Resurrection

Вот с того апрельского холодного утра все полетело к чертям. Пытаясь открыть ключом свою квартиру, Ростислав вдруг понял, что в доме кто-то есть. Он напрягся, сделав три коротких звонка в дверь. Послышалась возня Цимты, чьи-то спокойные шаги. Щелкнула задвижка. Мужчина набрал в легкие воздуха, поднимая голову и встречаясь глазами с Леной, одетой в темно-синий брючный костюм. Волосы, небрежно забранные в хвост, немного пушились, на руке поблескивали кольца. ─ Здравствуй. ─ Что ты здесь делаешь? ─ он устал, был растерян и меньше всего готов отвечать на примитивные вопросы о собственном поведении. Хлопнула входная дверь, Цимта, переняв настроение хозяина, умолкла, кротко прижавшись к его ногам. ─ Хотела повидать тебя. ─ женщина замерла, и он догадался, что она почувствовала запах спиртного и пытается понять, насколько он пьян. ─ Поэтому ты ворвалась в мою квартиру без предупреждения? ─ скинув ботинки, Ростислав вошел в комнату, садясь на диван, закрывая ладонью лицо. Бессонная ночь и долгая прогулка по холоду после того, как он расстался с Евгением у гостиницы, полная диких, хаотичных мыслей, измотали его. Вид Лены, ухоженной, как всегда собранной, выдержанной и сильной рождал в душе тупую отчужденность. ─ Ты не отвечал ни на письма, ни на сообщения, убрал меня в черный список на телефоне. Что мне было делать? Я знаю, что тебе нужно было подумать в одиночестве... ─ О чем? Он услышал, как она прошла мимо и опустилась в кресло перед диваном. ─ О том, чего ты на самом деле хочешь. Ростислав медленно убрал руку, с сомнением глядя в лицо бывшей любовницы. ─ Моей реакции недостаточно? Женщина слегка пожала плечами, невозмутимо приподняв подбородок. ─ Ну, ясно. ─ он поднялся, не зная, куда деть руки. ─ Так что ты решил? ─ Лена откинулась на спинку, своими серыми, застывшими глазами внимательно наблюдая за ним. Ростислав молчал. Он мысленно перебирал все варианты: выпроводить ее насильно, вызвать такси, объяснить, что он устал. Сейчас она казалась ему помехой, из-за которой он не может связно рассуждать; его болезненное возбуждение требовало выхода. В конце концов с каким-то обреченным видом он произнес. ─ Я хочу остаться один. Она не поняла и холодно ответила. ─ Ну, если ты так хочешь...Похоже, ты все так же инфантилен, как и раньше. ─ Нет. Лена, ─ Колпаков кратко сжал зубы, и на скулах проступили желваки. Приступ постепенно разгорающейся ярости медленно охватывал его тело. ─ я хочу, чтобы ты ушла. Навсегда. Все закончилось. Прости, но это все. Уходи. ─ Вот как... ─ женщина поднялась, сравнявшись с ним в росте. ─ Значит, ты не мог сказать мне целый год, что хочешь расстаться? ─ она насмешливо улыбнулась. ─ Это ты не хотела понять, что мы уже расстались. Оставь ключи на столе. Мне ничего от тебя не надо. ─ он слышал свой голос будто со стороны: ледяной, ненавидящий, полный злости ─ и трусил, пугаясь самого себя. Лена изменилась в лице, осекаясь на полуслове, но быстро перехватила инициативу. Опустив в карман брюк руку, она достала запасные ключи, которые хранила у себя несколько месяцев, и бросила их на диван возле него. ─ Не желаешь меня проводить? Колпаков кивнул, молча следуя за ней в коридор. Он смотрел, как она не спеша застегивает молнию на ботинках, завязывает кашемировый шарф. Как в полусне он подал ей пальто, аккуратно расправляя его на плечах. ─ Я хочу, чтобы ты знал ─ мне очень жаль. ─ Лена задержала руку на двери, обернувшись к Ростиславу. Мужчина опустил глаза, отказываясь отвечать. Он видел мыски ее ботинок, чувствовал тонкий аромат жасмина от ее волос и понимал, что любые слова, произнесенные им сейчас, окажутся ложью. Освободить ее окончательно от надежды на то, что однажды они вновь будут вместе, намного честнее. ─ А мне ─ нет. Отзвук прежнего страха чуть всколыхнулся у него в груди, но сразу померк. Он поднял голову, встречаясь с Леной взглядами. Ни слез, ни боли он не заметил, лишь расчетливое сомнение в правдивости его заявления. Будто она думала, пытается ли он обмануть ее. В конце концов Ростислав сделал шаг вперед, взявшись за дверную ручку. ─ Я считала, что ты умнее. ─ бросила женщина уже у лифта. Он не удостоил ее ответом и захлопнул дверь, щелкая замком. Вместе со звуком щеколды Лена и ее последние