Resurrection

Наутро дождь перестал, и густой, налитый влагой неподвижный воздух поднялся над землей, накрывая Москву душным куполом. Во дворе среди деревьев тонко пел свою незамысловатую песню жаворонок. Машины, окропленные дождевой росой, переливались под первыми лучами. Евгений сидел у подоконника в каком-то сонном оцепенении. Он едва помнил, что сказал Ольге, возвратившись после спектакля, да это было и неважно. Она шикнула на него и ушла в постель, а он ─ к себе. Как ни странно, но в знакомой обстановке он ощутил покой, нахлынувший на него теплой волной. Страшные, безумные минуты, когда он вел машину, все думая том, что другой мужчина целовал его, ─ остались позади. Подгоняемый призрачной паникой, словно за ним мчались убийцы, он ворвался в подъезд, с оглушительным топотом преодолевая ступеньки. Раньше он ни за что не позволил бы себе такой мальчишеской выходки. Зато теперь что-то внутри прорывалось сквозь тупую обыденность поведения, сквозь не слишком подвижный, залитый монотонностью, ум. У него внутри все пело, дрожало и мучилось. Он жутко переживал, что на его перекошенном лице жена заметит следы измены, и он не сумеет оправдаться. Он жалился про себя, торговался с собственной совестью, а она, открыв дверь, ничего не заметила! Совсем. Она даже не взглянула ему в глаза. И с этого момента он почувствовал, что может ей лгать, и чем невероятнее и глупее будет ложь, тем легче она будет ей верить. Закрывшись в комнате, он растерялся окончательно, когда обнаружил, что не может сосредоточиться ни на каком деле. Ни выбор песен для личного сольного концерта, ни просмотры чужих выступлений не могли отвлечь его взвинченные нервы. Он открыл окно, опускаясь на подоконник всей грудью и сжал руками голову, повторяя жест в машине. Сколько он провел времени в таком положении, он не помнил. Шум ливня постепенно выхолащивал переживания последних часов, холодные брызги разбивающихся об откос капель покрывали его руки и волосы изморосью. В конце концов ни тревог, ни сомнений не осталось. Пришло спасительное безразличие. А вместе с ним ─ неожиданные намерения. Мужчина посмотрел на свои руки, перевел взгляд на застывший в спящем режиме ноутбук. Спокойно и неторопливо он открыл почту и, поразмыслив, набрал короткое послание. Что ж, если сделать все правильно, хорошенько обдумав, возможно ни у него, ни у Колпакова не будет проблем.

***

Чувства, оглушенные странным поступком несколько часов назад, медленно возвращались к Ростиславу. Он сидел в поезде, прислонившись виском к окну, в том дремотном состоянии, которое вызывается слишком сильным стрессом, и размышлял. И это было трудно. После того, что он сделал в машине Евгения, все житейские проблемы сразу отошли на второй план. Если в апреле его накрыл с головой ужас, то теперь он находился в панике посреди мучительного выбора и не знал, как продолжить то, что началось так глупо. Произошедшее казалось ему чересчур кошмарным ─ со всеми словами и действиями ─, то наоборот бесконечно ничтожным и даже не стоящим внимания. Он почти смирился с необдуманной выходкой, но теперь, когда поезд уносил его обратно в Санкт-Петербург, он стал лихорадочно вспоминать, не мог ли кто-то из поклонниц случайно застать их. Конечно, на улице лило, как в судный день, но ведь вокруг были фонари и свет от ярких фар проезжающих мимо машин. Вдруг какая-то женщина совершенно непреднамеренно увидела их силуэт: две фигуры, слитые в одну ─ и черт те что надумала? Одна возможность такого развития событий заставила его судорожно закашляться. По шее пробежал холод страха, но Ростислав сразу отбросил подобные мысли: они были далеко, чтобы рассмотреть его и Егорова, наблюдающим пришлось бы использовать что-то посильнее собственных глаз. И все-таки надо предпринять меры. Ростислав купил у проходящей мимо проводницы еды и после небольшого ночного ужина почувствовал себя лучше. Он достал телефон, листая контакты, но внезапно остановился. Что он ему напишет? Чем будет оправдываться? Они были не пьяны, как весной, не были предельно возбуждены. Да черт бы со всем остальным, но они не...эти. Ростислав знал каким-то краем сознания, что врет сам себе, и ложь его ─ жалкая попытка удержаться в старых рамках. Он закрыл глаза и вновь прислонился к окну, падая в поверхностный усталый сон. Ему снилась улица в его родном городе. Запахи жаркого лета и цветущих растений забивались в нос. Он спешил домой после школы. В арке между домами, облокотившись спиной о стену, его ждал приятель. Он помахал ему рукой, а потом они побежали к подъезду, обгоняя друг друга, задыхаясь от спешки. Но как он ни пытался, он не мог догнать удаляющуюся фигуру. Хотел крикнуть вслед, но не смог вспомнить имени мальчишки. И так и застыл, смотря, как его друг тает, превращаясь в шум дождя.

