Период полураспада обид

      Густая тишина резко повисла в пустой спальне, и Нестеров на мгновение так и завис — с мигающим красной надписью «вызов завершён» телефоном в правой руке, и сжатой в кулак левой. Острая игла больно шевельнулась в сжавшемся сердце. Темные мысли атавистическим холодком проникали в нутро, неся с собой предчувствие чего-то «ненормального».       Проведя рукой по бледному лицу, точно пытаясь стереть волнение, Нестеров одним движением выхватил из «недавних» номер Коромыслова.       Старые, оставшиеся еще с советских времен, батареи в маленькой однушке-хрущевке на окраине города, доставшейся Коромыслову от деда, не регулировались. Из раскрытой двери дыхнуло жаром, даже духотой. С мороза это было то что надо. Главное успеть раздеться до трусов и распахнуть форточки. Окна Саня тоже так и не поменял. А собственно зачем? Как от родителей съехал, так и живет один. Годы к тридцатнику подбираются. Мать, насмотревшись своих импортных сериалов, стала косо посматривать и речи крамольные заводить при каждой встрече. Бл@ть, у всех матери как матери — Первый и Россия1 смотрят, по Стасу Михайлову тоскуют втихаря, а его мать в какую-то непонятную степь повело. Причем лихо так повело, что однажды привела знакомить его с Лёликом. Матери он тогда ничего не сказал, но с Лёликом поговорил конкретно. Кстати, Олег оказался нормальным мужиком, хоть и заднеприводным. Сам переговорил с Саниной матерью. О чем уж они там разговаривали история умалчивает, но клевать мозги и ему, и отцу мать перестала. И на том спасибо.       В синих в белый мелкий цветочек семейниках и дедовых тапочках Коромыслов прошаркал на кухню, где на столе ждала его еще не остывшая шаурма. Саня устало плюхнулся на табуретку, попутно освобождая закусь от мешка и салфеток, откусил и аж зажмурился от удовольствия. Не пожалел мяса Фариз. И помидор напихал щедро. Прислонившись затылком к стене, Коромыслов вдумчиво жевал, изредка подбирая соус с уголков губ. Года два назад, шаурмяшную за углом, где Коромыслов частенько харчевался, разгромили неизвестные, понаписали на стенах всякое дерьмо расистское, вытряхнули кассу, избили повара и скрылись. Саня тогда с дежурства возвращался, голодный и злой. Поэтому неизвестные неизвестными оставались очень недолго и заплатили очень дорого. Аннушка Кравцова с помощью знакомого журналиста дело развернула на почву разжигания межнациональной розни. И понеслось.       Благодарность же Фариза пока предела не знала. Коромыслов не наглел и всегда за еду платил, но от бонусов в виде увеличенной порции не отказывался никогда.       Вообще, жизнь штука сложная. Вот мать хочет, чтобы он женился. А лично ему самому свадьба только в кошмарном сне привидеться может. Вроде и впечатлительным никогда не был, но как Лёху полумертвым из-под елок вытаскивал на всю жизнь запомнил. И «цаплю» эту в красном пальто тоже. Нахрен сдалась такая любовь. Лучше так, на пару ночей/недель сбежались-разбежались. И тебе никто мозг не… любит. И ты никому ничего не должен. Будет совсем тошно — кота или собаку завести можно, но лучше не нужно.       От усталости глаза медленно моргали, угрожая сомкнуться до утра прямо так, за столом. Коромыслов вяло почесал макушку. Хотелось есть и спать. Одновременно. Проблемный выбор. Смачно захрустела пекинская капуста. Вздохнув, Коромыслов целиком запихал в рот остатки шаурмы и завалился спать.       В комнате одиночными настойчиво тренькал телефон, сигналя тремя пропущенными и вновь вспыхивая новым вызовом. На экране светилась картинка с медведем, делающим фейспалм*, не хватало только «дебилы, б**ть», но Коромыслов просто не нашел такого на просторах интернета.       — Че надо? — кое-как оторвавшись от подушки и зевая так, что едва не выворачивая челюсть, ответил Саня. И будто током дернуло, Коромыслов подскочил на кровати, когда дошло кто звонит. — Понял, Александр Васильевич. Буду минут через тридцать. Примерно.       Бросив телефон на кровать, Саня сам сел рядом. Сытый желудок усиленно давил на глаза. Сердце от внезапного пробуждения истерично билось в груди. Блин.       Мягко щелкнув замком, Синицын устало открыл входную дверь. Мысли блуждали далеко за пределами тамбура. Анюта требовала работу оставлять на работе, но за столько лет Тёма так и не сумел надрессировать в себе эту способность и продолжал тащить в дом думки, тревоги, догадки, размышления.       