слова утонули в ворохе накативших мыслей. Он загнанно начал бродить из коридора в спальню, затем в гостиную и обратно, попеременно сжимая руки и приглаживая волосы. От ночного опьянения осталась лишь горечь во рту и головная боль. Пережитый страх давил на виски, усталость сковывала движения, на удивление еще сильнее его распаляя. У него вспотели ладони, колени дрожали и что хуже всего он не понимал, что с ним. Еще вчера вечером, когда они напились и стояли на мосту через Фонтанку, он был уверен в том, что с ним все как надо. Теперь, после их грубых, поспешных объятий он понимал, что что-то надломилось. Что-то произошло за те секунды; возможно, не будь предыдущих месяцев, совместной игры и долгих разлук между блоками спектакля, за которые он успевал соскучиться, ничего бы не произошло, а закончилось, не начавшись. Скорее всего он даже бы не заметил странного влечения к партнеру по сцене. Прогорело и погасло. Он давно вырос и знает, что бывает между мужчинами. Вне рамок приличий. Но он не гей. После расставания он долго петлял по центру города, переживая раз за разом их прощание возле гостиницы. Изо рта шел пар, уши и щеки замерзли, ладони в кармане пальто сжались в кулаки. Он шел сосредоточенно, будто по делам, но на самом деле каждый шаг приближал истерику. Проходя мимо Казанского собора, он остановился, рассматривая колоннаду и главный купол, утонувший в туманной сырой дымке. Вспомнил, как на середине разговора Егоров улыбнулся, по-детски открыто, наваливаясь на него всем весом. Он был теплый, его волосы пахли ночной свежестью, водой канала и, немного, остатками театральной краски. Под тонкой кожей на виске трепетала вена. Он зачем-то обхватил его, чувствуя прилив безумной радости, и нарочно промазал, целуя в уголок губ, ненавидя себя за примитивную слабость. Он поцеловал его, но не в рот, и даже возбуждение, которое прошило его насквозь, оглушив, удалось сдержать. Он мог сделать что-то еще. Мог, конечно, но он не гей. Конечно, нет. Ведь ему хотелось такого только однажды. В выпускном классе, лет в шестнадцать, и теперь. И тот и этот раз можно считать одним. Колпаков поднялся с дивана, открывая окно: в квартире воняло жасмином. Потом помыл в раковине оставленные Леной ключи, тщательно вытирая их полотенцем. Он посмотрел на собственное отражение в зеркале над раковиной, расчесал волосы и внезапно сорвался, на ходу одеваясь. Когда он почти влетел в зал Московского вокзала, холодный женский голос возвестил, что поезд «Сапсан» направления Санкт-Петербург ─ Москва отправляется через пятнадцать минут. Он взял в руки телефон, послал сообщение: «Где ты?» ─ и отошел к кассам, беря пропуск на платформу для провожающих. Телефон завибрировал. «Я на вокзале. Ты что-то забыл?» «Нет. Хочу проводить тебя». Он посмотрел на табло расписания, быстро находя нужный путь. «Если ты так волнуешься за меня, я в порядке. У меня шестая платформа». Уже стоя рядом с Егоровым в нескольких метрах от вагона, он неловко похлопал его по плечу, пытаясь извиниться за собственное поведение. Зачем-то дважды пожал ему ладонь и растерялся. Молодой мужчина даже не удивился его внезапному появлению, поражаясь скорее для вида. ─ Не ожидал, что ты решишь меня проводить. Я думал, ты отсыпаешься. ─ Евгений оскалился, имитируя благожелательную улыбку. ─ Нет, ─ он умолчал о Лене, продолжив. ─ У меня сегодня репетиция в двенадцать. Спать уже поздно. Сейчас поедешь, а я домой. Они молчали, глядя друг другу в глаза; мимо шли люди, гремели колесики чемоданов, стучали о металлический порожек вагонов сумки. Казалось, что говорить и необязательно. Колпакова потряхивало, и он считал, что из-за усталости. ─ Мы играем концерт с группой в начале июня, *** числа, приходи, буду рад тебя видеть. ─ Отлично. Это...очень здорово. Егоров поднял стоящий рядом с ним чемодан, поправляя лямку небольшого рюкзака на плече. Колпаков видел, как качнулся на его шее кадык, а следом нервно дернулась челюсть. Он смотрел, как проводница проверяет билет мужчины, как он заходит внутрь, но не идет в салон, а остается в проходе, глядя на него. Скоро посадка заканчивается, двери с шипением смыкаются, и он медленно идет за поездом, наблюдая, как Евгений за стеклом машет ему, имитируя ритуал прощания.

