвистывая, блондин спустился в темноту, и Ноа, подслеповато щурясь, последовал за ним.
Кухни оказались огромным, полутемным, освещенным несколько затушенными на ночь дорогими, вечно-горящими лампами помещением. Пахло теплом остывающих печей, немного сухими травами и пряностями. Пока Ноа осваивался, с интересом разглядывая многочисленные склянки на одной из полок, неизвестный блондин чувствовал себя как дома. Уверенно раскрыл один из шкафов, порылся и вынул незапечатанную темную бутыль — та явно предназначалась для работников самой кухни и уж никак не для студентов. Глотнул, довольно сощурился, отставляя ту на стол, и отошел, теперь роясь в другом шкафу.
— М... Простите, а вы кто? — сидевший на корточках мужчина резко развернулся. — Ну, в плане... Вы же не учитель?
Тот почему-то звучно рассмеялся:
— Нет-нет, что ты. Куда мне... Так чего ты там хотел? Булочки, да?
— Угу... — вопросов было много, ответов — еще меньше, но в эти первые дни в Университете это уже успело стать привычным состоянием. Проще было помолчать и подумать, а там глядишь все само по себе выяснится.
Незнакомец вытащил и поставил на стол большую плетенную корзинку, полную тех самых медовых булочек.
— Молока хочешь? — Ноа неуверенно кивнул, и ушедший в полутьму неизвестный извлек откуда-то большую, уже полупустую, открытую, но все еще свежую бутыль. После этого скинул свою дорогую дорожную мантию на один из столов и уселся прямо на кухонную стойку. Прихлебнул из темной бутылки подозрительного содержания, довольно вздохнул и принялся в каком-то совсем уж не светском жесте болтать ногами, зачем-то разглядывая Ноа своими светлыми глазами. Ни один из учителей такой непосредственностью не славился, и Ноа наконец немного расслабился, улыбнулся и сам запрыгнул на крепкий стол, выуживая из корзинки самую большую из оставшихся булочек. Та не была горячей, но все еще манила красивыми переплетениями хорошо выпеченного бока.
Ноа с наслаждением откусил здоровенный кусок, наслаждаясь первой нормальной пищей за последние дни. Может когда-нибудь он и прочитает труд несравненного маркиза Свободного и поймет, почему ему во время его «деликатного» периода нельзя было есть, но это точно не сегодня.
Он доел булочку, запил остатками молока из бутылки и удовлетворенно вздохнул, забирая паузу. Его новый знакомый тоже был доволен, вон обтирал испачканные в сахаре и меде руки прямо о свои дорожные штаны. Теперь было и время, и место получше присмотреться к мужчине.
Даже в этой полутьме Ноа был удивлен тем, насколько белы его длинные, волнистые волосы. Тоже настоящий северянин? Конечно, в Университете это было не удивительным, но среди друзей Ноа северян не водилось. У мужчины была чистая, светлая кожа, нетипичные, тонкие черты лица... Ноа наклонил голову, продолжая разглядывать явно незаинтересованного в нем незнакомца. Наверное, тот был даже красив и даже очень. Во всяком случае, было несложно представить, как третьекурсницы и третьекурсники при нем дергали за тесемки на студенческих рубашках, мечтая получить ответ на их горящий взор. Уверенного в своей принадлежности к бетам Ноа все это ранее не особенно интересовало, но, наверное, теперь стоило? В том плане, что вот, если, допустим, он омега и этот незнакомец — альфа, то они ведь могут... ну могут...
— Чего ты краснеешь? Нравлюсь тебе?
Хорошо, что с приемом пищи Ноа закончил, потому как тут и поперхнуться было недолго. Краска, быстро окрасившая щеки, теперь грозила распространиться аж до самых ушей. Ноа стало очень жарко, а теплый, обволакивающий запах, который, как он думал, принадлежал этому месту, стал гораздо сильнее. Парень задышал чаще, и то самое марево, с которым он боролся первые четыре дня его заключения в больничных подземельях, накрыло вновь.
— Я... — слова застряли у него в горле. Как это могло быть? Все же кончилось. Все кончилось, все прошло, он со вчерашнего дня ничего не чувствовал, и его не мучили стыдные, неясные ему желания.
— Да ты мне тоже, — альфа, а что незнакомец был именно альфа, Ноа более не сомневался, утер руки о собственные дорожные брюки, спрыгнул с кухонной стойки и поднялся, подходя ближе. — Дай-ка я на тебя посмотрю, — блондин склонился, приподнимая его голову за подбородок.
В висках у Ноа стучала кровь, в груди сердце билось далеко и глухо. Он попытался не дышать, но запах все равно просачивался через ноздри, а может даже и через кожу.
Тогда, в первый раз, с неизвестным учителем, было легче. Ему было плохо, ему казалось, что ему хочется телесного тепла, чтобы просто обняли, но теперь смущало знание, а может теперь его тело окончательно прошло необходимое изменение. Ноа мог дать любому обидчику в нос, мог разнести ворота в оранжерею собственной необузданной магией, но сейчас, дрожа от одного прикосновения альфы, он чувствовал себя странно слабым, беззащитным и защиты желающим. Желающим, чтобы тот не уходил, не отпускал, не бросал. Чтобы обнял, чтобы защитил, чтобы... чтобы как на картинке в труде маркиза-извращенца, его большие ладони огладили его тело там, где, когда стало совсем стыдно, он дотронулся до себя в первый раз.
