Период полураспада обид

      Солнечный свет, лежавший на бетонном полу отпечатком грязной фрамуги, сначала потускнел, затем потух совсем. От слегка гудящего масляного радиатора веяло теплом, которое иногда перебивалось ледяным тягуном по полу. День прошел. Бесконечно долгий, страшный, наполненный ожиданием неизбежности. Говорят, ожидание казни хуже самой казни. Возможно.       Возможно, нет.       Ник облизнул разбитую губу. До одури хотелось пить. Задержав дыхание, перевернулся на бок. Каждая клетка его тела пульсировала болью. Ноющей. Ломящей. Взрывающейся петардами. Господи. С усилием сжал пальцы в кулак, оперся на него, попытался подняться и сесть.       Господи…       Кто вы? Где я? Чего вы от меня хотите? Хорошие вопросы. Но достаточно было заглянуть в глаза напротив, чтобы понять, что ответа на них не будет. Карие, почти черные глаза смотрели на него с изучающей ненавистью. Этих глаз Ник не знал. Не узнавал. Кто же ты? Он пытался найти хоть одну зацепку. Но память молчала. Пусто.       — Пялишься на меня, пидор? — удар в лицо был неожиданным. Во рту стало солено от крови. Пальцы вцепились Нику за волосы, дернули вверх. — Вы мне, пидоры, всю жизнь искалечили! А ты на меня пялишься?       Похитителя передернуло, будто он коснулся чего-то омерзительного.       — Сука!       Удар. Ник дернулся в сторону и кулак прошел по косой, едва задев щеку. Это было ошибкой. Похититель схватил его за воротник пальто, не давая больше возможности увернуться. И ударил. Снова. Снова. Снова. Зло дыша.       — Тварь еб@чая! Такие как ты вообще рождаться не должны! — откинул от себя и пнул в живот. Выдохнув со стоном, Ник свернулся в позу эмбриона, но это только сильнее раздраконило похитителя. Сдернув Ника с проссаного продавленного матраса, он снова пнул его и, входя в раж, уже не останавливался. —  Пидорас сраный! Лезете, лезете, лезете в мою жизнь! Всё обосрали! Всё порушили к херам! Но лезете, лезете, никак не успокоитесь! Ненавижу вас! Ненавижу! Ненавижу!       В кармане голосом Кипелова заорал телефон. Уткнув тихо стонущего Иволева лицом в матрас, ответил на звонок.       — Да? — спросил, запыхаясь, пока слушал, глубоко и почти бесшумно вдохнул-выдохнул, выравнивая дыхание, смягчая голос. — Нет. Перезвоню.       Отключил телефон и… просто ушел. Со скрипом щелкнул, закрываясь, замок.       Боль огнем выжигала мысли. Ник проваливался в темноту, выкарабкивался и вновь уходил.       Господи…       Надо выбираться… надо выбираться       Расстояние метров в пять казалось бесконечным. Перевернувшись на спину поднес запястья к единственному видящему глазу. Капроновая стяжка. Шумно выдохнул. Попытался перегрызть. Не вышло. Устал.       В памяти ожил пришкольный парк и старшаки, запинывающие своего одноклассника насмерть. Если бы он вмешался тогда, закричал бы, позвонил в полицию… выжил бы тот парень? Или нет? Что, если это кара за ту, детскую, трусость? Даже если так… Всё равно, надо выбираться. *       В сумраке лестничного пролета Паша смотрел на Нестерова, чувствуя, как ревность желчью поднимается к горлу. Никита Иволев — мой человек. — за одну эту фразу руки чесались двинуть в уверенную рожу напротив. Именно этот человек жил, ел, спал с его Иволевым. Но самое поганое было то, что он, наконец, понял, кого выбрал Никита — того парня, что стоял с ним на отметке при забеге, ещё в универе. Не то, чтобы Некрасов запомнил его отчетливо, скорее только взгляд, проникающе-сканирующий. Именно так парень смотрел на него тогда, много лет назад. Именно так он смотрел на него сейчас.       Нестеров вынул из кармана пачку сигарет, открыл форточку и закурил.       — Будешь? — предложил, но Паша отказался, выжидательно разглядывая молчаливо затягивающегося соперника. На языке вертелось многое, но начинать первым было нелепо, какие-то детские разборки. Это даже хорошо, что Нестеров пришел к нему сам. Давно пора расставить все точки на ё: чтобы ни случилось и сколько бы не прошло времени — Никита — его человек. В душе зрела уверенность, рано или поздно Ник простит. Не мог не простить. Он сделает всё, чтобы приблизить этот момент. И раз мент пришел к нему первым, значит, занервничал. А раз занервничал, значит, не все спокойно в Датском королевстве. И значит…       — Дай мне свой телефон, — Саша протянул руку, подтверждая требование.       От такой борзости Некрасов опешил и вдруг усмехнулся:       — Что, макушка чешется? Думаешь, рога лезут? Нику не доверяешь? Знаешь, если доверия нет, лучше отпустить.       — Никиту похитили, — проигнорировал издевку Нестеров. Выпустил дым из лёгких и развернулся к Некрасову так, чтобы перегородить проход к квартире. — По словам свидетелей, ты его преследовал. Или добровольно показываешь свой мобильник или едем в отделение и я допрашиваю тебя по форме.       В голове зашумело. Павел слушал Нестерова и не как не мог понять, что за ересь тот несет.       — Как в отделение? За что? — истерично ахнули сзади.       Нестеров обернулся и нахмурился, увидев женщину.       — Давай на улице перекурим, — негромко предложил Некрасов и направился к жене, вынуждая ее вернуться в квартиру.       Снега намело за вечер столько, что на парковке вместо машин виднелись лишь сугробы, и только на Ладе Приоре таял на капоте падающий снег. Нестеров зажал зубами сигарету и взял протянутый Павлом телефон.       — Ты ведь не пошутил? — Паша сжал-разжал кулаки, не зная как себя вести. В голове роились сотни вопросов, внося хаос и умирая на языке. — Ты же мент, да? — нахлынула внезапная злость. — Как ты это допустил? Или это из-за тебя, из-за твоей работы?       Нестеров поднял на него тяжелый красноречивый взгляд и вернулся к переписке. Около двух десятков исходящих, в основном неотвеченных, несколько смс и сообщений WhatsApp. Ничего полезного. «Ответь. Прости. Ты мой. Не отпущу. Родной. Люблю. Не могу без тебя. Прости.» Говорят, ревность подобна токсичным отходам, глубоко отравляет сознание, не оставляя разуму ни единого шанса. Разъедает, разрушает. И человек в своём воспаленном аду видит то, чего нет, истекая обидами, гневом, подозрениями, как рана гноем. Но… Саша затянулся и выпустил дым в сторону.       — Ну ты и дурак, — вернул телефон и пошел к машине. Стало понятно, почему Ник ничего ему не рассказывал. Оно просто того не стоило.       — Я хочу помочь, — Паша догнал Нестерова в два шага и схватил за плечо. Нестеров машинально перехватил его руку и вывернул так, что Некрасов болезненно шикнул.       — Эй! — громко окрикнули сзади. — Что происходит?       Отпустив Пашу, Нестеров чуть оттолкнул его в сторону и сел в машину.       — Серег, Серега, успокойся, — Паша перехватил друга, грозящего броситься вслед за уезжающей Приорой. — Он из полиции. По делу. А ты… — только сейчас сообразил, — что здесь делаешь?       — Из полиции? — внезапно остывая, переспросил Азаматов и запоздало ответил: — Маша позвонила. Ревет. Говорит, ты ее бросить собрался.       — Да блииин, — беспомощно выдохнул и окинул обеспокоенным взглядом пустой двор. Всё, чего он сейчас хотел — это сиюминутно оказаться в той гребаной Приоре, что скрылась за углом соседнего дома. *       Желтоглазый фонарь, единственный на весь двор, высветил свернувшую к Следственному комитету с главной улицы Приору, припарковавшуюся с черным Логаном судмеда. Откинувшись на сиденье, Саша смотрел, как выхваченные из тьмы, в одном им понятном танце вихрятся снежинки. В домах редкой шахматкой горели окна. Кому-то не спится. Надо выпить кофе и еще раз перечитать показания свидетелей. И хотя он до запятой уже знал кем и что написано, шанс на то, что он что-то упустил оставался. А еще это пацан — Саматов… Партизан доморощенный. Было столько способов помочь сестре, а он убийство выбрал. Нестеров разочарованно цыкнул и заметил боковым зрением движение.       — Не спится, Петр Иванович? — слегка удивленно улыбнулся Саша, когда Ершиков на стук в окно открыл дверь и протянул для приветствия руку.       — Не спится, Нестеров, не спится. А ты чего в такое время по улицам шастаешь? Со злом борешься всё? — по-доброму усмехнулся судмед.       — Типтого, — неопределённо ответил Нестеров. Ершиков с пониманием качнул головой. — А если серьезно, сердце прихватило? — то, что у бойкого и язвительного судмедэксперта пошаливает «мотор» уже все давно догадались. Но говорить об этом было не принято.       — Типтого, — передразнил Нестерова Петр Иванович и трескуче, невесело засмеялся. — Сегодня десять лет как моя Людочка меня оставила. Вроде надо домой, а не едется. А, поехали ко мне, капитан. Людочку помянем и работу твою обсудим.       От такого предложения отказаться было сложно. Да и не хотелось.       От душного тепла снег на воротнике дубленки проседал, превращаясь в капельки.       — Не стряхивай на пол, дай сюда, — забрал у Саши шапку и дубленку Ершиков и скрылся в ванной, откуда послышались хлопки.       В двухкомнатной хрущевке судмеда оказалось чисто и тихо. Повсюду: на тумбочке, уголке большого зеркала в коридоре, в нишах мебельной стенки, белели шишки и снежинки вязаных салфеток. Нестеров с улыбкой коснулся одной из них, вспоминая свою бабушку.       — Это Люда вязала. Она такое любила, — буднично, без тени скорби или тоски пояснил Петр Иванович. — Ты вообще ел сегодня, капитан?       Нестеров открыл… и закрыл рот. О еде он даже не вспомнил. Какая может быть еда, когда…       — Понятно, — вытянул трубочкой сухие губы судмед. — Водки нет, поэтому будем пить смородиновую, весьма полезную, настойку. Или кедровую?       — И того, и другого. И можно без хлеба, — вспомнил Винни-Пуха Нестеров, скользя взглядом по комнате, пока Ершиков гремел чайником на маленькой кухне. Навеки замерший уют. Будто внутри солнечного янтаря.       — Сами делали? — сладким огнем обожгло и согрело горло, оставив во рту сильный аромат черной смородины.       — Стал бы я тебя чужим угощать, — и заново наполнил наливкой стопки им обоим. — Да ты не только пей, капитан, но и закусывай.       На маленьком кухонном столике будто скатерть-самобранку раскинули. Вареная картошка, пучок зеленого лука, ломти копченого сала и черного хлеба, несколько кусков шашлыка.       — Это, конечно, не я расстарался, а узбеки через два дома. И плов у них был хорош, но его я съел вчера. Не обессудь. Так что как говорится «чем богаты — тем и рады».       Вилку Ершиков не дал, выложил салфетки на стол и первым подал пример есть руками. Обычно немногословный судмед говорил, говорил и, казалось, не мог наговориться. Рассказывал про свою советскую юность, про то, как однажды его, первокурсника, в профкоме попросили передать телеграмму о межвузовском слете третьекурснице Людмиле Зотовой, про то как зашел в аудиторию, увидел ее будто угли черные глаза с пляшущими от смеха искорками, и пропал.       — Расписались мы сразу после ее выпуска. Ох, Нестеров, как же я боялся, что Люду у меня уведут. Парни с третьего курса ого-го какие были. И на Байкал ходили с палатками и на картошку в колхоз гурьбой. Ну и я за Людой хвостом, и на Байкал и на картошку, — Ершиков рассмеялся над собой. — Только когда окольцевал — успокоился.       — А дети… — начал было Саша и прикусил язык. Наливка, чтоб её. Все знали, что судмед бездетен.       — А нету, — развел руками Ершиков. — Не всем, видимо, положено иметь полную хату ребятни. Нам вот с Людой не досталось. Теща у меня мировая была, но все хотела внуков понянчить, а их все нет и нет. Отправила, значит, нас по врачам выяснять, кто виноват и что делать. И выяснилось, что из нас двоих бездетен не я. Такие дела, — вздохнул и снова наполнил рюмки. — Давай-давай, капитан. За Людочку, — штоф уверенно пустел, в зеленом стекле отблескивал свет лампочки. — Вот тогда-то я испугался не на шутку. Люда знаешь, какая была? Вот узнала бы, что детей у нас нет из-за нее, собрала бы чемодан и ушла. Я тогда только с крыльца спустился, развернулся и ну обратно. И скажу тебе, голубчик, взятку давать также страшно, как брать.       — Так вот где корень вашей неподкупности, Петр Иванович, — по-доброму усмехнулся Нестеров. — А вы мне о чести и долге…       — Ну куда мы без них, Нестеров? — похлопал Сашу по плечу.       — Сработало, значит. Почему?       — Потому что, Нестеров, деторождение заложено в женщине природой, и моя женщина не должна была чувствовать себя ущербной. А дети, — Ершиков погрузился в себя. Нестеров не мешал, ему и самому хотелось услышать ответ судмеда, словно он мог разрешить его внутренние тревоги. Ершиков поднял на Сашу блеклые от возраста глаза и неопределенно качнул головой. — Иметь нелюбимых детей от нелюбимой женщины и прожить с ней единственную жизнь ради того, чтобы твое ДНК продолжило шагать по планете, когда сам ты уже сгниешь, — это, по моему мнению, разновидность танатофобии, мазохизм по отношению к себе, садизм по отношению к ней и эгоизм по отношению к детям. А вот прожить жизнь с любимым человеком — это великий дар и повезёт не каждому. Мне повезло. Так то. А теперь давай-ка о твоем деле, пока не напились окончательно.       Слушал Ершиков внимательно и так же внимательно просмотрел запись с похищением, даже отставил было в сторону штоф, но передумал и снова наполнил рюмки.       — Понимаешь, Петр Иваныч, я будто не вижу чего-то важного, главного. Вроде пазла, нет частичек и ничего не складывается. Есть Самохин, есть почтовое извещение…       — Проверяли? — с азартом перебил Ершиков и под осуждающим взглядом Нестерова умолк.       — Первым делом. Ничего там не было. Никаких писем, посылок. Никаких почтовых отправлений, в общем. У меня даже была версия, что Самохин не на почту шел, но тогда получался оксюморон какой-то.       — Думай, капитан, — похожий на старый сучок палец ткнул в исписанный лист. — Что если наш голубчик действительно шел не на почту, а… например, на встречу.       — Так он и встретился, — усмехнулся Саша, но судмед лишь недовольно вытянул трубочкой сухие губы.       — Не с убийцей, Нестеров, не с убийцей. Если у него была назначена встреча с кем-то еще, кто не пришел.       — Мы проверили детализацию звонков Самохина, его жены Марины Саматовой и ее брата Андрея Саматова — убийцы Самохина. Нет там ничего.       — Но он мог звонить с телефона друга… Ну, что ты смотришь на меня, капитан, как на полоумного. Даже если Самохин простой как три рубля, хотя меня терзают смутные сомнения на этот счет, то возможно его визави был не так прост. И это точно не тот мальчишка, что вы задержали. Я по-прежнему настаиваю, что убийство было отчасти спонтанным. Не так… У убийцы не было времени всё продумать и подготовить, поэтому смею предположить, что за юным Саматовым стоит некто… твой потерянный пазл. И он же связан с похищением. Но, признаться, если это он засветился на видео, я буду разочарован. Мне он представляется кем-то вроде Мориарти. А еще… сherchez la femme, Нестеров, — с характерным французским акцентом резюмировал Ершиков, подняв вверх указательный палец. — Cherchez la femme.       Остапа-то несет. Нестеров окинул судмеда, выходящего в коридор, плывущим от наливки взглядом и покачал головой. Какой ля фам, какой Мориарти? На листке сделал пару пометок касательно Саматова.       Когда Петр Иванович вернулся на кухню, Нестеров уже спал, прислонившись к стене. В расслабленных пальцах балансировала ручка, того и гляди упадет.       — Саша-Саша, — вздохнул Ершиков, забрал ручку и коснулся плеча Нестерова, — давай-ка перебирайся на диван, там удобнее. Да и утро вечера мудренее, говорят.       