Русские сезоны

      — Ферид, зачем нам опять в этот театр? — не то чтобы Кроули хоть на что-то рассчитывал, задавая этот вопрос. А хотя бы даже и на ответ.       — Зачем?.. — протянул Ферид, полвечера как не отходящий от зеркала, этой абсолютно бесполезной части интерьера особняка — по крайней мере, по мнению Кроули. Ферид ведь был неотразим. Буквально. Даже дети знают, что вампиры не отражаются в зеркалах, хотя на практике работает это, конечно, сложнее, чем то, о чём говорится в страшилках. Но там и про серебро с распятиями говорится, так что от них хотеть? — А затем, что у русских существует прекрасная традиция надевать в театр лучшее из того, что есть в гардеробе, а это единственный шанс выйти хоть куда-то в этом костюме, не покидая пределы очерченного лордом Гиллесом и Московской кольцевой автодорогой пространства. Кто бы мог подумать, что третий Рим защитит от вампиров оградительный круг?.. — и Ферид с улыбкой присвистнул.       И впору было бы сказать, что для большинства российских семей гардероб сводился к большому шкафу два метра высотой и примерно столько же длиной, где хранилось всё от пропахших нафталином серых мешковатых костюмов, сшитых ещё до распада Союза знакомой портнихой в ателье по дружбе за полцены и бутылку водки, в потерявших прозрачность полиэтиленовых чехлах и до постельного белья, давно утратившего комплектность.       Да, впору было бы сказать, потому что у Ферида даже в самых дальних и редко посещаемых поместьях примерно столько же места отводилось одним лентам для волос. Его сегодняшний костюм представлял собой едва ли не произведение искусства. В эпоху Регентства это был один из лучших костюмов Лондона — как, верно, и сейчас, только вот сейчас не с чем было сравнивать. Впрочем, если представлять порядок цен на аукционах, то даже шейный платок, над затягиванием которого идеальным узлом сейчас трудился Батори, стоил в разы дороже одежды каждого завсегдатая театра в этом городке, а костюм в целом — дороже всего унылого голубого четырёхэтажного здания театра.       Впору было бы сказать, но Кроули произнёс совсем другое:       — А у тебя есть традиция устраивать сюрпризы лорду Гиллесу?       — Он знает, что я здесь, — отозвался Ферид, даже оторвавшись на миг от критичного разглядывания затянутого на платке узла в стеклянной глади зеркала.       — А когда он знает, то его и под дулом пистолета не заставить оказаться где-то поблизости.       — Но тогда что…       — Коллеги, — ответил Ферид, пожимая плечами и отворачиваясь обратно к зеркалу. Видимо, он ждал, что Кроули задаст вопрос, но тот дипломатично промолчал, и Фериду пришлось игнорировать действительность, делая вид, что вопрос всё же был задан. Одному Фериду было известно, по какой системе он выбирал, на какие вопросы стоит ответить, но система эта не давала сбоев даже тогда, когда нужные вопросы не озвучивались. — Я составляю им задачи для предметных олимпиад по математике и физике, они упрощают эти задания и дают их детям. И иногда даже платят зарплату вовремя.       — И как это связано с театрами?       — Есть у людей такая традиция: дарить друзьям, коллегам, знакомым и товарищам что-то на дни рождения. Они сначала хотели подарить билеты в пресловутый драматический…       — Так это была не шутка?       — Разве я когда-нибудь бываю несерьёзным? — спросил Ферид и удивлённо покосился на усмехнувшегося Кроули, а потом засмеялся сам. — В итоге, они подарили это. Да, это, конечно, дёшево… — он кинул беглый презрительный взгляд на билеты по тысяче двести за штуку. — Но в любом случае лучше, чем торт с шампанским. Кто вообще выдумал подобное сочетание?..       — Местные, — пожал плечами Кроули. Ему даже не пришло в голову поинтересоваться, как Ферид, понимавший из русского с горем пополам всего несколько слов, коммуницировал с этими самыми местными.