***

Так все и началось. Было ли это начало конца или конец начала ни один из них потом уже не мог сказать. Они вновь разошлись до лета, посылая друг другу сдержанные сообщения. Немного интересуясь личной жизнью, передавая привет родственникам. Не сговариваясь, они обходили стороной в разговорах Лену и Ольгу. Колпаков никак не мог решиться сказать, что он давно один, еще с прошлого года, а говорить об Ольге казалось моветоном. Егоров упоминал в коротких сообщениях только сына. Евгений оглянулся на Даню, сидящего позади него на сером ковре: мальчик перебирал миниатюрными руками раскиданные игрушки, что-то тихо лепеча себе под нос. Светлые волосы свивались в колечки кудрей, ясные синие глаза внимательно следили за движениями пальцев. Он выглядел как крошечный взрослый с самым серьезным выражением на лице. Мужчина подумал, что через какое-то время сможет снова брать сына с собой на репетиции, не оставляя его на попечении жены. ─ Не занят? ─ в дверях возникла Ольга, легонько стуча костяшками пальцев по косяку. В ушах покачивались тонкие серебряные кольца, глаза были густо подведены черными тенями. ─ Нет. Ты что-то хотела? Она принялась крутить браслет на руке, подергивая застежку в стороны. ─ В твиттере много пишут о вашем последнем концерте. Там был даже Ростислав, почему ты мне не сказал? ─ А что в этом такого странного? Я пригласил его по дружбе. ─ Но ни у тебя, ни у него нет фото. Обычно ты всегда фотографируешься со знакомыми, которые пришли на выступление. ─ женщина пытливо буравила его взглядом. Браслет тонко позвякивал. ─ Это что, допрос? ─ Евгений саркастично улыбнулся, ожидая, когда застежка украшения наконец сломается. ─ Да нет, конечно. Просто удивилась. ─ она расслабила руки, добавляя. ─ Если интересно, посмотри, я скинула ссылку на пост. Дождавшись, когда Ольга ушла к себе, он открыл контакты в телефоне, нашел сообщение жены и перешел в тред, листая комментарии. Одна из постоянных поклонниц заметила на прошедшем концерте Колпакова, пришедшего в самый последний момент и стоящего довольно далеко от сцены. Она писала, что была удивлена, но и обрадована получить автограф сразу от двух любимых артистов. Остальные комментарии были посвящены догадкам о их отношениях, многие предполагали, что между ними что-то есть, другие возмущенно пытались закрыть им рты. Какой мелочи достаточно, чтобы выдумать целую историю. Евгений хмыкнул, выключая телефон и вновь переводя взгляд на сына. Он умолчал о том, что Ростислав так и не подошел к нему после основной концертной части, когда он раздавал автографы всем желающим, а только рассматривал его издалека. Всегдашняя веселость и добродушие будто покинули его, на смену подвижному живому характеру вдруг пришла сумрачная задумчивость. Поздно вечером от Колпакова пришло сухое сообщение: «Мне понравилось. Это было сказочно». Егоров знал, что они похожи: в жизни обоих многое решали матери, заботящиеся о благополучии семей. Обе они гордились сыновьями, влияли на них, на убеждения, на поступки, на образ мыслей. Но жизнь становилась все невыносимей, а выход был только один, и он явно не пришелся бы по вкусу ни одной из сторон. Ум Евгения был немного вялым, но легко принимающим все изменения. Он привык подстраиваться под обстоятельства, какими бы неудобными и тяжелыми они не казались. Он легко позволял руководить собой, пока это было ему выгодно, лишь в крайних случаях проявляя необыкновенное упрямство. Вот и сейчас он без усилий распознал оформившиеся желания, отзвуки которых и раньше пробивались в нем сквозь завесь реальности. Первый раз он почувствовал странное влечение в подростковом возрасте при знакомстве с соседским мальчишкой. Они ходили в разные школы, но были ровесниками. У мальчишки были длинные кудрявые волосы, заворожившие Евгения. Он начал общаться с ним из-за его красоты, ведь его самого мать заставляла стричься. Знакомые считали, что отращивать волосы для