***

К шести утра Евгений сумел взять себя в руки. Он не ложился всю ночь, но не ощущал изнуренности. Осторожно заглянув к сыну, он какое-то время стоял возле двери, вдумчиво разглядывая лицо ребенка: мальчик дышал, приоткрыв крошечный рот. Мужчина сжал ладонью дверную ручку, непроизвольно хмурясь: вот уж действительно единственная по-настоящему серьезная помеха. Даниил перевернулся, не открывая глаз, и бледный свет слабо мигнул на его мягких волосах. Вот он спит, странное, живое создание, еще не знающее ни откровенного зла, ни жизненных трудностей, сам являющийся трудностью для взрослых, камнем преткновения. Евгений сдержал порыв подойти к сыну и вернулся к себе. Он еще раз перечитал оставленное в сети сообщение для Ростислава, надеясь, что тот ответит ему без задержки. После мучительной, изматывающей ночи утренние мысли о случившемся накануне выглядели более упорядоченными и не такими страшными. Иногда он снова ощущал касание твердых губ и едва теплое дыхание, прибитое холодом дождливого вечера. Он почти сумел убедить себя, что произошедшее никак не отразиться на их отношениях, но вздрогнул от ударившей в виски паники, когда увидел номер входящего звонка на мобильном. ─ Привет? ─ он постарался говорить спокойно. ─ Привет. Ты писал. ─ голос Ростислава, чуть надломленный, был напротив слишком звучным. ─ Да. ─ и Егоров замолчал, проживая несколько возможных ответов разом, а затем продолжил. ─ Как доехал? ─ Хорошо. ─ и ничего не было хорошо. ─ А ты? ─ И я. И оба они снова замолчали, слушая больше тишину, чем чужое дыхание, которое с трудом мог уловить телефон. Спустя минуту Ростислав хмыкнул. ─ В Москве всю ночь шел дождь. Затопило несколько станций метро. ─ Да, ливневки убрали, теперь дружно тонем. ─ он и правда тонул, робея перед ответственною, которая висела над его шеей дамокловым мечом. Если повезет, отцы учат сыновей многому, только никто не учит выходить из подобных ситуаций без потерь. Нутро подсказало ему одну единственную возможность сближения. ─ В Питере та же проблема. И он искренне хотел ее решить. ─ Слушай, в августе намечается небольшой концерт, ты уже получил приглашение? Колпаков усмехнулся, и от его легкого, едва заметного смешка у Егорова чуть напряглись плечи. ─ Да, получил, мы же вроде вчера обсуждали это в гримерке. Он забыл об этом во время сборов после спектакля, потому что был слишком поглощен банальной паникой и желанием побега, и почувствовал, как почва уходит из-под ног. В голове заметались бессвязные мысли, то одни, то другие, в целом ─ чужие, таких у него еще не рождалось. ─ Точно, забыл. ─ он примирительно согласился и продолжил. ─ Хорошо, что участвуешь. И тут Ростислав перебил его. ─ Знаешь, насчет того, что было в машине. Я не хочу извиняться. Они опять замолчали. Его собеседник тяжело дышал, будто преодолел спринтом километр, а Евгений только и мог беззвучно открывать рот. Жалкая, отвратительная ситуация. Он понимал, что сейчас решается что-то важное, и необходимо найти правильные слова. Чем дольше продлиться тишина, тем больше встанет между ними стен, непреодолимых преград. Они сами выроют себе могилы, заботливо присыпав сверху землей. ─ И не надо. ─ он нащупывал к другому путь, наугад и не сразу, с наскока, а хитро, исподволь. Это была старая игра, но теперь он легко вел соперника по игровому полю к им одним нужной победе над собственными страхами. ─ Вот как, а я думал, ты обиделся. Какая глупость. ─ Нет, ─ Егоров улыбнулся, позволив себе тихо посмеяться. ─ Что ж... ─ голос Колпакова стал мягче, под треснувшим льдом заструилось живое тепло. ─ тогда, выходит, все нормально? И теперь в этом совсем не было ничего нормального. ─ Да. ─ он ощутил облегчение. Он примирился с ним, нашел компромисс. Хороший мальчик внутри его взрослого тела был доволен и нежен. Ему удалось замять взрыв, который мог разрушить все, что случилось за предыдущие месяцы. ─ Ты знаешь уже, что будешь петь на концерте? И беседа стала обычной, потеряв привкус опасности и боли, которая так и не смогла раскинуть их в стороны.