— Нет-нет, смотри на меня, чего тут стыдного, — Ноа, зачем-то желавший угодить, поднял взгляд. — Ну что ты, не плачь... — блондин большим пальцем утер с его щек покатившиеся слезы. — Ты недавно отмечен?
Юноша осторожно кивнул, шмыгая носом.
— Это чудесно. Значит поэтому сидел на больничном? Привыкал? О тебе хорошо заботились? — у альфы были голубые, как летнее небо, глаза и он ласково улыбался. Ноа боялся того, что тот мог сделать, но еще больше он боялся, что тот уйдет, бросив его одного. — Знаешь, я что-то больше не хочу есть...
— Почему? — язык казался каким-то чужим и не особенно нужным сейчас органом.
— Есть нечто послаще... Знаешь, нет ничего слаще молодого омеги? — блондин наклонился еще ближе, шепча прямо на ухо. — А если уж такой, никем не смотренный, не тронутый, не целованный... Тут даже мне трудно. — Ноа закрыл глаза, стиснул зубы и попытался считать до десяти, как их учили в классе по концентрации внимания.
— Зачем ты вышел из больничного крыла? — слова альфы более не звучали ласково. — Знаешь же, что течка не прошла. Или ты меня дразнишь? Или ты этого хотел? — Ноа тихо то ли пискнул, то ли простонал, напуганный тем, как сильно потемнели светлые глаза мужчины. — Если я заберу, то это уже не вернешь обратно... Или ты хочешь этого? Быть подо мной, полностью моим. Знаешь, многие пытались...
— Я ничего не знаю! — внезапная волна злости на миг остудила успевший разгорячиться разум, позволяя возразить. — Я вчера был бета! Я был... просто... бета. Я ничего не знал! Мне сказали, что это из-за магии, что так бывает... Что магия сделала меня таким, — блондин чуть отстранился, теперь ровно глядя на унизительно плачущего Ноа. — Я не знаю... Я ничего не знаю...
— Ну-ну. Прости меня. Не плачь. Я не хотел напугать, — и снова тот собрал с его щек слезы, и в этот раз Ноа даже не мог дернуть головой. — Прости меня, милый... Теперь я понимаю. И теперь ясно, чего же мне было так трудно, — внезапная улыбка осветила красивое лицо альфы и тут он потянулся, укладывая свою большую ладонь Ноа на грудь, ближе к животу. — Знаешь, я чувствую в тебе силу. И в теле, и вот тут. Она клубится, завивается, зовет вырваться... Ты будешь сильным магом. Может быть, даже сильнее, чем я.
На миг Ноа позволил себе обрадоваться, чувствуя облегчение. Может, все обойдется, может все уже кончилось... Но тут блондин схватил его одной рукой за пояс, а вторая его ладонь без сопротивления забралась под пояс пижамных штанов и ниже.
— Смотри, как ты промок, — тот вытащил ладонь и поднес пальцы к лицу Ноа. Тот не хотел смотреть, но вот же, длинные пальцы были испачканы в светлой, липкой влаге, той самой, из-за которой сестрам пришлось несколько раз менять его простыни. — Может, ты еще и мал, но твое тело точно знает, чего хочет, — блондин поиграл с прилипшими к его пальцам каплями, поднес к своему носу, понюхал и облизал, почти с тем же аппетитом, с каким облизывал свои пальцы после меда.
Это было самое стыдное и самое грязное, что Ноа видел в своей жизни. Это было так, но от этого же ему стало так жарко, что можно было задохнуться.
— Запомни, кто-то мог бы быть менее любезен, чем я. Если ты не хочешь иметь дело с последствиями, то последи за тем, чтобы не оставаться наедине с кем попало, — Ноа машинально кивнул, все еще не способный поверить в то, что только что проделал с ним мужчина. — А теперь пойдем. Стоит вернуть тебя на место, — мужчина поднял его на руки, словно игрушку, и уверенно зашагал к выходу из кухни.
Дорогу обратно вновь пребывающий в горячем бреду Ноа помнил слабо. Помнил только, что повернул голову и носом уткнулся в грудь мужчины, жадно вдыхая его запах. Горячий, липкий, как лучшие этийские сладости. Он слабо помнил и как они оказались в больнице, разве что ужас на лице оставшейся дежурить на ночь сестры, которая почему-то не стала заступать на путь беловолосого, когда тот ногой раскрыл дверь во временную комнатушку Ноа, осторожно укладывая его на кровать.
Ноа пытался схватить мужчину за руку, не давая тому уйти.
— Тише-тише, — тот мог бы легко отцепить его от себя, но все же присел на матрас и наклонился.
У незнакомца были теплые, мягкие губы:
— Ответишь мне, если и когда захочешь. Хорошо, милый?
А дальше сестры наконец уложили какую-то тряпку ему на нос, и он провалился в забытье.
