Русские сезоны

      Шёл 1805 год. Ферид тогда обитал в одном из поместий в Центральной Европе, но в один прекрасный день почувствовал каким-то местом — вероятно, головным мозгом, но здесь Кроули не был уверен — надвигающуюся войну и, спешно собравшись, уехал в Российскую империю, логично рассудив, что в местном высшем свете будет веселее, чем в одном из германских вампирских поселений.       Впрочем, собирался Ферид настолько спешно, что не счёл нужным выучить бывший в ходу у русской аристократии французский язык, не то полагая обойтись знаниями старофранцузского, не то рассчитывая повергнуть в крайней степени удивление петербургский свет и утомить Кроули. Юсфорд до сих пор не мог с уверенностью сказать, который из вариантов стоило бы считать наименее логичным и, следовательно, наиболее вероятным.       Июльский Петербург встретил их низким северным небом, влажным воздухом и косыми взглядами — впрочем, последнее касалось преимущественно Кроули. Даже светским петербуржцам, выросшим в огромном серпентарии, именуемом высшим обществом, сложно было намётанным взглядом определить к какому сорту людей — и, что важнее, к какой категории общества — относится двухметровый рыжеволосый гигант, удивительно хорошо одетый для слуги и удивительно… внушительный для аристократа.       Дворяне к XIX веку представляли собой зрелище не особенно впечатляющее: умеренно высокие, стройные, непременно изящные, с гибким станом и небольшими ладонями, не привыкшими держать ничего тяжелее шпаги, даже на территории России уже более полувека звавшейся «заступницей дворянина». И никакого старого-доброго двуручного меча, сослужившего славную службу предкам современных европейских дворянских родов, чьи имена золотом выписаны на родословных древах. А ведь один двуручник мог решить почти любую дуэль.       А если к пресловутому двуручнику прилагался некто вроде Кроули, то тут даже пистолет у противника становился бесполезен.       Ферид же представлял собой тот самый нестареющий образ аристократа, настороженно принимаемый в Средние века и восторженно — в Новое время. Посему очевидно, что свет безошибочно определил в нём своего. Потом уже кто-то вспомнил, что видел его в Австрии, немецких княжествах, Лондоне — да где угодно. И на одном из приёмов в не очень большом и не в пример размерам влиятельном салоне фрейлины Её Величества вдовствующей императрицы, госпожи Анны Павловны Шерер, Ферид был представлен как потомок старинного венгерского дворянского рода. Кроули не представили, да он и не стремился к этому — его целью изначально было слиться с декором гостиной.       Именно за этим делом он свёл своё первое знакомство в России. Знакомец был невысок ростом, а на его лице словно навечно застыла маска язвительной иронии. Мало-помалу они завели разговор — увлекательный, затягивающий, но совершенно ненужный в салоне и неугодный хозяйке. Впрочем, она была слишком занята организацией кружков, чтобы обратить на это внимание. А мужчины были слишком заняты беседой, чтобы вспомнить, что они друг другу не представлены.       Продолжалось это, впрочем, недолго, но прервалось вовсе не под влиянием вездесущей Анны Павловны. Просто Фериду кто-то что-то сказал — Кроули со своей позиции и не расслышал, что именно. Но вот чересчур задумчивый взгляд уловил моментально: слишком уж тот резко контрастировал с обычным выражением лица Батори, таким оригинальным способом обнаруживающего практически любое нестандартное для себя эмоциональное состояние.       Впрочем, ничего нового: Ферид экспериментирует, Ферида едва не настигают последствия, а Кроули опять бегать. Прямо как тогда, в XIII веке.       Когда и при каких обстоятельствах Кроули обучился искусству синхронного перевода, не знал никто, даже он сам. Но реплику Ферида с латыни на французский он перевёл очень быстро и не без виртуозности. А тому оставалось только смотреть, какой фурор это выступление произвело на общество. После этого Кроули, разумеется, получил представление как очень давний друг Ферида, с которым они познакомились в студенческие годы (ага) в одном из старинных университетов в Англии (конечно). Всё это Ферид произнёс весомо, неторопливо и на внезапно хорошем французском — очевидно, репетировал. После этого за вечер он выдал несколько корявых французских фраз, при первой же возможности переходя на английский или латынь. С равным успехом он мог бы перейти и на венгерский, но этот язык вполне мог оказывать на петербуржское дворянство тот же эффект, что приписывается обряду экзорцизма относительно демонов.       Через неделю Ферид уже неплохо знал французский, а Кроули выучил цвет российского дворянства по именам и лицам — вполне достаточно, чтобы не видеть их до самого конца своей вечной жизни. Пару раз участвовал в обсуждении, единожды сам стал одним из центров того, что салоны именовали «кружками», привык к неловким и неуместным шуткам старшего сына одного влиятельного сановника, которого даже его отец воспринимал не иначе как l’imbécile*, впрочем, не находя нужным смеяться над этими самыми шутками.       