***

      Возвращаться домой из театра пешком казалось Кроули плохой идеей. Крайне плохой идеей. И нельзя было сказать, что он сам не сделал бы так же, срезая путь от остановившегося в нескольких кварталах от дома такси до собственно дома через подворотни и переулки, но с одной оговоркой — если бы он был один. В нём было без малого два метра роста и достаточно силы, чтобы раскидать средних размеров вооружённый человеческий отряд врукопашную, и с обитателями российских переулков проблем бы не возникло.       Впрочем, уже не возникло, но об этом Фериду знать не стоило. Равно как и ходить осенней российской ночью по узким проулкам между прижимающимся друг к другу хрущёвками. Ферид сравнивал их с римскими инсулами*, и рассуждал об архитектурных решениях СССР середины прошлого века, и делал выводы о конструктивных преимуществах советских строений.       А нужно было бы делать ноги.       Ведь если здесь он выдаст фразу о том, что Кроули (да и вообще кто-либо) должен его спасти, ведь сам он нежный цветок, добром это не кончится. И не спасёт даже то, что фраза будет сказана не на русском. От русских гопников не спасёт ничто. Ничто, кроме старого доброго двуручника, но такое кардинальное решение проблемы обещало быть слишком… кровавым. Кроули не любил подобное.       Впрочем, не то чтобы ему приходилось выбирать.       Свист пронзил ночную тишь переулка — по задумке, наверное, тихий, но явно рассчитанный не на вампиров. Ферид, метров на пять отставший от Кроули за разглядыванием какой-то интересной архитектурной детали торжества функционализма** на постсоветском пространстве, обернулся на звук, и Кроули, не видя его лица, мог бы поклясться, что тот широко улыбнулся.       Из темноты нетвёрдой походкой выбрался какой-то невнятный субъект, бывший в состоянии если не опьянения, то подпития. Действительно, а иначе с чего бы ему вообще подходить к Фериду?       — Дэвушка, — заплетающимся от количества поглощённого спиртного языком вымолвил нежданный, но предвиденный гость из подворотни, и Кроули по голосу узнал Виталия, одного из приятелей-маргиналов, видимо, напившегося до состояния совершенно невменяемого, — вашей маме зять не нужен?       Это был тот редкий момент, когда лицо Ферида выражало видимое замешательство — настолько видимое, что он даже не стал испытывать внезапного собеседника венгерским.       — Разумеется, не нужен, — сурово ответил нехотя подобравшийся ближе Кроули. — Ты бы следил, что говоришь и где говоришь.       — Да, следи за базаром, — из тьмы выступил ещё один силуэт, в котором угадывался Анатолий, и этот силуэт буквально дёрнул Виталия обратно в темноту подворотни, а сам выступил в едва освещённый отблесками ещё горящих окон переулок. — Э, здорово, братан! — сказал он и протянул Кроули руку. — Это твоя? — понимающе спросил он, кивая на Ферида.       — Эм… — Кроули, в свою очередь, неуверенно покосился на спутника. — Вроде того.       — Э… — протянул Анатолий, кажется, пытаясь выдать что-то посодержательнее, но так и не смог, потому что был немногим трезвее Виталия. — Да ты заходи к нам, посидим, выпьем.       — Я не могу, — отрывисто ответил Кроули. — Я должен её проводить, — при этих словах он едва не сконфузился, вовремя сообразив, однако, что Ферид не понимает русского.       — Друзей на юбку меняешь… — досадливо-агрессивно протянул Анатолий, и в тон ему невнятным гулом загудела вся подворотня. Имя им всё ещё было легион, но легион этот в силу беспробудного пьянства, царившего в его рядах, был страшен только тем, что мог задавить живой массой.       — Я просто не могу быть уверенным, что на пути до дома ей не попадётся ещё кто-нибудь вроде Витали, — сказал Кроули, не найдя лучшего ответа.       Означенный Виталя потупил пьяный взгляд в землю, будто осознавая тяжесть совершённого им греха.       — Л-ладно… — задумчиво отозвался Анатолий, и Кроули отметил про себя, как же легко склонить на свою сторону человека в изрядном подпитии. — Бывай тогда, братан. Ты это… заходи, если чё, — с этими словами Анатолий уковылял в подворотню, сопровождаемый пьяным гулом и хмельным смрадом.       Он не увидел, как быстро унеслись из переулка, будто улетучившись, Кроули со своей «подружкой». И уж вовсе никому не бросилось в глаза, что запáх пальто у этой «подружки» был вовсе не женский.