***

На концерте* в августе им впервые пришлось притворяться. Неизвестно, кто был инициатором этого поведения, ясно стало лишь одно: они зависли между дружбой и чем-то большим, но дружба отошла на второй план совершенно окончательно. Ростислав шутил, чаще неудачно, но по-прежнему глупо. Легко и мило, как раньше, он уже не мог. Он разрешал себе прикасаться к Евгению, разрешал себе привлекать другого мужчину близко к телу, во время одного из совместных номеров он несдержанно поцеловал его макушку, на доли секунды ощущая мягкость волос и запах косметических средств для укладки. Покрасневший от смущения, неожиданности движения и чужого внимания, Егоров импульсивно обнял его в ответ, касаясь губами виска и сразу поспешно отстраняясь. Он заглянул в глаза приятеля, робко убирая выбившиеся пряди за уши. Чрезвычайно довольный собой, Ростислав, как во сне, вяло отреагировал на последовавшие шутки ведущего и до самого окончания мероприятия чувствовал мягкое тепло другого мужчины, даже когда они расстались на пороге заведения, где проходил концерт. Егоров не предложил проводить его, да это было и невозможно: Ольга, никогда не упускающая шанса выступить вместе с мужем для своего пиара, стояла слишком близко и хорошо слышала их сдержанные прощания. Она несколько раз пыталась обратить внимание Ростислава на себя, но, заметив его безразличие, разозлилась и отвечала на вопросы мужа сквозь зубы, не переставая улыбаться зрителям. Колпаков выпил залпом полный стакан ледяной воды в гримерке перед уходом, обжигая уставшее горло. Завтра он вспомнит о собственной небрежности, но сейчас все равно. Мужчина откашлялся, выходя в вечерние августовские сумерки. Он чуть сожалел о том, что им не удалось побыть наедине; за прошедшие недели волнения улеглись, и если бы не сохранившийся диалог в сети, Ростислав мог подумать, что тот сумасшедший поцелуй никогда и не существовал в этой реальности. Прежнее нервное возбуждение схлынуло, оставив после себя чуть острое послевкусие. Под безразличным небом любые страсти обречены на угасание без постоянной подпитки. А они были слишком взрослыми, чтобы обстоятельства помогали им, как обычно это бывает у подростков. Ростислав вздохнул, облизывая сухие губы. Последнее время он ощущал себя слишком усталым, чтобы думать о чем-то кроме проблем с работой и возрастающим влечением. Он до смерти перепугался весной, когда осознал, что живет и действует не как нормальный мужчина. Теперь к этому прибавилось чувство неудовлетворенности, зудящее под кожей. Он игнорировал ее столько, сколько хватало сил, ворочаясь на постели душными летними ночами. Сердце все время сжималось от предвкушения, царапающего изнутри грудную клетку. У него давно не было близости, не было даже ее отзвука, и он мучился, просыпаясь от мутных, поддернутых похотью снов, а затем стоя перед своим отражением в ванной комнате и наблюдая, как скатывается по лицу вода. Все это должно было разрешиться каким-либо образом, пусть даже через скандал. Когда Колпаков думал об этом, он сразу представлял, что скажет Евгению при случае, но случай не мог родиться из ничего, и потому он продолжал слоняться, не находя себе места. Вопреки собственным прежним убеждениям, его совсем не волновал характер их с коллегой взаимоотношений. Не размышляя понапрасну, по одному лишь влечению, он стремился быть рядом с Егоровым, обнимать его и слушать