Слушая слегка тревожное дыхание капитана, Ершиков и сам вздохнул, глубоко. Тоска понемногу отпускала. Кошку что-ли завести?       Утро ознаменовалось запахом омлета и сосисок. Нестеров открыл глаза и уставился на полистироловый в мелкий белый цветочек потолок, запоздало соображая где он и что он.       — Доброе утро, Петр Иванович, — заглянул на кухню. Судмед над чем-то сосредоточенно колдовал у плиты.       — Так, Нестеров, ночь любви закончилась, наступила суровая действительность. Пулей в душ, всё что нужно — на стиралке, затем за стол и выметайся искать серого кардинала.       — Так все же Мориарти или Мазарини? — уточнил, разворачиваясь в сторону ванной комнаты.       — Уйдешь голодным, умник, — донеслось негромкое во след.       Старые тополя серыми исполинами охраняли въезд во двор. Дворники скользили по стеклу туда-обратно, сметая снежный пух с лобового.       — Да вот он, — мотнул Коромыслов головой в сторону мужиков, курящих у первого подъезда. — В синей куртке.       Вопреки ожиданиям единственный друг Самохина — Мельников Арсений, низенький поджарый мужичок средних лет с неприметной внешностью — встретил их спокойно. Нестерову даже показалось, что будто ждал их. Под настороженно-вопросительными взглядами своих приятелей провел их в подъезд. Железная дверь с развороченным кодовым замком хлопнула на сквозняке.       — Если что, свисти, Сеня, — донеслось с улицы.       — Ага, — буркнул себе под нос Мельников, не оборачиваясь.       В квартиру прошли не разуваясь. На мгновение замедлив шаг, Нестеров снял шапку и расстегнул дубленку. В единственной комнате накурено, хоть топор вешай. И работает ионизатор. Из освещения — лампочка Ильича под потолком. И газеты, везде газеты. На столе, на полу, на стульях. Коромыслов потоптался на месте, осматриваясь, здесь он уже бывал, с Черницким, но в прошлый раз они говорили в коридоре, не особо результативно. Порывшись среди на удивление ровно сложенных стопок газет, Мельников достал несколько листов формата А4.       — Че так долго шел? — развернулся к Коромыслову и хмуро глянул. — Вадима уже черви жрать начали.       — Так это, — растерялся оперативник от неожиданной претензии. — У капитана вопросы появились.       И ошарашенно понял, что оправдывается. А Мельников уже цепким взглядом своих глубоко посаженных карих глаз сканировал Нестерова.       — Ты что ли Саматова закрыл? — в голосе проскользнула благодарность и… уважение что ли. А Нестерову пришло в голову, не слишком ли быстро новость стала широко известна. Будто поняв его мысли, Мельников усмехнулся и протянул следователю листы. — Бодягу разводить не будем. Что там надо подписать, давай, я подпишу.       Пока Коромыслов вносил в протокол опроса показания, Нестеров молча изучал детализацию звонков. За несколько дней до убийства с номера Мельникова было совершено несколько десятков исходящих звонков на один и тот же номер, причем некоторые длились по несколько минут, значит разговаривали, спорили или обсуждали. Не просто бросали трубку. Но самое важное было на последнем листе — полные данные на владельца номера, к которому с настойчивостью дятла долбился убитый Самохин. Нестеров еще раз сверил цифры номеров и поднял взгляд на Мельникова, а тот будто только и ждал этого.       — Эта морда подбила Андрюху на мокруху. — Спокойное лицо бывшего вора исказила злая гримаса. — Знаешь, капитан, хоть они с Маринкой и жили ху@во, но Вадик был человеком. Он меня из такого дерьма в тюрьме вытаскивал, мазу держал, что я ему до конца жизни теперь должен.       — Ты так уверен, что именно он стоит за Саматовым?       — Мое дело — тебе его сбагрить, а твое, начальник, эту помойку разрыть, — Мельников пробежался глазами по протоколу и уверенно подмахнул. — Гад поди думал, что мы лохи, а мы не лохи. И вот еще, — жестом показал Нестерову ждать и зарылся с головой в платяной шкаф. — А вот оно.       