Иметь титул не значит быть счастливым.

С Юрой мы сближаемся постепенно — оба нуждаемся одинаково друг в друге. Я в его силе, он — в моей слабости. Он часто приходит ко мне, сидит долго, за чаем или за фильмами, иногда мы делаем вместе уроки и это неплохо сказывается на его успеваемости. Моей маме он нравится, нравится, как он громко смеется над той ерундой, что она рассказывает и как он нахваливает ее кулинарные способности. Я понимаю, что он оттаивает, и сам начинаю терять бдительность, расслабляясь и начиная поддерживать его дурацкие шуточки и подколы по поводу моей ориентации. — А Райану Гослингу ты бы дал? — спрашивает он во время просмотра очередной комедии, уплетая мамины пирожки с ежевичным повидлом. — С чего бы это? — усмехаюсь я. — Его все хотят, ты не в курсе разве? Ну ты отсталый. — Сам ты отсталый, раз комедии смотришь. Сейчас ужасы смотреть модно и фильмы по комиксам. Он смеется — низко, с хрипотцой, зная, что мне это нравится. Иной раз мне кажется, что он делает что-то специально, чтобы наблюдать за тем, как я чувствую себя неловко. На улице весна, конец марта, птицы надрываются вечерами в кустах сирени, двор наполняется визгом детей, которых вывели в песочницу, кошки спят на нагретых за день люках, и бабки заполонили все горизонтальные поверхности в округе. Кровь греется в венах, хочется адреналина, хочется чувствовать и… любить. Я и люблю, хоть и безответно, но он позволяет мне, и за одно это я ему благодарен. Вечер пятницы. Пришедшие на допзанятие по алгебре одноклассники расходятся, я собираю учебники и стряхиваю их в рюкзак. Собираюсь уходить, но Юра ловит меня за рукав: — Я накосячил. Выручай! Я не ту тетрадь сдал, а там внутри, прямо на первых страницах переписка с Витей о том, какая математичка фригидная мегера. Прочитает — двойка в четверти гарантирована обоим, к экзаменам не допустит, она, тварина, злопамятная. — Как я тебе помогу? — спрашиваю я. — Тетради же в учительскую унесли. — Правильно, и мне нужно их оттуда добыть. Покараулишь? — Только быстро. Он кивает, мы идем к учительской и ждем, пока оттуда выйдет математичка. У нас есть ровно две минуты, потому что выходит она в соседний кабинет за журналом. Долгая минута, Юра внутри, а по коридору вдруг непрошенный стук каблуков химички. Я влетаю в учительскую, а Юра роняет тетради. — Химичка идет! — Блять, приспичило ей, кочерге! Он выдергивает из стопки свою тетрадь, поднимает с пола другие, и, хватая меня за руку, толкает к окну и задергивает плотные шторы. Мы стоим в темноте, почти не дыша и вслушиваясь в то, как химичка роется в бумажках на столе. Юра, обхватив рукой меня за живот, прижимает вторую ладонь к моему рту — чувствует, что мне хочется нервно заржать от происходящего. Его дыхание греет мне шею — слишком близко, чтобы не реагировать. Химичке кто-то звонит, она начинает обсуждать покупку нового торшера в спальню, и рука Юры расслабляется, удерживая меня не сильно, но уверенно. Я осторожно касаюсь его запястья, и он прижимается теснее, утыкаясь носом в шею. Непростительно близко для двух парней. В этой уютной темноте с желтыми огнями фонарей за спиной, я осознаю, что Юра не такой уж и непробиваемый. Он так же рвано дышит, как и я, так же охвачен этим непонятным ощущением близости и ему нравится это. Портит все химичка, которая вдруг громко спрашивает кого-то по телефону: — А ты мне свечи от геморроя купил? Свечи как свечи. Геморрой как геморрой. Но не когда ты и так сдерживаешься, чтобы не засмеяться в голос, поэтому я складываюсь пополам, Юра ржет, а химичка, бледнея, одергивает штору и пялится на нас безумным взглядом: — Вы тут чем занимались? — Трахались, очевидно же, — с трудом произносит Юра. — Мы анатомию еще в восьмом классе прошли, не переживайте, мы знаем, как это делается. — Плисецкий ты… Ты… Хам ты! Мы еще смеемся, выходя из школы, когда Юра произносит: — Спасибо, без тебя бы хуй что вышло. Сразу же переходит на обсуждение покупки свеч от геморроя, но я понимаю, что ему неловко после наших прижиманий за шторой. Кто бы мог подумать, Юр, кто бы мог подумать.