Период полураспада обид

      — Вооооот оно как! Воооот оно! А у меня, между прочим, старшая на первый курс поступила! Младшая вон это… ЕГЭ сдавать собирается! А вы! Как же они без меня? Ни стыда ни совести у вас, чертята! Бюрократия всех губит! Вас губит, а вы уж нас, людей честных и ни в чем не виноватых, продолжаете!       Нестеров, краем уха выслушивая дикие вопли вперемешку с крепкими хлопками, с папкой в руке протиснулся в кабинет, где уже за грубо сколоченным столом, всплескивая руками и кривя лицом, пытался образумить «нечестивых» оперов пойманный на дорожной камере Афанасий Ложников. С первого же взгляда Саша изумился фирменной рыжей бороде гражданина, которая, вне всякого сомнения, превращала и так уже немолодого грузчика в настоящего старика.       — Тихо, тихо! Ну, что тут у вас?       — А, вот еще один явился! — Ложников гневно глянул на следователя. Черницкий и Коромыслов тяжко вздохнули и с тоской посмотрели на капитана. — Всю братию решили собрать. Да чего ж вам от меня всем надо?       — Афанасий Викторович, будьте добры, успокойтесь. Ну, чего вы разбушевались? — Нестеров улыбнулся и уселся на почерневший от старости стул. — Нечего так переживать. Никто вам ничего плохого делать не собирается. Пару вопросиков зададим — и отпустим. — Не прекращая улыбаться, Саша открыл нужный файл на рабочем ноутбуке, и поднял на грузчика холодный взгляд льдисто-серых глаз.       — Ну, конечно! Отпустите! Знаем мы вас!       Ложников продолжал ворчать еще с минуту, пока Саша его не перебил:       — Так, уважаемый, либо мы берем себя в руки, либо мы делаем только себе хуже. Вы готовы слушать?       Уважаемый осклабился, видимо, тем самым выражая полную готовность слушать.       — Вчера, в 7:25 вы проезжали по Окружной трассе, что за Чкаловском, и автомобиль ваш засекла камера за превышение скорости. Чтоб вы понимали, Афанасий Викторович, в то же время там произошло убийство, и я искренне надеюсь, что вы понимаете, насколько нам важны ваши показания, — четко, медленно, с расстановкой. Ложников по чуть-чуть расслаблялся.       — Никого не трогал, никого не убивал, спокойно проехал — чтоб вы подавились вашими камерами — и домой поехал. Ничего не видел, ничего не слышал.       — Хорошо, — Саша пододвинул ему фоторобот от свидетельницы, — этого мужчину тоже не заприметили?       — Эх, — Ложников хитро причмокнул, накручивая бороду на палец одной руки, а другой взмахивая листком, — хороша работа. Да таких, как ваш мужчина, как грязи по всему белу свету. Вон у меня на предприятии — один в один! Сосед по гаражу — не отличишь! Вы б хоть постарались, что ль. Ничего ж толкового не разглядишь.       — И наши технические возможности, Афанасий Викторович, ограничены. — Саша забрал изображение. Опера стояли за спиной Ложникова, навалившись на стену. — Наша свидетельница сообщила, что нападавший скрылся на черном автомобиле…       — Ничего не видел! — перебил его Ложников, мотнув головой, как бык. — Говорю же: дорога пустая была! Проехал и домой свернул.       — Да… — Саша почесал лоб. — Негусто, Афанасий Викторович, негусто…       Спустя полчаса выпроводив нерадивого свидетеля за дверь, Саша камнем упал на стул и потер виски.       — Только зря провозились с этими штрафниками. — Коромыслов недовольно поджал губы, наблюдая за кружащейся за окном метелью. Доносившееся сквозь толстое оконное стекло завывание навевало тоску.       — Зря не зря, а только что у нас с видеонаблюдением? — Нестеров взглянул на Черницкого.       А тот будто бы и ждал этого вопроса: поспешно усевшись за стол с другой стороны, аккуратно разложил бумажную зелёную карту с отмеченными красным точками и начал с усердием водить по ней пальцем:       — Камер в районе практически нет. А из тех, что есть, Самохина засекла только одна, но, как видно, четкого направления она задать не может, так как Самохин, куда бы ни направлялся, прошел бы здесь. По соседям тоже тухляк полный. Да, вышел из подъезда, да, пошел куда-то, но куда — отдельный вопрос. Будто испарился.       — И до почты не дошел… — Саша задумчиво почесал подбородок.       — Да, не дошел. Никто из сотрудников его не видел в то утро, — опер исподлобья наблюдал за Нестеровым.       — Но зачем он пошел туда?.. — Вопрос, скорее с целью собрать мысли в кучку, чем получить на него ответ.       — Да мало ли зачем? Может, свежим воздухом захотелось подышать человеку. Может, собрался к кому-нибудь в соседний район. Я вообще, в силу того что преступление дико спонтанное, склонен полагать, что мы вполне можем иметь дело с хулиганами, — подал голос Коромыслов, так и стоящий у стены.       — Ага, с хулиганами, вооруженными пистолетами. На черном джипе. Ну, ты думай маленько, что собираешь, Сань, — Черницкий обернулся к нему. Коромыслов недовольно шмыгнул и покосился на напарника.       — Преступление спонтанное, да, но это точно кто-то из знакомых Самохина. Вопрос в мотиве. Что мы имеем? Долги. Да, первоочередной мотив. Что ещё?.. Сейчас в любом случае надо вплотную заняться списком Саматовой и пробить по базам всех знакомых убитого. А так он для нас темная лошадка, и сейчас мы только воду в ступе месить будем. — Черницкий откинулся на спинку и вынул из борсетки сложенный вдвое лист. — Вот, пожалуйста, хотя бы друг Самохина — Арсений Мельников. Дважды судим. Оба раза за кражи.       — Ага, только он далеко не лысый, — крякнул Коромыслов.       — Но мы не можем утверждать, что нападавший был один, — Черницкий поводил пальцем в воздухе, с ученым видом глядя на товарища. — Вот надо съездить с ним и поговорить.       — Ну, так вот съезди с ним, — Нестеров, которого вдруг хватило дикое желание вышвырнуть этих двоих из кабинета, ткнул пальцем в Коромыслова, — и поговори.       — Ну, вот и сьездю, и поговорю. — Черницкий встал из-за стола, засовывая лист обратно, и повернулся в Коромыслову: — пошли, мой верный товарищ.       Из-за закрывающейся двери до Нестерова долетело эхом отдавшееся в темном коридоре: «Нервный он какой-то сегодня…»       Нестерову вдруг стало нестерпимо душно. Он потянул за ворот выглаженной и отдающей порошком рубашки и с тоской уставился в окно. Там, под шум метели, кипела жизнь. Мелькали радостные, грустные, уставшие, задумчивые, хитрые лица. Полосовали укрытые снегом дороги автомобили.       А он застрял в этом пыльном кабинете, окружённый бесконечными бумагами. Как будто бумаги виноваты. А не он сам, так яро плодящий их под неустанными давлением распорядка.       Он бы мог сейчас поехать с операми разговаривать с Мельниковым. Мог побеседовать с Саматовой. Мог делать нечто в разы более важное, чем строчить, строчить, строчить и строчить.       «Следователь — придаток к печатной машинке».       Когда Саша увидел это в интернете, то едва не задохнулся от ярости.       Каким образом?       Он, человек с недюжинным аналитическим умом, эдакий образцовый охранник правопорядка, красный дипломник и… придаток? Придаток? Чушь какая-то.       А нет, не чушь! Это Нестеров понял довольно скоро. Придаток, он. И не более. И остальные, такие же как он. Не более чем придатки, работающие на ста-тис-ти-ку.       Его ум скован льдом системы, и даже сейчас, вместо того чтобы по-настоящему искать убийцу бедного Самохина, он будет писать справку о том, что же он — капитан Нестеров — сделал по каждому делу из текучки. Красота, да и только.       А ведь когда-то у него действительно горели глаза. Когда-то, впервые примерив синюю форму, он с детской наивностью полагал, что «сделает этот мир лучше». Как же так, незаметно, день за днём, час за часом огонек, горевший в сердце, почти истлел, превратив призвание в обыденность? Не рановато ли?       Александр дважды стукнул костяшками по столу. Что-то он раскис. То ли погода так действует на него, то ли Ник… с его вечно брякающим и жужжащим телефоном. Пробить что ли его номерок? Для личного успокоения…       — Так, отставить хандру!       Нестеров встряхнул плечами и, сдвинув в сторону «томик» по делу о превышении самообороны, потянулся к краю стола. Раскрыл толстую черную папку, в которую сегодня утром положил отчёт Ершикова, искренне пообещав самому себе изучить его до полудня. А на часах уже было три…       — Посмотрим…       Когда Саша думал, что чем примитивнее дело, тем сложнее его раскрыть, он врал самому себе. У него не было примитивных дел. Что-то постоянно да с подвывертом. И тут тоже «подвыверт» был налицо: призрачная личность убийцы никак не начинала обрастать костями и мясом.       Саша тихо шевелил губами, пробегая глазами по тексту:       — Ни алкоголя в крови, ни наркоты… Следов побоев нет. Под ногтями чисто. Кровь с места преступления — кровь Самохина. Бл**ть…       Нестеров опустил взгляд ниже и аж забыл от удивления, что хандрил. Едва отметив уставшим сознанием это слово, он уже в ярких красках представил, кто сейчас получит от него звонок.       — Фе-но-бар-би-тал… Та-а-ак…       Быстрым движением пальца по зеркальному экрану, Саша провалился в контакты, выбирая номер судмедэксперта, и нажал на зелёную трубочку. Спустя десять гудков на том конце гаркнули:       — Слушаю-с.       — Петр Иванович, дорогой мой, ты не занят?       