Потянуло сладким ароматом роз. Широкая улыбка растянула замерзшее лицо. От самого порога через длинный тёмный коридор тянулась дорожка из красных свечей-таблеток. И от них, несмотря на мороз уличный и холод человеческий, на сердце потеплело.       Ладно парни из отдела, он сам забыл про свой день рожденья и даже не сразу понял с чем его так радостно днём поздравлял Лёха.       Так тихо. Повесив пуховик на крючок, Тёма скинул в угол ботинки, наступив при этом в тающий снег, отвалившийся с ботинок.       Вот ведь!       Трепещущие горячими огоньками свечи освещали потянувшийся вдоль них мокрый след.       Аня ждала его в компьютерном кресле, элегантно закинув на стол длинные ноги. В одном галстуке. Улыбка Синицына стала еще шире. Хотя казалось, что шире уже просто некуда. Под восхищённый фигурный свист, Аня спустила ноги на пол и поднялась с кресла. Было в её движениях что-то по-кошачьи грациозное. Прижавшись всем телом к Тёме, девушка ослабила ему узел галстука и занялась расстегиванием тугих верхних пуговок голубой рубашки. Медленно. Очень медленно.       Одной рукой торопливо помогая любимой стянуть галстук, другой уже скользил по гладкой обнаженной спине, хаотично обсыпая лицо, шею, плечи девичьи поцелуями.       Перешагнув через рубашку, Аня толкнула Тёму на диван, послушно просевший под двумя телами. Нависнув над Артемом, Анна, играясь, лизнула его верхнюю губу, с удовлетворенной улыбкой чувствуя, как под её ладонью бешено бьется его сердце.       — Красивый галстук, — хрипло заметил Тёма, нетерпеливо ёрзая под девушкой. — Люблю… какого он цвета?       — Клюквенного, — обожгло шепотом ухо.       Синицын рыкнул и одним броском перевернулся на диване, подминая Аню под себя.       — Обожаю клюквенный!       — О. Так я угадала с подарком! — в её больших, подведенных сурьмой глазах плескался смех, постепенно меняя цвет с искристо-желтого игривого на тот самый клюквенный, полный желания.       И словно подхватывая Анино настроение, залился соловьями на полу телефон. Артем машинально обернулся на звонок. Обхватив разгоряченное лицо любимого двумя ладонями, Аня с усилием заставила посмотреть его на себя и предупреждающе поцеловала в губы. Работа на работе! Посыл Синицын понял, но телефон орал не умолкая, и трель его уже не казалась мелодичной.       — Да, товарищ капитан, — Аня напряженно замерла под ним. Серый взгляд стремительно темнел, а сурьма стала напоминать чернеющий горизонт. Вот-вот разразится гроза. — Александр Васильевич, так почти полночь уже… Понял. Скоро буду.       Раздраженно спихнув Синицына с себя, за малым не лягнула, Аня вышла из спальни и появилась уже когда Артем собрался выходить. Без макияжа и в домашнем махровом халатике она казалась почти подростком.       — ЧП какое-то. Мне уже и Коромыслов написал, пропал кто-то из своих что ли… Я не понял толком, но он уже едет в отделение. И Черницкий вроде тоже.       Молча поправив на его шее шарф, Аня с пониманием чмокнула Тёму в губы и сунула в руки тяжелый тёплый пакет.       — Здесь жульен на вашу «Мегрэ и ко». Хлеб и салат. Отпразднуй хоть там.       Дождавшись, когда Тёма закроет за собой дверь, Анна разочарованно плюхнулась на диван и вцепилась в роскошную, старательно завитую и уложенную гриву. Электронный будильник отсчитал полночь. Девушка тяжко вздохнула и, завалившись на бок, закрыла глаза. Она любила Синицына. Любила его спокойствие, рассудительность, умение слушать и слышать. Он давал ей столько свободы, сколько ей было нужно. А это ценно. Очень ценно! Она уважала его фанатичную одержимость работой. Но в такие моменты, как сегодня, готова была просто прибить. И его, и Коромыслова, и этого их капитана, которому по ночам не спится. Филин недобитый! Одинокий он что ли? Вроде Артем говорил, что он молодой… Блин.       Когда летом Тёма заезжал за ней в своей форме да на своей хонде, Аня буквально кожей чувствовала зависть подчиненных и коллег. Как-то у нее спросили, где таких раздают? И Аня ответила: «Там один был, всё себе забрала.» Вот только… видятся они порой не больше часа в сутки. Интересно, узнай эти квочки такое, продолжили бы восторженно галдеть? Хлопнув в ладоши, Аня погасила верхний свет.

