Иметь титул не значит быть счастливым.

Меняется все не после смерти любимого человека. Раньше. Наверное, в тот самый день, когда он смотрит на меня, пока Соня мне отсасывает. Так себе, кстати, отсасывает, на троечку, приходится представлять себе более возбуждающие картинки, чем стоящая на коленках в снегу девчонка. Когда я открываю глаза, возбуждение захлестывает с новой силой — смотрит, не отрываясь, причем так, что пальцы сами сжимаются на светловолосой макушке, и я вжимаю веснушчатый нос Сони в пах, отчего она давится слюной и пытается вырваться. Кенма уже уходит, а я, кончив в горло этой бляди, которая пересосала всему району, натягиваю джинсы и бегу следом за ним. Тот самый день, когда я ловлю контакт глазами и понимаю — изменилось что-то. Дело не в том, что меня застукали за этим делом, не исключено, что меня возбудило бы само понимание, что кто-то наблюдает за тем, как я кого-то трахаю. Дело в глазах Кенмы, всегда таких светлых и наивных, в которых тогда мелькнул огонек. Я ведь тоже смотрел на него и оторваться не мог, будто голову в тисках зажали. Потом, когда я прихожу домой и вижу болтающееся на балке в прихожей тело, это ощущение связи уходит на второй план, становится не до самоедства. Нужно сообщить всем родственникам Отабека, помочь с похоронами, выдержать пьяные душеизлияния. Теперь, наедине с собой, я могу и пострадать спокойно. Беру затаренный еще Беком портвейн, сажусь на пол в своей комнате, в темноте, и курю одну за одной. — Сука ты, — выдыхаю горький дым. — Тебе щас легко, выпилился — и похуй, живи как хочешь. Я же любил тебя. Сказать не успел только. Так и сижу до утра. Я начинаю ходить в школу чаще — не хочу сидеть один в пустой квартире. Иногда прихожу на крышу, где уже по-весеннему тепло. На открытом воздухе легче, чем в бетонной коробке. В тот вечер Кенма, который не отходит от меня и так, все время маяча задним фоном, снова приходит и садится рядом. Обычно я с ним не разговариваю, но и не прогоняю — мне нравится, что я не один в такие моменты. — Юр, — произносит он таким робким голосом, что я сразу понимаю — сейчас какую-нибудь хуйню сморозит. — Можно тебя за руку подержать? Сказал же. — Зачем? — хмыкаю я. — Не знаю. Захотелось. Я откидываю голову на бетон сзади, закрываю глаза и разворачиваю руку ладонью вверх. Когда его холодные пальцы проводят по ней, я вздрагиваю, удивленный реакцией на такое простое прикосновение, но сдерживаюсь, не убираю руку, и он, обхватывая ее своей, вплетает пальцы. Кожа у него мягкая, нежная, как у девушки. Как и он сам. Дышит рядом, дышит прерывисто, явно на эмоциях, переживает какое-то собственное, личное откровение. — Если совсем плохо — пошли ко мне, мама торт шоколадный испекла, — говорит тихо, пытаясь убрать пальцы, но я сжимаю их своими, и он замирает. — Ты если подкатить решил, то лучше сразу подставляй ебало, — говорю я без эмоций. — Если пожалеть — тоже не надо, я пока вскрываться не собираюсь. — Нет, я просто… Я… — Ладно, не нуди. Пошли. Я жрать хочу как тварь. Я ведь реально нормально не ел всю последнюю неделю. Не хотелось. А тут упоминание о торте пробило на слюну, и я встаю, а затем вдруг тяну его за руку на себя и прижимаю к себе. Вы когда-нибудь видели человека на грани сердечного приступа? Я вот, например, вижу его перед собой сейчас: глаза на пол лица, пульсирующая венка на виске, бледные щеки. Не знаю, зачем я сделал это, но мне захотелось посмотреть на его реакцию, на такие искренние эмоции, вроде смущения, которых мне не хватает в жизни. — Ты такой смешной, ну правда, чего ты так реагируешь всегда? — спрашиваю я, отпуская его. Прекрасно знаю почему. — Неловко как-то, — отводит глаза он. Мамы дома нет, она на работе допоздна. Кенма отрезает мне, не скупясь, кусок шоколадного торта с орехами и взбитым кремом, я жую, не в силах оторваться от этого кулинарного совершенства. Облезлая кошка, откормленная за то время, что я ее не видел, лезет на колени к Кенме, и он ее гладит своими мягкими холодными пальцами и улыбается. Точно. В этом же все дело. Я поперся сюда, потому что мне становится легче, когда он вот так улыбается. — Еще положить? — интересуется он, забирая тарелку. — Ты не спрашивай — сразу клади. И чаю тоже можешь налить. У Кенмы хорошо, уютно: занавесочки в цветочек, мурчащая кошка, свистящий чайник на плите, ростки фиалок в банке с водой на окне, расписные доски вдоль раковины у стенки, календарь с собачками и магниты на холодильнике. Уютно, как никогда не было у меня дома, где сейчас пусто и холодно вдвойне. Я, отставляя ложку, утыкаюсь лицом в колени и всхлипываю. Здравствуй, эмоциональный откат, здравствуй моя личная проблема, развернувшаяся в оттаявшей душе, здравствуй подростковая истерика. Здравствуй Кенма, который, просидев напротив добрых минут пять, садится рядом и несмело гладит меня по спине. Здравствуй, большая взрослая жизнь, о которой, как оказывается, я тоже ничего не знал.