Было слышно, как на том конце трубки Ершиков недовольно причмокнул губами:       — А это от предмета разговора зависит. Ты либо по делу давай спрашивай, либо не отвлекай, у меня тут гости.       — Кто на этот раз?       — Очаровательная, с ланьими ножками, фотомодель. Бедняжку умерщвили лимонной водой.       Нестеров прыснул.       — А лимоны-таки опасная штука!       — Опасная штука — это завистливая женщина. Или ревнивая… Как пойдет.       — Так, ладно, Петр Иванович, я по делу. Мне надо обсудить с тобой фенобарбитал, который был найден в крови Саматова. Рассказывай.       — Ну, Саня, ты тут мало того что дело важное мне срываешь, так теперь тебе такую информацию разглашать…       — Петр Иванович.       — Ну, что тебе нужно знать?       — Всё самое интересное, — Нестеров по привычке вооружился карандашом листом бумаги, готовясь делать пометки.       — Ну, это тяжелый снотворный и противосудорожный препарат. При регулярном приеме в две-три недели вызывает зависимость. Вместо сна — кошмары, психика становится расшатанной. Когда люди принимают фенобарбитал как наркотик, мир им представляется другим: поступки людей — смешные, собственные движения — неказистые. Наркотическое опьянение фенобарбиталом напоминает алкогольное. Человек ощущает себя эдаким полным хозяином положения. Это и отличает наркотический «высокий» кайф от «бычьего» алкогольного. Фенобарбитал скапливается в печени и хранится там достаточно долго, поэтому превышенная доза, «чтобы цепляла», часто приводит к остановке дыхания.       Саша задумался на секунду.       — Напоминает алкогольное, говоришь? — машинально записывая и тут же обводя повторно «алкоголь».       — Ну да.       Перед глазами живенько нарисовалась картина, как Ершиков вытягивает трубочкой сухие губы, а в выцветших от возраста глазах вспыхивают насмешливые искорки.       — Жена Самохина говорила, он частенько квасил… Так, может, это был фен?       — Всё возможно. Голубчик, очевидно, употребляет уже давно.       — Да, я прочитал в отчёте. Слушай, — Сашу вдруг осенила внезапная мысль, — а он не мог до этого сидеть на каких-нибудь других наркотиках, а потом, когда с деньгами стало туго (вот и понятно, почему туго стало), решил перейти на что-нибудь подешевле?       — Исключено, — нетерпеливо скрежетнуло в ответ.       — Почему?       — Саша, потому что. Такие вещи не взаимозаменяемы. Разве что только «повысить градус» можно. Но фен, я думаю, ты понимаешь, не повышает.       — Слушай, так этот фенобарбитал… это же рецептурный препарат? Может, он болел чем-то?       — Вообще, Саша, если задаться целью, достать рецептурный препарат — не проблема. А так, займись этим вопросом. Может, эпилепсия. Может, нервные расстройства… Хотя я очень сомневаюсь. Кстати, Нестеров, — Ершиков понизил голос.       Нестеров даже ухом прижался теснее к телефону, словно их и впрямь кто-то мог подслушать.       — Я бы посоветовал тебе обратить внимание на то, что наш голубчик забрал гильзу с собой.       Саша на секунду подвис. Издевается?!       — И что ж теперь? Очевидная вещь: подчистил хвост за собой.       — Да, но ведь гильзы-то не все с собой забирают… — вкрадчиво давил Ершиков.       Саша опять застыл, пытаясь разгадать, к чему клонит судмедэксперт.       — Ну и что ж с того-то? Ты мне уже говорил, что он «не первой свежести», да, я помню. Проженный малый. И все, что ль?       — Да нет, не все. Если малый проженный, что ж он так топорно-то убийство обставил?       — Петр Иванович, к чему ты клонишь? Ну, просвети непросвещенного, — с усталым выдохом сдался Нестеров.       — Думаю, это маленькая, но яркая чёрточка к психологическому портрету убийцы, — словно открывая великую тайну, тихо и назидательно закончил свою мысль судмед.       — Та-ак. Понятно. — Саша, привыкший работать по принципу «только факты» и не принимающий веяний западного делопроизводства ни в каких обличиях, недовольно сморщился. — Я подумаю, спасибо.       — Вот и вся ваша благодарность. Ладно, капитан, беги, спасай мир.       — Обязательно. Удачи. Пока.       Нестеров положил трубку и на секунду прикрыл глаза, прислушиваясь к доносящимся с улицы звукам. Деталь с гильзой, несомненно, была интересная. А еще сообщение от Коромыслова — почтовое извещение оказалось тоже с «подвывертом», а если быть точным, то вообще пустышка. Ничего в почтовом отделении по нему на Самохина не приходило. Мелькнула мысль, что возможно убитый и вовсе не на почту через парк, тогда бы это объяснило дополнительный крюк по маршруту. Но никаких доказательств и даже намеков на них не находилось. Надо подумать… В другом ключе. Но позже. Сначала справка.