мужчины неприлично, да и правила школы не оставляли никаких надежд. Через пару лет сосед уехал в другой район, и они потерялись, зато он окончил школу и теперь мог распоряжаться внешностью, используя собственную мягкую привлекательность в поставленных целях. Он интуитивно знал, что Ростислав очаровался им раньше их встречи. Слова, которые он пропустил ночью, о страстном желании поехать с ним в гастрольный тур ..17-ого года, теперь беспрестанно прокручивались в голове и, наблюдая за невинными играми сына, он попеременно то поражался, то боялся того, что вот-вот наступит. Возможно, ум его не был слишком остер, но он легко сумел связать порывисто-безрассудное появление Ростислава на вокзале с их ночным объятием, когда луна ярко горела в небе, а теплый оранжевый свет фонарей сиял вокруг них. Теперь, когда он проспался, трясясь в прохладном вагоне поезда, а потом воскрешая в памяти несколько недель дома весь предыдущий разговор, каждое мелкое признание без труда возникали перед ним с необыкновенной точностью. Припомнилась и блуждающая улыбка с мягким, почти покровительственным взглядом. В зависимости от позы и поворота головы Ростислав мог выглядеть как неотесанный мужлан, тело без мозгов, так и необыкновенно привлекательно, когда вся его сила, внутренняя и внешняя соединялись и создавали почти художественный образ. Возможно, он даже сам не понимает до конца, что произошло. «Идиот» ─ подумал про него Егоров с почти невидимой улыбкой. У Ростислава была женщина, значит, нет никаких причин бояться. У него тоже есть семья. Он любим и обласкан, никаких причин для трусости. И все же он трусил, потому что знал, что ни брак, ни условности их положения, в особенности его, не смогут удержать их на краю, если они подойдут к нему вплотную.

***

Он припарковал машину около концертного зала; серое небо с желтоватым отливом давило сверху мощью летнего ливня. Гроза бродила где-то поблизости, то и дело вспыхивая белыми зигзагами и оглушая раскатами грома. Егоров прошел в служебные помещения, направляясь к сцене. Генеральный прогон вот-вот должен был начаться. По пути он успел поздороваться со всеми коллегами, даже пошутить с волонтерами и ребятами из ансамбля. Колпаков прислал утром одно краткое: «Увидимся» ─ и теперь он ждал, ощущая холодок возбуждения под коленями. Он заметил его за кулисами, всклокоченного, одетого в мятую футболку и длинные шорты. Босыми ступнями мужчина мерил несколько метров в величайшей задумчивости и с таким лицом, будто готовился к самоубийству. Евгений окликнул его, и вся сосредоточенность рассыпалась, как не бывало. Ростислав поспешно поздоровался, рефлекторно кладя ему на плечо ладонь, самыми кончиками пальцев касаясь основания шеи. ─ Как ты? ─ начал он хрипло и закашлялся, пытаясь широко улыбнуться. ─ В порядке. ─ Евгений был предельно вежлив. Услышав отстраненность в голосе партнера, Колпаков чуть ослабил хватку, бездумно кивая. ─ Пойдем на сцену. ─ Погоди, у нас есть еще минутка? ─ он изобразил замешательство лучше оппонента. ─ Думаю, да. Они вернулись в служебный коридор, прошли к гримеркам. Весь путь до небольшой комнаты в длинном ряду других Колпаков не прекращал паясничать, болтая от волнения идиотский вздор. Он нес чушь, рассказывая анекдот за анекдотом, как помешанный, хотя никто из встреченных по дороге не посчитал его поведение глупым, сказывалась сила привычки: его постоянно видели в смешливом возбуждении, никого это не удивляло. По счастью, в гримерке было пусто. Ни гримерных принадлежностей, ни костюмов, только рюкзаки и пакеты с необходимой одеждой. Евгений подошел к окну, ставя на подоконник свою сумку. Глядя на его неширокую спину и удивительно узкую для мужчины талию, контуры которой были заметны под футболкой при движении, Ростислав ощущал, как все больше увязает в мучительной необходимости завести сносный разговор. Он молчал, напрягаясь, ладони снова потели, как в то злополучную