Иметь титул не значит быть счастливым.

Тощую кошку с рыжиной на хвосте мама решает назвать Дымка. Поначалу она — мама, конечно, не кошка, — ворчит, плюется, но затем сама достает из ящика на балконе убранные после Мурки лоток, наполнитель, миски, ставит в прихожей домик-когтеточку и уходит в магазин за кормом. Я, оставшись наедине с мурчалом, купаю ее в тазике с теплой водой, к чему она относится с ленивым пофигизмом, заворачиваю в старое банное полотенце и сажусь с ней на диван у батареи. — Что, досталось тебе сегодня, да? — спрашиваю я, а она мурчит, щуря желтые глаза. Я совсем не удивлен поведению Юры — я ведь и не сомневался, что он такой. На следующий день ему объявляют выговор в кабинете директора. Мама Юры не приходит — семейные обстоятельства, и все понимают, что живет он далеко не с мамой. Я, проводив взглядом его компанию, направляюсь за школу, в надежде отыскать оброненные вчера ключи от дома. Возможно, я выронил их, вытаскивая кошку из подвала, или еще раньше, когда шел из спортзала для младшеклашек, отстроенного отдельным корпусом, куда меня посылали за ракетками для настольного тенниса. Пересекаю весь периметр заднего двора, два раза прохожусь вдоль всего корпуса, но ключей нет, и это значит, что мать будет опять орать, ведь я теряю ключи второй раз за последние пару месяцев. Иду обратно, но замираю на месте, наблюдая яркую в своей порнографичности картину: за углом спортзала, не так уж и далеко от окон первого этажа школы, стоит Юра, закрыв глаза, сдвинув брови и удерживая обеими руками голову с двумя русыми хвостиками. Судя по волосам и джемперу с полосками на коленях перед ним сидит Соня, девчонка из десятого класса, про которую все говорят, что она первая школьная блядь. Наблюдая, как умело она работает руками и ртом, я убеждаюсь в последнем, поднимаю глаза и встречаюсь со взглядом зелёных глаз. Кровь бросается в голову, застилая все красным туманом, и я не могу понять, что со мной, потому что наблюдать вживую такое я не привык. Юра тянет губы в улыбке, нахальной, как всегда, спускает джинсы ниже, и я не могу оторваться от любования его ямочками в паху, рядом с лимфоузлами, это кажется мне чувственным и слишком личным, чтобы демонстрировать вот так запросто. Он знает, что я, как кролик перед удавом, не могу сдвинуться ни на метр, что сердце у меня стучит, а щеки алеют. У него на скулах тоже румянец, глаза блестят, руки сильнее прижимают к паху светловолосую голову, и я не выдерживаю — разворачиваюсь и иду назад. Корпус можно обойти и с обратной стороны. На полпути к школе меня догоняет Юра, и я, чувствуя от него запах возбуждения и ягодный парфюм Сони, шарахаюсь в сторону. — Я понял — я ничего не видел, — говорю поспешно, а он вдруг улыбается: — Да хоть всей школе расскажи, мне похуй. Я про кошку хотел спросить, не выкинула ее твоя мамка? — С чего бы? — отвечаю я. — Она даже рада была. Он смотрит на меня, так же улыбаясь, и я отворачиваюсь. — Ты смутился, что ли? Первый раз видел, как сосут? Ты вообще целовался? — спрашивает, но без особой издевки. — Нет, — отвечаю я. — Не приходилось как-то. — А, ну да, ты ж меня только любишь. Тоже без издевки, с непонятным сожалением. В коридоре он меня обгоняет и входит в класс первым. Всю следующую неделю он в школе не появляется. Я оглядываюсь на пустующую заднюю парту, и в груди у меня появляется сосущая глухая пустота. Я физически ощущаю, что ему плохо, но помочь ничем не могу — он и не позволит. Я знаю, что одно из мест, где он может быть — крыша многоэтажки напротив, единственной из всех, где легко сорвать замок, потому что он держится на честном слове, и иду туда вечером. Что-то подсказывает мне, что он там, и я не ошибаюсь: он, сидит, прислонившись к бетонному бортику спиной и смотрит на закат. Рядом — пустые пивные банки и окурки. — Чего надо? — спрашивает он, когда я подхожу ближе. — Тебя в школе неделю не было, — произношу я, опускаясь рядом. — А тебя ебет? — вполне логичный вопрос. — Я подумал, что… — Отабек повесился на прошлой неделе, — говорит он, щурясь на красное солнце. — Да и хуй с ним, дебилом был. Раз свалил — значит так надо. Я молчу. Что тут скажешь? Юра курит спокойно, длинными затяжками, и выглядит сейчас лет на десять старше. Мне больно смотреть, как он щурит сухие покрасневшие глаза. — Кенма, — произносит он, и дергаюсь от того, как он назвал меня по имени. — Ты вроде говорил, что любишь меня? А за что ты меня любишь? — Разве любить за что-то нужно? — спрашиваю я. — Просто так люблю. Потому что ты есть. Он поворачивает голову и смотрит, не мигая, а потом вдруг усмехается, притягивает мою голову и ерошит волосы, как делают старшие братья. — Глупый ты, глупый и маленький.