***

      На двор опустилась ночная тишина, и набухшие днём сугробы теперь таинственно поблескивали в слабом свете подъездных ламп. Ник вышел из машины и поёжился: одного взгляда на залитые уютным сиянием окна хватило, чтобы захотеть поскорее оказаться в теплой квартире.       Хлопнул багажник. Саша резво подхватил набитые до отказа пакеты и двинулся к двери под шорох и скрип пушистого снега.       — Свет не горит, что ли, — Ник недоверчиво смотрел на темное узкое окно первого этажа.       — А ты у нас в никтофобы подался? — Саша, одной рукой выуживая из кармана ключи, кинул на Ника насмешливый взгляд.       Дверь неприятно скрежетнула и завыла, наполняя звуками уснувший двор. Ник быстро проскользнул в затхлое пространство, под заботливо придерживаемую Нестеровым дверь. Саша зашёл следом.       — И правда не горит, — он прищурился, взглядом высекая из темноты силуэт хлопающего в ладоши Ника. — Да не боись, зайдём в квартиру, позвоним, поменяют.       И Саша начал подниматься по изрезанной узкими полосками света лестнице, физически ощущая на себе недовольный взгляд Ника.       — Квитанции не забудь забрать.       — Угу, — Саша кивнул и передал пакеты Нику.       Ник слышал, как тихо брякнул маленький ключик от почтового ящика; как скрипнула жестяная дверца. Саша опустил руку, заранее приготовившись стряхивать пыль, и нащупал, помимо тонких листов, еще что-то плотное и шершавое. Удивлённо приподняв брови, Саша потянул за острый кончик и в полутьме пролета разглядел аккуратно запечатанный бежевый конверт. Повертел в руках: ни адреса тебе, ни марки.       — Что там такое? — Ник, одним пальцем удерживая подмигивающую синим кнопку лифта, чтоб не уехал, тщетно пытался разглядеть, что же так привлекло внимание Нестерова.       — Да ничего особенного. Реклама какая-то элитная, — Саша незаметно сунул конверт в карман, надеясь, что Ник ничего не разглядел. Забрал квитанции и подошёл к лифту, который с натугом распахнул свои двери перед ними.       Нестеров и сам не мог четко сказать, что смутило его в безобидных конвертах. Но какая-то чуйка нашептывала ему, что с ними ещё придется разобраться.       За окном мело и вьюжило, словно зима решила к новогодним праздникам намести сугробы повыше. И ей это удавалось с успехом.       До Саши, закрывшегося в их с Ником спальне, доносились с кухни шарканье, шипение, металлический грохот посуды и монотонный шепот телевизора. И именно эти звуки напоминали Нестерову, зло глядящему на содержимое чертового конверта, о том, что он ещё не потерял связь с реальностью. Он не был напуган или шокирован, и уж тем более не был удивлен тем, что увидел, но более сложная эмоция, эдакая смесь поражения человеческой глупостью и нервозности, возобладала над ним.       — Саш?       Моргнув, Нестеров быстро сгреб фотографии обратно в конверт, мысленно пообещав себе завтра же при первой возможности сдать их Синице, и крикнул:       — Уже иду!       Тёплые руки скользнули по спине и сцепились замком на талии. Саня уткнулся носом в плечо любимого, шумно вдыхая его запах и посылая на все четыре стороны мысли о странном послании.       — Вкусно пахнет, — прищуренным глазом обозревая накрытый ужин.       — Умой руки сначала, — старательно пряча улыбку, Ник убрал его ладони. — И надо поговорить.       Отточенным движением полосуя форель, Нестеров внимательно слушал доводы Ника и молчал, прикидывая в голове реальность планов и одновременно раздумывая о словах Ершикова. Направление вылета гильзы различается у разных марок оружия. Неподготовленному человеку, очевидно, представилось бы достаточной проблемой найти её в глубоких сугробах. Значит, человек знаком с пистолетом и, как сказал Ершиков, «не первой свежести». А что насчёт психологии… Застрелить человека среди бела дня (скорее всего, в состоянии аффекта) и вместо того, чтобы драпать со всех ног, под угрозой обнаружения забирать гильзу? Значится, он не только с оружием знаком, но и с местностью. Знал, что его не засекут. «Гильзы оставляют только дилетанты», — будто из ниоткуда выпрыгнула в сознании Саши фраза первого его наставника. Но профессионализм и такое топорное убийство никак не вязались вместе. Такая непоследовательность в поведении убийцы должна была быть чем-то обоснована. Должна была. Саша тряхнул головой, будто выходя из транса. О чем он вообще думает? В «психологию» ударился. Такими темпами прогресса не видать.       — На все дни, Ник, не получится, у меня дежурство. Я обязан быть на месте. Но до Рождества почему бы и нет. Тем более отцу надо крышу на сарае перекрыть.