***

      Пару раз ударил шапкой об колено, стряхивая с нее снег, пока тот не растаял, Синицын заглянул в маленькое окошечко пропускного пункта       — Нестеров уже в кабинете, — зевнула полноватая Мариша, отключая турнике.       Узкие частые ступени вели круто вверх, на третий этаж. Туда, где в полумраке коридора лучом света обозначалась дверь кабинета.       — Добрый ночер, — Артем потянул на себя дверь, стараясь ею не шуметт. Но тихо всё равно не получилось. — По какому поводу шабаш?       — Потеряшка у нас, — зевнув не расцепляя зубов, сообщил Коромыслов, покосившись на Нестерова, выкладывающего из внутреннего кармана куртки на стол сложенный в четверо лист бумаги.       Синицын проследил за его взглядом и уперся в спину Черницкого.       — В смысле «потеряшка»? Ребёнок? — Саня отрицательно качнул головой. — Лесоблудник?       — Двенадцать месяцев перечитал? — Коромыслов, едва удержался, чтобы по голове себе не постучать: кто ночью зимой в лес ходит? Но интуитивно причину Тёминого возмущения понимал и принимал: чтобы поднять на поиски, да еще и посреди ночи, личный состав весомая причина нужна. Вот её как раз пока и не наблюдалось…       — Тогда мы тут причем? И капитан? Сегодня же не его дежурство. Получили бы ориентировки утром на оперативке. Им всё равно ребята из розыска будут заниматься, — перебарывая раздражение, подпитываемое усталостью и сорвавшимся «поздравлением» он подошел к столу. Лист бумаги оказался письмом, точнее запиской в пару предложений, составленной из вырезанных из газет слов и парой крупных разноцветных букв, наклеенных криво. Руки что ли тряслись? Синицын подтянул лист ближе. Оп-па. Угрозы.       «перестать копаться в этом деле а то все узнают что ты помог убийце скрыться всё потеряешь работу, уважение, семью»       Синицын отступил от стола и внимательно посмотрел на капитана. Слушок, что Нестеров братается с криминалом, ходил пару лет назад, а всё потому, что однажды в подпольном казино пристрелили сынка какой-то важной шишки. Ну, как «сынка» — мужика лет тридцати пяти, крепко подсевшего на «джеф»*. Дело передали капитану, зная, если Нестеров вцепится, то уже не отпустит… Убийцу так и не нашли. Зато доказали, что убитый бы причастен к трем групповым изнасилованиям — двух проституток и одной студентки-первокурсницы и одному покушению на убийство (той же студентки). Доказал, конечно, не капитан. Это если официально. А не официально… Не спроста же у Нестерова на погонах в его тридцать всё ещё четыре капитанские звезды.       — Как говорится, ребята: не в службу, а в дружбу. Помогите, пропал мой студенческий друг. Сегодня вечером ушел с работы, а домой не пришел, — Нестеров поднял на криминалиста сосредоточенный взгляд и раздражение, разгорающееся внутри Синицына, резко схлынуло. Стало понятно, почему собрали именно их, а не оставили на Власова, дежурившего сегодня.       — Жена? Друзья? Враги? — вмиг преобразившийся Черницкий, цепким взглядом снова и снова просматривал письма.       — Не женат. Враги… Сомневаюсь, что у Никиты могут быть враги. Но версию проработаем.       — Так-то че, — шмыгнул носом Саня, присел на край стола и подтянул к себе цветной снимок откуда-то с моря. — Мужик молодой, нормальный. Это… видный. Жены нет, врагов нет. По-любому, по бабам пошел.       Под тяжелым взглядом капитана, Коромыслов резко притих и положил фото обратно.       — А письмо… Капитан, в нем же тебе угрожают, как это связано с исчезновением твоего друга? — Артём уселся на скрипящий стул. — «Это дело» — это наш труп в парке? Поэтому мы здесь?       Черницкий подтянул к себе листок и зачем-то понюхал. Едва уловимый, неприятный запах бумаги что-то шевельнул в памяти. Что-то знакомое.       — Саня, понюхай, — Володя сунул напарнику под нос лист и выжидательно уставился на него. В опешившем взгляде Коромыслова так и читалось: «Ты нормальный?» — Да понюхай уже! Ничего не чувствуешь? Запах такой… специфический… Я точно точно его помню. Только не помню, откуда. Но это точно писала женщина. Сто процентов!       До этого терпеливо молчавший Синицын поднял на Черницкого нечитаемый взгляд:       — Ну, вообще ассоциации с запахами вещь странная и часто надуманная, Володя. Сериал «Нюхач» — это фантастика! Не пугай меня, а.       — Да не в этом дело! — Черницкий беспомощно посмотрел на Коромыслова, словно ища у того поддержки. — Просто я точно знаю, что этот запах уже нюхал где-то! И не так давно!       Коромыслов машинально вдохнул поглубже, но ответить на немую просьбу Володи о поддержке не успел, потому что капитан, посмотрев на Синицына, словно взвешивая решение, мотнул головой.       — Лучше морги-больницы обзвони, Володя. Отличительные приметы пропавшего я скинул вам в личные сообщения каждому. Фото тоже. Так, — Нестеров сгреб со стула дубленку, проверил в кармане ключи. — Саня, Артём, вы со мной, заскочим сначала к офису Никиты, посмотрим, где есть камеры, может видеорегистраторы, и что на них записано.       — Если повезет, — буркнул Коромыслов.       — Отставить «если».       Дождавшись, пока они уйдут, Черницкий сел за телефон, собираясь методично, по списку обзванивать больницы и морги, но подвис. Из головы всё никак не шел запах. Неприятный, но такой знакомый, словно прописавшийся на подкорку.       — Где же… — палец нервно выстукивал по столу дробь, но вспомнить не получалось.

***

      Рука скользнула по сатиновой бледно-голубой простыне. Пусто. Кораблева приподнялась на локтях, отчего ее спина соблазнительно прогнулась. Жаль, что кроме зеркального потолка, этого никто не увидел. Он ушел. Леся разочарованно упала на подушки. Что в ней не так? Кораблева подняла взгляд. Оттуда сверху на нее смотрела обнаженная женщина. Она казалась такой одинокой на этих ледяного цвета гладких простынях.       Разочарованно поджав губы, отражение Кораблевой коснулось засосов на своей шее. Длинные пальцы скользнули по ложбинке меж грудей, чертя линию к ямке пупка.       Как же вчера всё красиво начиналось… Кравцов сам ей позвонил и пригласил в театр. Её никогда не звали в театр. Никогда. Горячие источники в Тюмени, купальни Будапешта, Айдер и Эрзурум в Турции. Моря, пляжи, рестораны, отели. Она уже давно могла содержать себя сама. И не только себя. Но… хотят — пусть платят. А вот в театр всегда ходила одна. Даже без подруг.       Театр… Это приглашение сулило нечто большее, значительно большее, чем просто спектакль. И уж точно больше, чем секс. Возможно… отношения? Кораблева не могла понять чувство эйфории, накрывшее её. Она пела! Ну, не пела — напевала! Напевала и когда выбирала платье, и когда красилась, и когда закричал голосом Славы «Одиночество-сволочь» её телефон.       — Добрый вечер, Павел, — как всегда по лисьи мягко поприветствовала она.       — Может, переведем наше знакомство на новый уровень, Олеся Владимировна?       В трубке тихо пикал параллельный вызов. С легким сожалением, Кораблева уверенно отклонила звонок Кравцова, отправив автоответ «Я занята, перезвоню позже». На Некрасова она охотилась уже больше двух лет. И, признаться честно, после сцены в кофейне, искренне приняла поражение. Одно дело, когда у тебя соперница, и совсем другое, когда соперник!       Но этот вечерний звонок менял всё.       Вопреки всем своим правилам, Леся скинула ему свой адрес. Выставила из бара бутылочку вина. Да. Это не театр. Но… это Некрасов!       Женщина медленно выдохнула. Погасила верхний свет и зажгла свечи. Внутри что-то скребло. Что-то давно забытое. Что-то важное и… ненужное.       — Ты восхитительна! — три темно-красные розы, упаковка крупной, ничем не пахнущей идеальной клубники вместе с конфетами и шампанским заняли свое место возле свечей.       — Набор джентльмена, — понимающе усмехнулась Кораблева.       — Почти, — Павел вынул из внутреннего кармана куртки иссиня-черную коробочку с презервативами. — Вот теперь — да!       Его крепкие руки с силой сжали ее тонкую талию. Его поцелуи были властными, умелыми, напористыми. И пахли ви́ски. Леся вцепилась в плечи Павла, стараясь удержаться на разом ослабших ногах.       — Ты такая сладкая, — шептали банальности ей на ухо его горячие губы, пока руки уверенно расстегивали молнию на спине. Но Леся его не слушала. Зачем?       Почти бесшумно платье упало на пол. Некрасов слегка отодвинулся, будто любуясь красивым полуобнаженным Лесиным телом. Чуть вздёрнув подбородок, Кораблева выдернула из волос заколку-спицу, с вызовом глядя на Павла. Темно-русые локоны рассыпались по плечам. Удовлетворение промелькнуло в глазах Некрасова.       Легким движением пальцев он отодвинул ее волосы и потянул бралетт вниз к талии, наблюдая, как хвойно-зеленое кружево скользит по бархатной, ухоженной коже, обнажая грудь. Кораблева видела, что ему это нравится. Видела, как дернулся в улыбке уголок его губ. Слышала, как участилось его дыхание. Хорошо. Леся умело выгнулась в его руках, подставляя себя под жадные, полупьяные поцелуи. Он пришел сам! Сам!       Свечи на журнальном столике давно погасли, оставив после себя застывшие, потекшие огарки. До шампанского они вчера так и не добрались. Леся налила в высокий фужер игристого вина и откусила клубнику. Огромная. Красивая. И невкусная.       Вместе в пузырьками в кровь проникала досада. Даже обида. А ведь вчера она была уверена, что это победа.       Телефон нашелся на кухонном столе. Пропущенных нет. Только одно сообщение от Кравцова «Позвони мне».       — Вместо тысячи слов, — вспомнила фразу из рекламы Кораблева, отправляя слюду с круглой конфеты в мусорное ведро. Удобно придумано. Всучил коробку и красавчик.       «Позвоню, Алеша» — улетело в ответ.

***

      — Лять, лять, лять! — Кравцов нервно жал на кнопку лифта, но тот застрял на третьем и не спешил двигаться ни в вверх, ни вниз. Проспал! Мать твою! Проспал! Потому что смотрел всякую ересь для полуночников. Уже Лера, уткнувшись носом в его плечо, мирно дышала сном, а он всё ждал звонка от Леси. Ждал до трех ночи. Идиота кусок.       Влетая в кабинет, он получил сообщение от Кораблёвой, но читать не стал. Уже было не до того.       — Где? — от перехватившего дыхания, голос прозвучал резко, каркающе. Лида, колдовавшая над пробуксовывающим принтером, вздрогнула от неожиданности и как-то потерянно посмотрела на Кравцова.       — Так уже в суде, наверное, — неуверенно ответила она. — Ты опоздал.       Это он знал и без неё. Взгляд зацепился за объемную черную папку на Никитином столе. Знакомо выглядит. На автомате проверив паспорт и телефон, Алексей выскочил из кабинета. По сути, его присутствия на суде не требовалось, адвокатом Лёни с Маринкой был Никита. Но странно, что Иволев ему даже не позвонил. Уехал один.       Слепая Фемида простерла руку с весами над Дворцом Правосудия, возвышавшимся стеклянно-бетонной крепостью на пригорке, справа от небольшого парка. Кравцов впервые не приветствовал статую богини, распахивая высокие стеклянные двери и влетая в просторный светлый холл с большими круглыми часами, на черном циферблате которых перламутром сияли вытянутые цифры. До заседания оставалось меньше десяти минут. Была надежда на задержку судьи, но это вряд ли. По закону подлости, всё всегда происходило в точности до наоборот — это значит, что именно сегодня всё пройдет без сучка̒ и задоринки.       И Кравцов ошибся!       Марина встретила его с глазами, огромными как у лемура.       — А где Никита?       Алексей смотрел на подругу своей жены и не понимал её вопроса:       — В смысле: где Никита?       — Он ещё не пришел. И телефон отключен, — спокойно объяснил за жену Леонид.       Вспомнилась папка на столе. Та самая, с которой он видел Иволева все последние дни.       