сумасшедшее утро, однако внешне он был спокоен. Егоров, разобравшись с вещами, наконец обернулся. ─ Ты сегодня приехал раньше меня. ─ Несся на всех парах. ─ Колпаков погладил себя по шее. ─ Я тоже. Думал, что если не успею, попаду в пробку где-нибудь на дороге. Пришлось ехать быстрее. ─ Евгений стянул волосы в низкий пучок, медленно забрал выбившиеся пряди ободком. ─ Да, а чего ты хотел у меня спросить? ─ Ты о чем? ─ Ну... ─ Я думал, ты лучше мне об этом скажешь. Евгений позволил себе улыбнуться, чем привел Колпакова в еще большее замешательство. Ему нравилось, как этот сильный мужчина путается в словах и, нервничая, с трудом выражает свои мысли. «Милый дурачок» ─ решил про себя Егоров, продолжая наблюдать. В груди зрело веселье. Ему хотелось подначить собеседника, выбить из него признание. Хотя бы еще одно доказательство того, что ему не показалось. Ростислав кашлянул в кулак и, наконец, нашелся. ─ Как дома? ─ А.. да в порядке. ─ «Что за глупость?» С него вдруг схлынула веселость, прежний страх и неловкость вернули ему благоразумие. ─ Тебе ничего не надо тут? Может, тогда пойдем? Ростислав, дважды открыв и закрыв шкаф возле двери, кивнул. Они возвращались на сцену, не говоря ни слова. Руслан сидел на пятом ряду посередине и давал указания Смолину, склонившемуся над ним. Завидев артистов последний широко улыбнулся, крича через зал: «А вот и наши голубки!» Кто-то рядом рассмеялся, Колпаков, поддавшись шутке, хмыкнул, и Егоров едва не возненавидел его. Повторяя реплику, Евгений раз за разом заводился и тут же успокаивал себя. Он смотрел на собственную игру со стороны, понимал, что совсем не вписывается в рамки роли, и это задевало его еще сильнее. Руслан, то и дело отпускающий раздраженные замечания, злил его не меньше Смолина и Колпакова: первый, ехидно, двусмысленно улыбаясь, пытался подначивать, а второй позволял ему это делать и никак не мог включиться в работу. На «Колыбельной» он дважды запнулся, на переходах почти дал петуха и в довершение держал его, больно подпирая коленом спину. Евгений уже пожалел о том, что старался заставить Ростислава быть откровенным. «Что за глупость? Зачем я веду себя настолько опрометчиво? И он тоже хорош. Самоуверенный урод». Они повторяли «Войну». Егоров поджимал губы, из-за волнения скручивало живот и он никак не мог расслабить диафрагму, пение получалось тонкое, жалобное. Недоумевающий Руслан махнул рукой, объявляя для них двоих перерыв. После пятнадцатиминутного простоя удалось вернуть приемлемый голос, но не поведение: Колпаков с застывшей дежурной улыбкой отвечал на реплики, как говорящий манекен, мыслями он был не в зале, но, кажется, ровное, почти бесчувственное воплощение Карамона удовлетворило Герасименко. Он несколько раз прогнал с ними начало спектакля, а затем отпустил, переходя к другим сценам. Не дожидаясь чьих-либо издевок, Евгений ушел из зала. В коридоре он с досадой ударил посохом в дверной косяк, шумно выдыхая. Чертов день! Стянул с волос резинку, осев на диван возле стены. ─ Женек? ─ он слышал его шаги, противный звук резиновых сандалий. Знал, что будет. Привычная ладонь опустилась на плечо, и рядом послышался мягкий запах Ростислава: смесь свежести, порошка и древесного одеколона. Егоров поднял голову, улыбаясь из вежливости. Поддерживать и развивать беседу он не хотел. Колпаков молчал. Он не убирал руки со спины партнёра, похлопывая его между лопаток, иногда осторожно гладя. Егоров стиснул зубы и впервые захотел сбросить с себя чужую близость, но, привыкнув обманывать собеседников о своём характере, миролюбиво произнёс. ─ В порядке. Знаешь, обычно... ─ он хотел сказать, что никогда не лажает и всегда справляется с любой песней с первого раза, но не решился. ─ просто плохое настроение. Не парься. ─ Руслан взбешен. ─ хохотнул Ростислав. ─ И есть с чего. ─ Он всегда делает замечания, а если что-то происходит поперек его желаний, начинает орать. ─ Колпаков огладил подбородок, на котором виднелась щетина, и вновь перевел пронзительный взгляд серо-голубых глаз на Егорова. ─ Хм. ─ тот стушевался: говорить о других людях за спиной ему не позволял ум, а не сердце. Видя, что никакого отклика не последует, Ростислав помедлил, а затем убрал руки с чужого тела. ─ Ну, я закончил, пора бежать. ─ он посмотрел на затылок склоненного мужчины. ─ Увидимся тогда завтра. Да? ─ Что? Да, конечно. Пока. ─ и встал тоже, почти убегая в противоположном направлении. Он знал, что Колпаков смотрит ему вслед, чувствовал, как тот медленно размышляет, идти или остаться, поэтому спешил изо всех сил. Он не мог дать повода подумать, что сам является заинтересованной стороной, только хотел заставить другого человека сделать признание. Он не умел показывать собственной слабости, непозволительной, странной. Намекать на симпатию, искренне желая общения, а не играть в эти чувства ─ было непривычно. Намного проще было совершать, заслонившись от мира, ожидаемые поступки, переходить из одной категории, которую уготовил социум, в другую. Он вроде бы хорошо выполнял все требования, но что-то оставалось невысказанным. И это было его желание смутной близости. Половой акт с женщиной, механический, приносящий ограниченное наслаждение, не мог удовлетворить возрастающую тоску. В подростковом возрасте он не спешил заводить отношения, не избегал девушек, но и не тянулся. Воспитание в семье, наложившее на него свой отпечаток, требовало поступать по правилам. Заталкивая в самую глубину отсутствие брутальности, мягкость, сквозящую в движениях инаковость ─ он заключал сделку со всеми общественными нормами: он оставит за собой некоторые природные повадки, взамен поступая так, как должен поступать мужчина. И окружающие заглотили наживку без сопротивления: он женился, начал изрекать банальные фразы о месте главы семьи и продолжал втайне поглядывать на красивых молодых людей, изредка разрешая себе флиртовать с ними, маскируя интерес доброжелательностью. В Колпакове не было ничего такого, что было в тех молодых людях, и Евгений был бы вполне счастлив продолжить жить так, как ему уже уготовила судьба, если бы не настойчивость старого знакомого. Он хлопнул дверцей машины, пристегнулся и сжал руль руками. Плечи холодила намокшая толстовка: ливень, начавшийся еще вчера, только набрал силу к дню спектакля. Егоров уперся лбом в лежащие на руле руки, еще раз подумал обо всем, что сказал и сделал за последние часы. Все же он полный идиот, раз был так неосторожно откровенен. На спектакле Колпаков вел себя непринужденно: шутил в Кабаке, обнимал его с прежней осторожностью на всех совместных сценах, никакого раздражения или волнения. И видеть это было неожиданно грустно. В этот раз он наврал, что ему нужно уехать раньше, и спрятался в машине, сжимая зубы. Несколько недель назад он думал о Ростиславе с неприязнью, несколько дней назад ─ со смесью симпатии и ужаса, а теперь ─ с пугающим его самого влечением. В конце концов он сбежал со служебки, чтобы скрыть это от него. Неважно, что подумают остальные. В зеркале заднего вида отражались подаренные цветы, слегка поблескивая синтетической пленкой. Евгений вставил ключ зажигания и резко дернулся на звук открывшейся дверцы. На мгновение вспыхнул свет в салоне, шум ливня проник в него, затем сквозь завесу дождя вошла чужая фигура в мокрой куртке. Егоров не сразу сумел узнать человека и схватился за ручку со своей стороны, но тут Ростислав откинул капюшон, открывая себя в полутьме позднего вечера. Они смотрели друг на друга несколько секунд, а затем Колпаков приблизился к нему, обхватил обеими ладонями лицо, и поцеловал. На шею Евгению упало несколько холодных капель, скатившихся с чужих мокрых пальцев. Он не успел ничего понять, а другой говорил: ─ Мне пора. И он, растерявшись, мог только повторить. ─ Пора? Потом все так же резко закончилось, хлопнула дверь, и он замер.