***

      Этих праздников Никита ждал как манны небесной. Пожалуй, впервые за несколько лет каждой клеточкой, как ребенок, предвкушал их наступление, подмечал, как меняется город, украшаются витрины, расцветают гирляндами улицы, мигают разноцветными огоньками в окна наряженные ели.       Встреча с Некрасовым словно пробудила его эмоции от очень долгого сна. Ник почти физически чувствовал, как хрустит и ломается лёд, сковавший его сердце. Даже давно знакомые Сашины прикосновения ощущались теперь совершенно по-другому. Иволева будто выдернули из вакуума и он едва не задохнулся от избытка кислорода, рванувшего в легкие.       В деревню они въехали уже затемно. Над треугольными крышами бревенчатых домов белыми столбами от печных труб в звездное небо упирался дым, обещая на завтра мороз. Приглушенный свет из окон, задернутых шторами, отражался искрами в сугробах.       Проехав по мосту и свернув налево, они поднялись в гору и припарковались у двустворчатых ворот из некрашеного штакетника. От хлопка двери Нестеров вздрогнул и проснулся. В свете фар было видно, как Ник распахивает ворота, выставляя железные упоры от ветра.       — Может, выйти подержать? — засомневался он, когда Иволев сел обратно и, чуть развернув Скайлайн, заехал во двор, паркуясь у железных ворот отцовского гаража.       — Лучше закрой.       Пока Нестеров возился с воротами, тихо матюкаясь и ловя то одно уносимое ветром «крыло», то второе, Ник выставлял на снег из багажника сумки с вещами, гостинцами и подарками.       Посмотреть на весь этот почти бесшумный кипиш, тряся головой спросонья, выбралась из будки посмотреть Пиратка — приблудная собака, больше похожая на волка. Никто в деревне не знал, чья она. Собака пришла уже беременная и пряталась в большой стеклянной теплице. Дело было в позапрошлом феврале. Санин отец прогонять её не стал. Вместо этого они с Саней на скорую руку сколотили будку, притулив её слева, между гаражом и забором. Антонина Петровна выделила на подстилку свою старую кофту. Так и появилась у Нестеровых старших завидная охранница. Чужаков пускала и… не выпускала, пока хозяева отмашку не дадут. Народ поначалу пугался, а потом привык, даже приходил знакомиться заранее, чтобы случайно во дворе не застрять, если придут в отсутствие хозяев, и выучили: если Пиратка лежит у крыльца, значит, дома никого нет и лучше не соваться. Хоть двери у Нестеровых были всегда открыты, но будь ты им хоть братом, хоть сватом — не выпустит, если без хозяев в дом заглянешь.       Единственный, кому позволялось ВСЁ — и светлое пузцо почесать, и щенят потискать безнаказанно — это Иволев. Вот понравился он Пиратке. Без причины.       Вот и сейчас выскочила встречать первым, радостно поскуливая и прыгая ему на грудь. Цыкнув, выражая какую-то детскую ревность, Саня мельком покосился на их лобызания и, подхватив сумки, зашагал к крытому крыльцу.       — Приехали! — недоверчиво и радостно всплеснула руками Антонина Петровна. — А я слышала, что машина подъехала, но думала опять к Ботыгиным понаехали на праздники. Там мест нет, так они у наших ворот машины бросают.       Будто так и задумано было, Василий Федорович молча махнул парням рукой, зовя поскорее за стол.       — Не суетись, мать, — делано недовольно заворчал он, успевая поймать жену за руку и усадить рядом с собой. — Не маленькие уже, сами что хотят, то и положат в тарелки. А ты посиди, скоро Президент говорить будет.       Выбор оказался огромен: сельдь по шубой, Зимний, Сырный, соленья разные, капуста квашенная, копченое отцом сало, фаршированная матерью щука и, конечно, домашние пельмени. Именно за них Саня и взялся в первую очередь, накладывая себе и Нику. И побольше. Но обмакнуть в уксусную воду с перцем не успел — забили Куранты.       В просторной, почти пустой теперь комнате отмеривая красной секундной стрелкой летящее вперед время, висела лягушка-царевна с золотой короной на голове, зажимая во рту пойманную стрелу. Часы эти были всего лет на пять младше самого Нестерова.       Ник глянул на желтый лягушачий животик с циферблатом — без двадцати два, и погасил ночник. Стало тихо. Стена, вдоль которой стояла односпальная кровать, от печи на кухне была горячей.       — Иди сюда, — Саня подтянул Иволева ближе, подгребая под себя. Мать предлагала расстелить диван, но Нестеров шепотом отказался. И всё понимая, Антонина Петровна настаивать не стала, выдала постельное и сказала отправляться спать в бывшую детскую.       Кровать оказалась узковата для двух взрослых мужчин, но на то и был расчет. Раньше, приезжая к родителям они даже спали в разных комнатах, максимум на большом диване в зале. Но сегодня Саня хотел все сделать по-другому. У него вообще на эти праздники были свои планы.       Кровать жалобно скрипнула, когда Нестеров повернулся на бок и навис над Никитой.       — Куда?! — торопливо вытаскивая из-под футболки настырно лезущие обратно Санины руки, зашипел Ник, метнув взгляд на белеющую в темноте притворенную дверь комнаты. — А если мама зайдет?       — Не зайдет, — заверил Нестеров, наваливаясь на любимого всем телом и крепко зажимая ему рот ладонью, глуша последние возражения. — Ты и сам этого хочешь.       Грубоватая рука чуть сжала через нижнее бельё твердый член Иволева. В темноте не видно лица, лишь неясные очертания, но Ник мог поклясться, что Саня сейчас довольно усмехнулся. Это было слышно по его тяжелому от желания дыханию. Горячие губы жадно шарили по шее Ника, пока одна рука по-прежнему зажимала рот, а вторая нетерпеливо задирала к подмышкам футболку и спускала пижамные штаны. Мало. Этого было мало им обоим. Вытащив смазку из-под подушки, Саня зубами подцепил крышечку, открывая. Холодная капля упала на разгоряченную кожу Ника, заставляя его вздрогнуть от неожиданности. А потом вздрогнуть еще раз, когда вместо проникновения к тугому колечку мышц что-то холодное и склизкое скользнуло по его пальцу. Безымянному. На правой руке. Ник попытался скинуть это с себя, но Саня до боли крепко зажал ему ладонь.       