В протянутом старом конверте оказалось фото неуверенно улыбающейся молоденькой девушки на фоне строящегося коттеджа. Нестеров перевернул фото, на обороте значилось несколько цифр. На почтовом извещении, найденном у Самохина такие же были прописаны в поле номера.       — Что это? — скорее машинально, чем в надежде получить ответ, спросил он у Мельникова.       — Номер почтовой ячейки. Недели за две до… — нахмурился, подбирая слова, — до убийства принес мне фото этой крали, напился и сказал «одно дело липонуть и совсем другое — вальнуть. Хорошо, дармовик в этом не замешан.» Велел фото сохранить и никому о нем не трындеть.       — Что за дармовик? — тут же ухватился Нестеров.       — Чего не знаю, того не знаю, — дернул будто в тике плечом. — Но то, что эта морда при делах — точно. Вадим на него серьезное зло держал.       — Что ж ты раньше-то молчал? — цыкнул языком Коромыслов. — Мы ведь приходили к тебе, сразу.       — Ты меня за кого держишь? За ботало? Трепаться не разобравшись — не в моей привычке.       — Ну, а когда разобрался, чего не пришел? — прищурился Коромыслов, не справляясь с зарождающимся раздражением.       — Вас ждал, чтоб не разминуться, — беззлобно огрызнулся Мельников. — И вообще у меня на барбосов аллергия.       — Сколько за пробив номера заплатил? — прекращая ненужную перепалку, Нестеров вынул кошелек из кармана, но Мельников лишь ухмыльнулся на это.       — Побереги бабки, капитан. Засади говнюка и будем в расчете. Пусть пацан не один срок мотает.       — А на Саматова, выходит, не держишь зла? Это ведь он друга твоего убил, — взгляд Нестерова застыл на Мельникове, но тот снова усмехнулся.       — Будь Маринка моей сестрой, я, может, Самохину бы еще раньше втерерил, а может и завалил. Андрюху не оправдываю, не думай. Но он свое всё одно получит, ты его не выпустишь, про тебя уже наслышан. И про Маринку. Ты ее не трогай, капитан, если можешь. Баба-дура. У нее малой, он в детдом пойдет. Я вот из детдома, и что хорошего там видел? Ничего… И выходит, что все прилипнут, а вот этот — угрем уйдет? Не-а.       — Будь на связи, — фото, вместе с детализацией звонков, исчезло в черной кожаной папке. Нестеров протянул руку Мельникову. — Спасибо. Чисто по-человечески, спасибо, Арсений.       Бывший вор помедлил мгновение, коснулся дрогнувшей рукой седого виска и крепко сжал ладонь следователя.       «Володь, я тебе скинул адресок, отправь по нему Николай Николаича. Докладывать о любых передвижениях.» — брякнул голосовым сообщением телефон. Черницкий оторвался от изучения документов, ручкой развернул его к себе и прослушал. Следом упало фото симпатичной девушки, даже слишком симпатичной, медово-сладкой, что ли.       «Проверь, засветилась ли она в наших базах.»       — На почту? — Коромыслов завел мотор и взглянул на капитана.       — Верно, Сань, давай сразу туда.       — Александр Васильевич, мы с Синицей на обед на час раньше уедем. Леха попросил помочь Лере, у них на участке переезд затеяли, а машин и руки не дали.       — Добро, — кивнул Нестеров и откинулся на подголовник.       За окном мелькали серо-белые улицы заснеженного города. Наверно, в лучах рассвета они должны были празднично искрится. Но Коромыслову они виделись серыми, даже грязно-розовыми. Мельком взглянул на Нестерова, тот апатично смотрел вперед, куда-то сквозь машины, и только шевелящиеся желваки выдавали бурный мыслительный процесс кипящий сейчас в его голове.       В почтовом отделении оказалось тесно. Витрины с игрушками, кремами, канцелярией, макаронами занимали почти все помещение, а сверху вишенкой на торте лежали подушки и коробка с мультиваркой. Коромыслов, а рот разинул от удивления. Это ж сколько лет он на почте-то не был. Поверх высокой стойки торчал нелепый хвостик из мышино-серых волос.       — Добрый день, — оттуда же, из-за стойки раздалось звонкое приветствие.       Нестеров вынул из кармана корочки и сказал включить видеозапись на телефоне. А дальше… Дальше ярко вспыхнул ранее приглушенный в целях экономии свет, ахи-охи, огромные глаза, «да-да, конечно», «а что случилось-то?», «вот здесь они у нас», «вот эта»… Коромыслов смотрел на капитана с неосознанной завистью, невольно сравнивая себя с ним и стараясь зафиксировать в памяти каждое слово, каждое действие, каждую его реакцию. Вроде всё изучено, понятно, но это… как там… мастер-класс. Саня шмыгнул носом и зашел с другой стороны, чтобы зафиксировать содержимое ячейки: пачку фотографий, файл, плотно набитый документами и мелко исписанный блокнот. *       Тускло поблескивая в лучах полуденного зимнего солнца ртутной каплей, мазда плавно примяла напорошивший на парковке снег. Мягко урчащий двигатель умолк. Аня окинула взглядом здание (теперь уже бывшее) мирового суда и скептически сжала губы. Только в России могут затеять массовый переезд судей сразу с нескольких участков и дать на всех один уазик «Буханку». Красавцы. Еще офигеннее, когда твоя близкая подруга у одного такого судьи работает помощником.       — Здесь? — уточнила у Леры, в принципе навигатор весьма уверенно заявлял, что они достигли пункта назначения, но жизненный опыт подсказывал, что лучше переспросить.       В это время в слегка тонированное окошко уверенно постучали, Аня опустила стекло и, вскинув бровь, вопросительно взглянула на эдакую рожу а-ля гопник. Анна даже на мгновение решила, что это актер из массовки «Реальных пацанов».       — Привет, девчонки, — довольно улыбнулась физиономия, позади которой маячила еще одна аналогичная.       — Ну, привет, мальчишки, — усмехнулась в ответ и отрицательно качнула указательным пальцем в сторону Леры, прося ее не паниковать.       — Может поедем-покатаемся по городу, мы вам, красотулям, места разные интересные покажем.       — Может, в другой раз, — подняв стекло, Аня вышла из машины, но парень не дал ей пройти, загородил путь. — Ты не понял, мальчик? Красотулям некогда.       — Вау, и чо мы такие дерзкие. Че нос задрала? Чо на тачку насосала и гордишься?       Аня насмешливым взглядом окинула его старенькую Daewoo Nexia.       — А ты, как я смотрю, не смог.        Сзади Лера издала странный квакающий звук, но никто не обратил на нее внимания.       — Че ты сказала, ш…       Последнее слово заглушил громкий резкий свист.       — Слышь, пацаны, че на девчонок наезжаем? Может между собой перетрем?       В этот момент широко улыбающейся Ане Коромыслов напомнил быка.       Несостоявшиеся ухажеры неуверенно переглянулись, подняли раскрытые ладони вверх и отступили. Саня довольно шмыгнул носом и вздрогнул, когда над ухом раздался хлопок. Обернулся — перед глазами маячили красные кожаные корочки служебного удостоверения и сияющая физиономия Синицына, а позади него еще ржущая — Кравцова.       — Да ну вас, — оттолкнул Тёму от себя и посмотрел на девушек. — Чего, откуда и куда таскать надо? Командуйте.       Юркнув на мгновение в объятия мужа, Лера выпятила подбородок в сторону железной двери под серым козырьком. Леша развернул Леру к себе и чмокнул в губы, под громкое шмыганье и смешок Коромыслова.       Пока девушки бойко упаковывали оставшиеся документы и канцелярию по коробкам, Тема с Саней перетаскивали упакованное в машину, а Леша разбирал мебель. Торопился, поскольку Вера Семеновна, мировая судья, не смогла договориться с Управлением на большее, чем перевезти мебель и документы в два заезда. Оно и понятно, передислоцируй-ка в раз пять участков. Только по сопению угадывался уровень возмущения Кравцова.       — А это куда? — Саня помог другу отставить столешницу к стене и указал на внушительную кипу бумаг, поверх которой, будто вишенкой на торте лежал потертый строительный каталог с яркой закладкой.       