Из трубки донесся женский голос, сообщивший, что «абонент не абонент». Так. Алексей взглянул на часы. Заявить о смене адвоката и попросить Лидию срочно привезти папку? Бессмысленно. У него нет доверенности, чтобы представлять интересы ребят в суде. Тянуть время? Бред. Где Никита — вообще не понятно. Подать ходатайство об отложении дела? А основание? Его нет! Ну, не явился адвокат. И что? Истец — на месте. Ответчик — Алексей бросил короткий взгляд на Шиловского, ведущего себя словно на светском рауте, а не в суде — тоже.       Значит, действуем по обстоятельствам.       В зал суда он вошел вместе с четой Штейнер, на ходу отключая звук.       — Ответчик — Шиловский… — судья перевела взгляд на бывшего адвоката и вопросительно дернула бровью, заметив вскинутую вверх руку: — Вы что-то желаете сказать, ответчик?       — Да, Ваша честь, — мужчина бросил через плечо на сидевшего позади истцов Алексея такой взгляд, будто колебался перед принятием важного решения и, раздраженно дернув плечом, обернулся обратно у судье. — По данному делу я полностью признаю свою вину. И готов удовлетворить требования истца в полном объеме.       В зале повисла гробовая тишина. Даже не ко времени проснувшаяся муха притихла на карнизе.       Удар молотка судьи ознаменовал финал. Настолько быстрый, что Кравцов мял в руке наскоро сделанные наброски — подсказки для Марины и совершенно не разделял её восторгов.       — Мы выиграли! Выиграли! — она прыгала, как девчонка, порывисто обнимая то его, то своего мужа.       Да нет. Не мы. Это дело выиграл Никита. И не сегодня, а тогда, у памятника Ленина. Теперь до Алексея дошло, почему Иволев не разрешал трогать папку и вообще противился любой активности Кравцова по этому делу.       Во что же ты вляпался, Никит?       Между лопаток неприятно засвербило. Кравцов обернулся и столкнулся взглядом с Шиловским, холодно смотревшим сквозь чету Штейнер, словно тех не было вовсе.       — Сейчас подойду, — хлопнул он Лёню по плечу, откликаясь на призывный кивок бывшего адвоката.       — Я пока машину заведу. — Леонид подал жене пуховик. — Быстро прогреется. Не задерживайся.       В отличие от Марины, он прекрасно понимал, что выиграть мало — надо ещё деньги получить. А этого до сих пор не удалось никому.       Пара квадратных колонн визуально отделяла основную часть холла от миниатюрного зимнего сада со скамейкой-полумесяцем. За широкими витражными окнами опять мела метель. Зима в этом году выдалась по-особенному злая.       Тяжелый вздох Шиловского напомнил Кравцову бегемота, про которого однажды показывали «В мире животных». Еще ребенком Алексей запомнил, каким смертоносным тот может быть.       — Надеюсь, с Никитой Андреевичем всё в порядке? На нашей последней встрече он был чрезвычайно встревожен.       — На нашей последней встрече «чрезвычайно встревожены» были Вы, — Кравцов взглядом попросил Лёню вывести жену на воздух, нутром чуя, что у этого разговора не должно быть свидетелем.       Недобрая усмешка ужом скользнула по холеному лицу.       — Пугалки — очень опасная игра, дорогие мои, — непроизвольное мерное постукивание пальцем по стеклу наручных часов сдало Шиловского с головой. И он это понял. — Никита Андреич до такой степени в себе уверен, что даже на заседание не явился?       В кармане настойчиво жужжал телефон. Шиловский жестом предложил Кравцову ответить и отвернулся к окнам. Разговор был еще не окончен, а «незавершенки» мужчина не любил. И не оставлял.       — Леха, ты же с Иволевым Никитой работаешь? — раздался из трубки Тёмин голос.       — Да… — Алексей быстро глянул на широкую спину бывшего адвоката и отошел на несколько шагов в сторону.       — Он сейчас с тобой? — голос Синицина звучал требовательно и нетерпеливо.       Кравцов развернулся к выходу и, не прощаясь, покинул здание суда. Холодный воздух полоснул горло.       — Нет. Никита в суд не явился. И номер недоступен.       — Против кого выступал?       Алексею бы удивиться вопросам, но за столько лет он уже привык безоговорочно доверять другу. Спросил — значит, надо.       — Против Шиловского. Дело о мошенничестве…       — Ясно, — перебил его Тёма. — Один не оставайся. Я сейчас за тобой приеду. Иволева похитили.       Словно оглушенный, Алексей глядел на погасший экран. В голове стало пусто. Аж зазвенело. Кто-то тронул его за плечо. Кравцов перевел невидящий взгляд на человека, с запозданием узнавая Марину.       — Всё хорошо? — встревоженно заглянула она в его глаза.       — Да, — автоматически ответил Алексей. — Езжайте сейчас домой. И Лере набери, скажи, что я задержусь. Я потом ей позвоню. Позже.       Просияв улыбкой, Марина нырнула в салон, уже по пути набирая номер подруги.       — Лерочка! Лерка! Мы выиграли! Выиграли!       Больше он уже не слышал — Леонид закрыл за женой дверцу и махнул Алексею на прощание.       Ждать Синицу у здания суда Кравцов не стал и, скинув ему адрес конторы, поймал такси.       Не чуя ног, Алексей буквально летел по серому длинному уныло-серому коридору разбавленному яркими пятнами абстрактных картинами против спешащей в буфет толпы клерков.       Дверь Никитиного офиса оказалась ожидаемо заперта. Озираясь, как вор, по сторонам в поисках коллег-свидетелей — никого, Кравцов открыл её запасным ключом, вверенным ему ещё в прошлом году.       Папка лежала там, где её оставил Иволев. Прикусив костяшку указательного пальца, Лёша колебался всего мгновение.       Это были просто копии документов, листы с набросками речи, пометками. И всё! Алексей мотнул головой. Да быть того не может! Он ещё раз, уже медленно, просмотрел каждый лист, каждый файл, прочитал каждую пометку, ища хотя бы намек на причину капитуляции Шиловского. Ничего.       Запустив пятерню в светлые волосы, Кравцов окинул ищущим взглядом офис. Полный минимализм. В этом весь Никита. Тумба под принтером — с запасной канцелярией. В ящиках стола тоже ничего связанного с Шиловским не оказалось. Оставался только самый верхний, под замком.       Нащупав во вращающемся черном органайзере скрепку, он уверенно разогнул тугой металл.       — Тебе помочь? — негромко шепнули над ухом.       Дернувшись от неожиданности, Кравцов с силой стукнулся о край стола и, схватившись за голову болезненно замычал. Усмехнувшись, Синицын чуть надавил на импровизированную отмычку и повернул. Ящик выкатился вперед.       — Тёма, блин! — мучительно морщась, Алексей заглянул внутрь и плюнул в сердцах.       Пара открыток и фото в рамке. Очень личное фото. Очевидно семейное… Селфи. С капитаном Нестеровым. Синицын на долю секунды завис, переваривая информацию, пока Алексей поспешно перевернув рамку, неуклюже прятал её в карман куртки. Вот тебе и «друг». Теперь стало понятно раздражение капитана, когда Коромыслов предположил, что парень просто в загул ушел. Век живи — век дивись.       — Нашел, что искал? — наконец, спросил он Кравцова.       — Нет, — Алексей разочарованно нахмурился.       — А искал-то что?       — Что искал… что искал… — Кравцов прохлопал себя по карманам в поисках телефона. — Что искал — того здесь нет. А быть должно!       — Объясни нормально, — Синицын медленно терял терпение, наблюдая, как друг собирается кому-то звонить.       — Да откуда я знаю?! Что-то на Шиловского! Алло? Алло, милиция… полиция? Я хочу заявить о пропаже человека! Да. Иволев Никита Андреевич, 29 лет… русый, глаза серые… родинка маленькая под правым глазом, но ее почти незаметно. Нет, про шрамы и татуировки не знаю. Когда?.. Сегодня ночью пропал или утром… Мне куда подъехать?.. Чего? ЧЕГО? Какие нахрен три дня?! Через три дня вы заведёте розыскное дело и будете про базам пробивать! А заявление вы сейчас примите! И искать сейчас начнете! Какой загул? Он адвокат и на суд не явился! Вы, бл…       Окончательно потеряв терпение, Синицын забрал у Алексея телефон:       — Ваша фамилия и номер дежурной части, отказывающейся принять обращение. — Голос Тёмы звучал непривычно низко и тяжело. В трубке что-то раздраженно буркнули. Синицын поспешно вынул из карандашницы ручку и что-то записал в вынутом из внутреннего кармана пуховика маленьком блокноте. — Свяжитесь с капитаном Нестеровым из убойного отдела, — Артем продиктовал номер сотового, а когда сбросил звонок, развернулся к Кравцову и внимательно посмотрел на друга. — Спасибо. Мы в запаре начисто забыли официально заявить о пропаже Иволева. Считай, ночь почти не спали.       И только тогда Алексей заметил пролегшие под глазами друга темные круги. Вид Синицына принес просветление, словно пену с закипевшего молока сдул захлестнувшую разум панику.       — Понимаешь, Никита на суд не явился, — всё еще держась за затылок, будто извиняясь, начал объяснять Кравцов. — А Шиловский сам признал вину и потом ко мне подходит и говорит про какие-то пугалки. Я сначала подумал «какие нахрен «пугалки»?», а потом-то сошлась задачка с ответом! Понимаешь, несколько дней назад Никита встречался с Шиловским. И так получилось, что я поехал с ним…       Покусывая щеку изнутри, Синицын слушал друга. И чем больше слушал, тем больше ему всё это не нравилось.       — Пойдем-ка отсюда. Думается мне, что капитан наш о геройствах своего адвоката не знает, — собрал раскиданные по офису вещи друга и охапкой сунул ему в руки. — Вот ты лично всё Нестерову и расскажешь.

***

      Обменявшись коротким рукопожатием с руководителем службы безопасности ЧОП «Витязь» Вохмяковым Евгением — бывшим однокашником, Нестеров уселся за длинный серый стол в мониторинговом центре.       — Тебя какое время интересует? — Вохмяков подкатил к себе из угла стул и уселся рядом.       — Время?.. Период с двадцати до двадцати одного.       На экране мелькали — заходили, выходили, ждали — люди, подъезжали и уезжали машины. Вот! Сердце болезненно ёкнуло. Лишь раз. И снова забилось ровно. Нестеров сосредоточенно впитывал глазами, памятью каждый жест, каждое движение Никиты, следя краем глаза за временем в верхнем углу монитора — 20.38. Вот Ник постоял на лестнице, что-то написал в телефоне — Саша был уверен: это Ник ответил на его сообщение, но сделал пометку проверить всё равно, — вот запахнул пальто и поспешил на парковку. Всё, там камера уже не брала.       — Спасибо тебе, Жень. Я пришлю кого-нибудь с официальным запросом на изъятие видеозаписи.       — Если ещё какая помощь нужна, звони сразу на мобильник. В любое время. Тогда до утра ждать не придется.       Нестеров стоял именно на том месте, на котором последний раз стоял Никита, и, сцепив замком пальцы на затылке, незряче уставился вдаль. Надо собраться. Собраться и искать!       — Товарищ капитан!       Саша вздрогнул и уставился на своего тёзку. Коромыслов шмыгнул носом и продемонстрировал флеш-карту.       — Девчонка нормальная попалась. Так отдала, за номерок.

***

      Сквозняк, тянувшийся из мизерной щели между ржавыми железными дверями, пробрался в полураспахнутое пальто, заставляя подтягивать ноги к груди в попытке согреться. Словно с тяжелого похмелья болела голова, любое движение отдавалось резкой болью. Воняло старым хламом и мочой. Так сильно, что пустой желудок сводило в рвотных спазмах. Снова и снова. Скручивая тело. Вызывая мучительный стон, переходящий в хрип. Господи. Медленно выдохнув, Ник осторожно перевернулся на спину. Туго связанные запястья затекли и уже горели. Память возвращалась обрывками, неясными ощущениями. Иволев помнил, как Саня написал, что задержится. Помнил, как вышел из здания. Помнил, как его позвали по фамилии. А потом только темнота…       Протяжно скрипнула, открываясь, железная дверь, впуская внутрь человека.       — Очухался?