Столкнув с себя Нестерова, Ник дернул веревочку ночника и офигел. На пальце поблескивала золотая печатка. Саня молча продемонстрировал такую же на своей руке.       Вскинув бровь, Иволев молча ждал ответа и непроизвольно хмурился. Все эти «заигрывания» с семьей ему не нравились никогда.       — Ну, пожениться мы не можем. И не положено, и ты не хочешь. Но и свободным разгуливать тебе тоже пора завязывать. Я же слышу, как у тебя целыми днями — бряк-бряк-бряк. Телефон просто не затыкается.       — Это по работе, — спокойно возразил Иволев, ощущая в душе отвратительный привкус от вранья.       — Знаешь, что мне отец в детстве на такое говорил? — Нестеров внимательно посмотрела на Ника и, не дождавшись ответа, продолжил сам. — Поймай в курятнике петуха и ему мозги парь, а мне не надо.       — Ты, конечно, охренительный романтик, — усмехнувшись, Ник вытер скользкий палец о край мятой футболки и завалился обратно на постель. Работать с возражениями Нестеров умел отлично. Работа у него такая. Да, собственно, Ник и не возражал. — Для этого смазку что ли приготовил?       — Не только, — приподнявшись на локте над Иволевым, Саня заглянул в серые, словно серебряные, глаза Ника, выжидательно смотревшие на него и ласково коснулся его губ поцелуем. — Я люблю тебя. Я говорил тебе это много раз. Услышь меня.       Антонина Петровна вытерла и поставила в шкаф последнюю тарелку. Половина третьего. Дом полнился ночными звуками: тихим тарахтением холодильника, редким скрипом половиц, похрапываем мужа, рваным дыханием и надсадным шепотом из бывшей детской. Погасив свет в доме, женщина на цыпочках прокралась в их с мужем спальню и наглухо закрыла дверь.       Застегнув поверх вязаного свитера на все пуговицы серую фуфайку и налету впрыгивая в валенки, Ник бросился догонять Нестеровых.       — Да спал бы еще, — Саня поправил на Иволеве шапку и отвернулся к отцу. — Что сначала: крыша и навоз?       — Носилки знаешь где? — не задумываясь, ответил Василий Федорович. — А я пока баню затоплю.       Вилами Саня владел не хуже ручки, уверенно перекидывая навоз из специального закрома в носилки. Корова Жданка смотрела на снующих туда-сюда по конюшне людей с меланхоличным недоумением, лениво подергивая сено из вертикальной кормушки и побрякивая колокольчиком. Беспокойно хрюкали свиньи, высовывая любопытные пятаки в разгрызенные щели в калитке загона.       Проваливаясь по колено в рыхлый снег, Саша с Ником уходили через всё картофельное длинное поле, вываливая парящий теплом навоз в хрустящие сугробы.       Не сказать, чтобы деревенская работа была для Ника новинкой. Вот первые пару поездок — это да. Ему тогда казалось, что он попал в какой-то другой мир, где ватная телогрейка — это фуфайка, а в конюшне не обязательно должен жить конь. Забавляясь, Саня устроил тогда парню личное знакомство с коровами, овцами, свиньями, гусем и курами. Опасливо смеясь, Никита касался сопящих свиных пятаков и жесткой шерсти на теплом коровьем боку. Первая дойка оказалась отдельным квестом.       Ник до сих пор помнил свои первые ощущения от прикосновения в мягкому, полному молока вымени.       — Вот так. Ласково. Сильно не сжимай, — звучал над ухом негромкой Санин голос, сбивая с мыслей. Положив свои ладони поверх Никитиных, Саня уверенно сжимал его пальцами коровьи соски, выдавливая горячую струю в чистое ведро. — Но и слабо не годится, иначе и животину измучаешь и себя. Я тебе ночью покажу.       И показал. Показал так, что Ник подушку грыз, лишь бы не стонать и не позориться перед Нестеровыми-старшими, которых тоже тогда еще видел впервые.       Именно здесь, в деревне, Иволев заработал свои первые трудовые мозоли, перекапывая весной это же самое поле по картошку, и первые ожоги, когда уже по осени таскал запечённые клубни из горячей золы.       Удивительно, как легко приняли его в семью Санины родители. Ни задушевных разговоров, ни настороженных, тоскливых взглядов. Будто так и надо.       К обеду конюшня была вычищена под метелку и посыпана свежим опилом, пахнущим морозцем. Антонина Петровна отварила картошки и выставила на стол новогодние закуски. От водки Ник отказался, решив составить компанию матери за чаем, а вот Саня с отцом приняли по 50 грамм на грудь.       — Слушай, сын, — Василий Федорович как-то шугано глянул через коридор — что творится в зале, куда ушли чаевничать перед телевизором его жена с Никитой. — Вы это… пожениться решили что ли? А дети как?       Саня чуть не подавился капустой, закашлявшись до слёз.       — У вас всё нормально? — раздался обеспокоенный голос Антонины Петровны из соседней комнаты.       — Всё нормально, жена, — поспешно откликнулся Василий Федорович, похлопывая сына по спине. — А что? Киркоров же вон заделал двоих без жены.       — Ну, пап… ты жжешь. Ты знаешь сколько это стоит? Нет? А я знаю. Узнавал. Даже если я продам обе почки — всё равно не хватит. Да и не надо нам это. Я сутками на работе, будь на месте Ника женщина — давно бы сбежала. А у Никиты терпелка просто резиновая. Да и он сам карьеру делает. Нет. Абсурд какой-то, — Нестеров смотрел на отца и не понимал, к чему этот разговор. — И вообще, кто его ростить будет, воспитывать?        — Мы с матерью, — словно ожидая именно этого вопроса, выпалил Василий Федорович, в упор глядя на сына.       Саня аж забыл как жевать.       — Мы подумаем об этом, — ставя чашки в раковину, ответил за Нестерова Ник.       Обнаружившаяся за спиной Иволева Антонина Петровна окинула мгновенно притихшего мужа грозным взглядом, сулящим неминуемую расправу, и потянулась к венику. Василий Федорович спал с лица.       Навалившись на столешницу, Никита с мгновение обозревал разворачивающуюся перед ним драму, перевел взгляд на обалдевшего от происходящего Саню и вдруг расхохотался. И тот, зажимая рот рукой, дабы не растерять остатки капусты, заржал в ответ.       Январское утро щипало нос и щеки морозом лишь до тех пор, пока они не начали скидывать с крыши снег широкими деревянными лопатами, а затем отдирать прогнившие за много лет доски. По хорошему бы этим заняться в марте–апреле, но основную часть отпуска Нестеров-младший брал только после Иванова дня, чтобы помочь отцу с покосом, а последнюю неделю всегда оставлял на сентябрь–октябрь, чтобы гонять с Ником на море. Года три назад Саня попробовал уговорить родителей бросить это дело и просто закупать сено в совхозе.       — Хочешь — в тюках, хочешь — в рулонах, хочешь — в гранулах!       — Хочу в стогах, — нахмурился тогда отец.       Саня замолчал еще на пару-тройку лет и продолжил регулярно ставить в график своего отпуска в июль.       Скрип и треск старых досок разносился эхом над полем и терялся в тёмном заснеженном лесу за забором.       — Гвозди подай. Ник, — окликнул он Иволева, засмотревшегося на словно сошедшую с холста художника зимнюю деревню. Некогда широкая река, обнимавшая деревню справа, но ушедшая в разрезы заброшенного из-за этого карьера, давно обмелела. И только по весне ещё напоминала о своей прежней силе, заливая единственный мост. Но русло её, щедро засыпанное снегом, сверкающей лентой вилось среди скал, и казалось, что река по-прежнему полноводна и просто спит. Вдалеке виднелось белое в два этажа каменное здание школы с зелеными рамами окон.       — Всё-таки красиво тут, — выдохнул Никита, протягивая, наконец, банку с гвоздями.       Саня только угукнул в ответ, раскатывая рубероид и знаком показывая Нику где держать.       Внизу раздавалось редкое бряканье Жданкиного колокольчика. Через пропил в полу сеновала, пристроенного поверх конюшни, Саня накидал корове сена и рухнул рядом с Ником. Тот прикрыл глаза, покусывая время от времени сухую травинку, торчавшую в уголке губ. Кончик носа начал предательски подмерзать. Дни пролетели так незаметно. Пора было уезжать. Родители просили остаться на Рождество, но не получалось никак. Обоих ждал город.       Вынув соломинку из рта Ника, Нестеров звонко чмокнул его в губы. Никита отреагировал мгновенно, хватая Саню за коротко стриженный затылок и притягивая к себе.       — Может, в баню? Там потеплее, — разом охрипшим голосом предложил Саня, но руки уже сами забирались под толстый старый свитер, скользя по покрывающейся мурашками коже, незряче очерчивая линии ребер и мышц, добираясь до груди.       — Хочу! — выдохнул белым паром Ник, наощупь забираясь Сане в ватные штаны. — Сейчас.       Нестеров на секунду замер — не ослышался ли? Ник так редко бывал инициатором. Так редко… Да никогда он им не бывал! Саня чуть отодвинулся, желая заглянуть в серые глаза, но Ник не дал, заваливая его на себя и целуя снова и снова…       Сердце бешено билось в груди, а руки тряслись так, словно они впервые занимались сексом. Проваливаясь в сено, Саня развернул Ника к себе спиной, жадно целуя шею в растянутом вороте свитера. Горячее дыхание белесым дымком скользило по коже.       — Мальчики, вы там где? — донесся от теплицы громкий материнский голос. — Уже всё готово к обеду!       — Да, мам, — отозвался Саня, утыкаясь разгорячённым лбом в плечо Ника. — Сейчас. Спустимся. — и уже шепотом добавил: — Вот блин. Мама.       Установив последнюю сумку с соленьями и подперев их пакетами с мороженым мясом, Саня хотел уже закрыть багажник.       — Замерзнет ведь, за шесть-то часов, — озабоченно охнула Антонина Петровна.       Молча согласившись с ней, парни переставили все закрутки в салон. Женщина удовлетворённо улыбнулась и потянулась к сыну с объятиями.       — Ну, с Богом, мальчики. Берегите себя!       И словно в противовес ее словам, Пиратка вдруг уселась напротив ворот и, вытянув морду, завыла по-волчьи. Тоскливо. И вой ее в возникшей тишине звучал так жутко, что Саня передернул плечами, а Василий Федорович взялся за метлу, собираясь шугнуть собаку.       Ник остановил их взмахом руки и, усевшись на корточки, потрепал Пиратку за ушами, тихонько разговаривая, уговаривая, та вылизывала ему руки, но от ворот не уходила, мешая отъезду.       — Ладно. Нам пора, — не выдержал Саня, хватая собаку за ошейник и силой запирая в гараже. Пиратка и там скреблась, выла, скулила.       Скайлайн выехал из деревни по ранним сумеркам.       — Душа не на месте, — Никита свернул по указателям на трассу и обернулся к Сане. — Приедем — позвоним родителям. И вообще, надо их в город забирать! Они немолодые, чтобы и корова, и свиньи. У отца давление скачет.       — Это ты из-за собаки, что ли? — Нестеров оторвался от чтения сообщений. В основном от Коромыслова, но была парочка от Синицины, и даже одно от Ершикова. Б**ть. Вот и закончились праздники. — Да ты попробуй вытащи их из их деревни. Они скорее собаку выгонят, чем уедут сами.       Ник промолчал на это, набирая скорость.       — Хорошо, — сдался Нестеров. — Поговорю я с отцом. Еще раз. Хотя бы на обследование вытащу их. Если получится.