Вера Семеновна, подобно советскому регулировщику уверенно руководившая Артемом и девушками, обернулась. Поблескивающий сосредоточенными искорками взгляд слегка погас, а морщинок вокруг глаз резко увеличилось.       — Это макулатура, ее на утилизацию, вон та часть — для архива. Ее заберут отдельно, а журнал… отдайте мне, пожалуйста.       — О, — выглянул из-под стола Леша. — Вы интересуетесь частной застройкой? Если еще не определились, могу посоветовать отличный район для коттеджа. У меня там друзья живут. Но с застройщиками будьте бдительны. Хотя кому я говорю.       Широко улыбнулся, протянул руку к журналу и раскрыл его по закладке. Во весь лист оказался проект частного коттеджа на семью из четырех человек, с гаражом и небольшим садом. Вот только это оказался не профессиональный журнал, а сборник лучших проектов студентов Архитектурной академии. Коромыслов, движимый самым обычным любопытством взглянул на рисунок и нахмурился. Было в нем что-то знакомое.       — Минуту, — вскинул он палец, когда Вера Семеновна протянула к нему руку, вынул телефон и сделал пару снимков и переслал их Нестерову. — Мне придется забрать его. Прошу прощения, — но в голосе вины не было, скорее дежурная вежливая фраза.       — Это моего племянника. Десять лет назад он расследовал убийство девушки. Убийцу нашли, но Валера никак не мог успокоиться, всё искал соучастников. В итоге дело передали другому следователю, убийцу посадили. А потом племянника не стало. О, не подумайте ничего такого, — Вера Семеновна отмахнулась, когда увидела вытянувшее лицо оперативника. — Он купался с друзьями в городском пруду и подхватил в воде вирусный менингит. А сборник храню в память о Валере. Рука не поднимается выкинуть. Может, и к лучшему, если его заберете. Мертвых надо отпускать.       Почувствовав себя неуютно, Алексей вернулся к разбору мебели. Мысли переключились на последний разговор Никиты с Шиловским. Вспомнилось, как тот отряхивал снег с пальто Иволева. О чем они тогда говорили?       Отвертка соскользнула и больно шоркнула по пальцам. Лять.       — Аня, — Коромыслов перехватил идущую за очередной коробкой девушку. — Ты же архитектор, ты его знаешь?       Ткнул пальцем в имя студента, чей проект был отмечен погибшим следаком и почувствовал себя полным идиотом под ее взглядом. Ну да, студентов сотни тысяч. Но сдержав эмоции, девушка бегло прочитала информацию, сфотографировала и кому-то отправила.       — Я, разумеется, не знаю. Но, возможно, знаю, кто знает. Тебе как срочно?       — Сейчас, — не задумываясь, ответил, на что получил многозначительных хмык и многобещающее «жди».       — Уехал, — неожиданно засобирался Коромыслов. — Тёма, закинь меня. Мне срочно.       — Лешка, вся надежда на тебя! — махнул Синицын на прощание и виновато развел руки в ответ на вопросительно-возмущенный взгляд Ани.       — Офигеть, помощники, — сквозь зубы цыкнул Кравцов, прижимая пораненный палец к губам.       Виктория Николаевна Никифорова.       Нестеров приподнял фото совсем молоденькой девушки с большими карими глазами. Задушена сразу после насильственного полового акта. Тело найдено в лесу, со следами повторного изнасилования уже после наступления смерти. Убийца Виталий Витальевич Витлицкий. Найден повешенным в собственной камере на второй год заключения. Предположительно самоубийство. Удобно. Саша медленно поскреб бровь. Приложил фото, переданное Мельниковым, и снимок Коромыслова. Рядом лежали документы и фотографии, найденные в почтовой ячейке.       Вот оно, значит, как… Ты сюда копнул, Ник?       — Володя, — думая, что вошел Черницкий, обернулся Нестеров к двери. — А, Саша. Надо выяснить, кто этот студент. Собирайся, поехали в Архитектурный.       Коромыслов молча выложил перед капитаном свой телефон с сообщением от Ани.