Но так или иначе, значительную часть светских вечеров Юсфорд проводил в обществе пресловутого петербуржского знакомца. Тот оказался князем, поневоле бывающим в обществе: то под воздействием уговоров своей молодой супруги, не бросающей светскую жизнь, даже находясь в ожидании ребёнка, то ради попыток помочь другу в это самое общество интегрироваться. Ни одно из начинаний не было особенно успешным, поэтому князь часто сидел где-то в углу и вставлял свои замечания в общую беседу лишь тогда, когда имел сказать нечто достаточно едкое. Впрочем, это было для всех в порядке вещей, не то потому что князь в скором времени отправлялся в штаб адъютантом Кутузова (предчувствие не обмануло Ферида, и по Европе волной шли наполеоновские войны), не то потому что свет действительно был огромным террариумом, где плевки ядом друг в друга представлялись не удивительным, а вполне закономерным явлением.       Вероятно, второе, потому что Ферида светские рауты безумно забавляли. С молодым князем он тоже сошёлся и иногда составлял им с Кроули компанию в разговорах, когда ему надоедало эпатировать общество.       Звучит, конечно, забавно, почти как оксюморон, но такое случалось, причём было почти ежевечерним событием. По крайней мере, в салонах.       На балах, конечно, было веселее. Кроули был там однажды — и потом практически сутки проспал в гробу из-за сенсорной перегрузки, а посему о реакции Ферида на бал судить не мог.       Сам бал был триумфом света и звука, вроде как, поражавшим воображение — и органы чувств — даже у простых смертных. Здесь тоже были актуальные политические диспуты, последние светские сплетни и каламбуры тупее лезвия меча после четырёх лет крестового похода, но все они являлись побочными развлечениями. Главным же действом сего мероприятия, разумеется, были танцы.       Танцевать Кроули умел достаточно неплохо (и не так важно, когда, при каких обстоятельствах и каким образом Ферид научил его этому), но не особенно любил. Впрочем, дело было не только и не столько в самих танцах — к величайшему сожалению Юсфорда. Девушки. Конечно, он привык, что при его входе куда-то все взгляды непременно притягивались к нему по меньшей мере на мгновение, но то было другое. Взор крайнего изумления не шёл ни в какое сравнение со взорами групп незамужних дев, надеющихся встретить свою судьбу — причём чем богаче и красивее будет потенциальный избранник (читай: жертва), тем лучше. Кроули уже знал, что о его семейном положении и состоянии были в той или иной степени осведомлены многие, — он даже догадывался, кто за этим стоял. И этот некто сидел у стены зала, потягивал что-то красное из бокала (может быть, конечно, и местное вино, но вполне вероятно, что принесённую с собой кровь; о том, как он это провернул, спрашивать было пустой затеей, да и Кроули было совсем не до этого) и улыбался своим любимейшим образом: благостно и так широко, что, казалось, ещё немного — и его лицо действительно треснет.       И тут до Кроули начало доходить, что Ферид пришёл на бал вовсе не для того, чтобы посмотреть на мероприятие. Но с этим уже поздно было что-то делать.       Говорят, в Москве со всем этим было ещё хуже. Там чуть ли не со времени прибытия на молодых холостых состоятельных мужчин смотрели не иначе как на законную добычу той или иной девушки. В этом плане вторая столица России первой половины XIX века очень напоминала типичную английскую провинцию того же периода, и это было достаточно забавно кому угодно ровно до той поры, пока не касалось его лично.       Вот поэтому Ферид и развлекался, удобно устроившись в бальной зале.       Уже в карете он поделился соображениями о том, не нарядиться ли ему на следующий бал в женское платье, на что Кроули ответил, что ему абсолютно безразлично, так как на подобного рода мероприятия он больше не собирался. С того момента до самого входа в дом Ферид не проронил ни звука, да и по возвращении домой был немногословен, только пожелав Кроули спокойной ночи.       Это было последнее появление Юсфорда в свете, хотя в Российской империи им пришлось провести ещё с пару лет. Ферид время от времени появлялся в салонах, переписывался с князем, даже встретился с ним по возвращении того из штаба после подписания Тильзитского мира в 1807 году. С тех пор за Батори закрепилась довольно странная привычка иногда вглядываться в небо. Но в обществе ему наскучило, он всё реже приходил на светские рауты и всё больше улаживал какие-то хозяйственные дела, и вскоре всё было готово к переезду куда-то в Великобританию. А огромный пышный особняк в Санкт-Петербурге остался за Феридом. Люди коллекционировали разные вещи в память о своих путешествиях, Батори же оставлял по всему свету дворцы, замки, поместья и усадьбы. И на его финансовом состоянии это непостижимейшим образом вовсе не отражалось.