***

      В офисном здании в новогодние затяжные праздники только эхо шагов да редких голосов составляло Иволеву компанию. Положа руку на сердце, он бы тоже не пошел на работу, но суд назначил заседание по делу Шрайнер против Шиловского на 11 января. Поэтому праздновать времени особо не было.       — Алексей, — прижав трубку к уху плечом, Никита перебирал документы на своем столе. — Где копии, что я просил тебя подготовить? Где еще раз?       Следуя указаниям, он выдвинул средний ящик стола.       — Нашел. Завтра к десяти жду тебя в офисе. Еще раз вместе пройдемся по документам. И Леонида с Мариной пригласи на вторник. Ага.       Часы на темной заставке экрана мигнули зелёным. Тихо зажужжал телефон. Высветилась смс-ка: «Не теряй. Задержусь. Черницкий что-то нарыл. Летит ко мне. Не жди. Ложись спать».       — Блин, — сообщение почему-то расстроило Ника, хотя задерживался на работе Нестеров часто.       «Ок» улетело в ответ.

***

      К вечеру разыгралась метель. Не та уютно-сказочная, когда можно закутаться в огромный вязаный мягкий платок и, грея руки о горячую чашку кофе, смотреть, как кружит вьюга, заметая расчищенные с утра дворниками тротуары. Нет. Эта метель пронизывала своим колючим холодом Машу до самого сердца, как в «Снежной королеве». И если бы сейчас действительно всё случилось так, как описывал Андерсен, то Маша несомненно была бы Каем. Для Герды в ней не осталось сил. Не осталось огня. Даже тех углей, что много лет слабо шаили, создавая видимость семейного очага, не осталось. Всё замела эта проклятущая зима со своими метелями.       Серебристые снега в желтоватом свете фонарей, вихрем взлетающие вверх и бросаясь в окна, почему-то напоминали ей длинную кружевную фату, что закрывала ее счастливое лицо в день их с Пашей свадьбы. И счастье того дня она бережно несла в себе все эти годы, терпеливо и безгласно принимая все сложности семейной жизни.       «Бабы каются, девки замуж собираются», — покачала головой бабушка, когда Мария на семейном ужине с сияющими глазами сообщила, что Паша сделал ей предложение и она согласилась. Наверное, больше всех радовался тогда её брат. Именно Сергей передал на выкупе ее Павлу, выполняя роль отца. И никто не обратил на слова старушки внимание. А зря.       Густая ночь укрыла мерцающими огоньками город. Трёхкомнатную квартиру на улице Энгельса окутала тишина — лишь старые часы на кухне тихонько, будто с опаской, верно отбивали ритм. Даже чуть покосившаяся от громкого хлопка картина на стене так и застыла, склонив ветви плакучих берез набок. Из-за закрытой двери спальни доносилось тревожное пьяное сопение Павла. Удивительно, как дети не проснулись от всего этого шума?..       Маша, сидя на просевшем диване в миг опустевшей гостиной, безжизненным взглядом уставилась на валяющуюся на полу фоторамку, под разбитым стеклом которой счастливо смеялись они в их самый главный в совместной жизни день.

***

      Повернув ключ «на цыпочках», Нестеров тихонько зашел в квартиру. Тихо. Только луна печально смотрит в окно, проглянув из-за сизых ночных туч. Наощупь сунув дубленку на вешалку, Саня щелкнул выключателем в ванной. Горячая вода немного отогрела подмерзшие руки — печка в машине сломалась. Вот же ж. Хотелось под такой же горячий душ.       Вообще удивительно, что Ник уснул без него. Такое случалось нечасто.       Оставив свет из ванной комнаты тускло освещать коридор, Нестеров заглянул в спальню. И замер.       Пустая кровать была идеально ровно заправлена. Не пахло кофе.       С недоумением набрав номер Иволева, Саня, нервно меряя шагами комнату, слушал длинные гудки, которые в итоге обрывались. И он набирал снова. И снова.       А потом его звонок Ник сбросил.       Саня непонимающе моргнул, тупо уставившись на экран. И набрал снова.       «Абонент не отвечает или временно недоступен. Попробуйте перезвонить позже»..