его голос. Он не находил в таком желании ничего крамольного. И теперь, позволив себе поцелуй, он продолжал считать, несмотря на внушенные нравственные нормы, что в их кратком слиянии не было и сотой доли чего-то предосудительного. Постоянное напряжение накапливалось, раскачивая лодку спокойствия. В какой-то момент, между сном и бодрствованием, он ощутил, как его сознание, отчаянно ища выход, раздвоилось. Разум словно расщепился: он продолжал вести себя, как Ростислав, но одновременно уже им не был. Он вдруг понял, что часто соглашается с другими по привычке, принимая позицию большинства. Его мнение почти полностью состоит из чужих мыслей, обрывков из книг и цитат из фильмов. Он чересчур волнуется, когда его бездумно озвученная позиция внезапно не сходится с позицией собеседника. Он зависим от каждого и глубоко зол из-за этого. В то время, как его настоящее мнение все еще дремлет где-то в глубине. Время от времени его мысли возвращались к Егорову. Он пытался представить себе, как другой перенес случившееся, помнит ли он вообще о том, что произошло вечером восьмого июня или забыл? В недолгих беседах и коротких звонках не было и тени перемены. После того быстрого разговора на следующее утро, когда Ростислав упрямо заявил, что не намерен извиняться (а и в самом деле ─ за что?), все их вопросы сводились к банальнейшей рутине. Как дела, как ты, как родители, что репетируешь ─ не могли утолить голод общения. Он не знал, как вставить в этот нескончаемый поток пошлых фраз нечто действительно важное, как дать понять, что это не может закончиться. Всего раз он подумал о близких Егорова, его жене и ребенке, когда столкнулся с ними на репетиции августовского концерта. Ольга, резкая, чрезмерно порывистая, вела себя нарочито доброжелательно и много раз старалась подольше находиться рядом. Наблюдая за ее действиями, Колпаков пришел к неутешительным выводам: ему неприятны женщины. Когда он успел отвыкнуть от них? Кажется, он и не привыкал. Кроме Елены он знал еще нескольких, тех, кто влюблялся в него и хотел большего. И это было естественно, но так же и пресно. Здоровое молодое тело будило в нем здоровые и стерильные желания, поддавшись которым он оставался усталым и измученным. Только теперь, дав себе минутную волю с партнером по сцене, он будто наконец сумел в полной мере ощутить жизнь. Понять, как сам Евгений относится к нему было почти невозможно без прямых вопросов, а задать их по телефону было неудобно. Приехать, бросив все дела, к дому коллеги он опасался; лишние расспросы были ни к чему. Ростислав убедил себя, что любые его действия, даже самые естественные, покажутся другим людям подозрительными. Как это часто бывает, безответная влюбленность превращает каждый шаг навстречу в рискованный поступок. Колпакову было невдомек, что именно его излишняя отстраненность по отношению к Евгению кажется окружающим более странной, чем явные проявления симпатии. Он отчаянно нуждался в еще одном честном разговоре с приятелем, мечтал о том дне, когда спросит у него об истинных чувствах. Дни шли один за другим, оставляя в телефоне все больше сообщений и звонков, но все меньше надежды. Ростислав знал ─ он трус, а потому вероятность обсудить памятный вечер гаснет с каждым мгновением. Желания тела притупились, изредка досаждая откровенными снами. В конце концов, как-то незаметно он начал жить предвкушением осени.