Иметь титул не значит быть счастливым.

— Потому что я люблю тебя. Как башкой о стену. Как кулаком в солнечное сплетение и ботинком под ребра. Неожиданно, остро, больно. И взгляд этот — в самую душу, смотрит, но в ответ ничего не ждет. Любишь, говоришь? А за что любишь? Или вопреки чему? Как ты можешь меня любить, ничего обо мне не зная. Наверное, тебе нравится сам образ отбитого быдла, эдакая уличная романтика с битьем морд и матерными признаниями. Вряд ли ты бы думал обо мне, зная, как я ору на Отабека, когда тот снова засыпает на пороге бухой, как мою лестничную клетку, потому что соседка жалуется на то, что мой "парень" снова перепутал лестницу с сортиром, как сам иногда пью напропалую и чаще всего один, как мне осточертела эта жизнь и как я хочу поскорее уехать из этого города. Я знаю, что мое будущее расписано всеми, кто знаком со мной — такие как я или спиваются, или гниют на нарах, или подсаживаются на наркоту. Никакой иной судьбы мне не пророчат. Только он почему-то смотрит так, будто видит перед собой нормального человека, а не быдло из подворотни. Это ты зря, Кенма, зря, не надо придумывать то, чего нет. Когда он вырывается из моих рук, я застегиваю джинсы и тоже иду домой, и лучше бы не шел: за столом сидит Бек с другом, приканчивают явно не первую бутылку водки. — Опять как свиньи ужрались, — произношу я сквозь зубы. — Юрочка, не ругайся, хочешь, с нами посиди, — улыбается мать, а его друг хохочет в голос. Я наливаю себе рюмку, опрокидываю ее, обжигая горло, беру бутылку и выливаю остатки, ровно четверть, в раковину. — Ты что делаешь, урод малолетний? — орет он, пытаясь встать, но путается в ногах. — Ты ее покупал? — Заткнись, и без тебя тошно, — отвечаю я, прохожу к себе и запираю дверь. Бек, похоже, ломится следом, но я втыкаю наушники и закрываю глаза. На следующий день я прихожу в школу опять невыспавшийся и злой. Жутко болит спина после недавней тренировки, раскалывается голова и бесят громкие звуки. На перемене я выхожу за угол и закуриваю, наблюдая, как к задним дверям столовой крадется кошка, почти котенок, тощая и жалкая, несчастное создание, что прибилось к школе на прошлой неделе. Мозг работает быстро, когда я подключаю внимательность, поэтому я сразу замечаю глумливое выражение на лице Вити, парня из одиннадцатого «Б», который, шагая к «курилке», специально сворачивает левее, чтобы врезать животине по впалому боку. Кроет меня сразу, даже без поворота ключа зажигания. Я оказываюсь рядом с ним спустя секунду, а еще спустя секунду я с размаху бью ему в морду. Поднимаю с земли и снова бью, а потом коленом в пах и ногой в живот. На визг девчонок прибегает повариха, учителя младших классов и завуч. — Так, быстро прекратили! — сиреной орет завуч, отталкивая меня в сторону. — Вы чего устроили? — Я не знаю, шел себе спокойно, а тут этот… — Витя сплевывает пенящуюся розовую слюну. — Ты почему на него набросился, Плисецкий? Совсем мозги отшибло? Я нахожу в толпе Кенму — этот точно все видел, он шел следом за Витей, и говорю: — Не нравится он мне. Не орите, Марь Семенна, голос посадите. — Хам ты, Плисецкий, хам и дегенерат самый настоящий, — обижается она. — Оба в кабинет директора и родителей завтра в школу. Все расходятся, а я еще стою, растирая руки снегом. Иду обратно и вижу, как Кенма выманивает из решетки подвала схоронившуюся там кошку. Ему это удается, и он берет ее на руки, улыбаясь глупо и по-детски. — Не гладь, если забирать не собираешься, — произношу я, и он, вздрогнув, оборачивается. — Она же привыкнет и будет потом скучать в одиночестве. — Я ее оставлять и не собирался, — отвечает он, накрывая мурчащий комок полой куртки. — У нас как раз Мурка умерла месяц назад от старости, мама не будет против. Почему он так спокойно со мной разговаривает, будто мы хорошие приятели? Как он может смотреть на меня таким прямым и беззлобным взглядом? Почему? Кенма опускает ресницы и вижу, как на лице у него мелькает робкая улыбка — сам себе улыбается, своим размышлениям, подхватывает с земли рюкзак и уходит, придерживая бугор под курткой и немного сутулясь. Странный он, этот Кенма.