Прекрасно. Смертельно.

— Тебе стоит почаще отдыхать, — Чжун Ли отпивает ароматный чай, просматривая документы, которые на него спихнула директор. Он иногда хмурится, что-то подчеркивая и делая заметки каллиграфическим почерком. У него невероятно завораживающие запястья, спокойный, уверенный голос проходится дрожью по телу Тартальи, вызывая короткий, незаметный почти шторм из эмоций. — Не люблю я сидеть на месте, — Чайлд ухмыляется, прокручивая между пальцев сталь. Она блестит, кидает блики на стены, на старые картины давно минувших дней. Иногда он не понимает, почему Чжун Ли не снимает их. — Ты слишком себя нагружаешь — это не приведет ни к чему хорошему, — Чжун Ли оторвался от бумаг, смотря прямо в голубые слегка, чуточку мертвые глаза. Кор ляпис сверкает, затягивая куда-то. У Чжун Ли глаза цвета самого Ли Юэ, в Снежной таких нет. — Но я уже привык к этому. — Мальчишка по сравнению с богом напротив откидывается на спинку кресла, роняя по бокам руки. Он притворно ноет, изображая Тоню, когда та не хочет помогать матери по дому. — Это моя жизнь, Чжун ли. Мне нравятся битвы, нравится, когда я сражаюсь, двигаюсь вперед, побеждая новых врагов. — Но зачем? — Моракс не слепой, он все прекрасно видит. — Тебе не нужно все время бороться за свою жизнь. То время прошло. — Оно еще не начиналось. Тарталья серьезен, уже и не понимая, как привычный разговор об отдыхе заворачивает в самую отвратительную сторону его души и сознания. Но не может просто отвернуться, уйти, закрыв дверь, отшутиться. Потому что это Чжун Ли — человек — Архонт, черт его возьми — который ему в какой-то момент стал ближе, чем кто-либо в этом мире. Ближе, чем бездна.

***

— Ты не так их держишь. — У Тартальи подрагивают руки и сердце, когда Чжун Ли наклоняется, чтобы правильно разместить его пальцы на дорогих палочках. Он довольно сильно удивился, увидев такой подарок. У него огрубевшие пальцы, но касается он мягко, плавно, настолько естественно, что Чайлд на секунду замирает, переставая дышать. — Вот так? — Он улыбается во весь рот, показывая и щелкая ими, будто хватает воздух. Консультант коротко улыбается в ответ, слегка заметно, заставляя сердце Тартальи — обычного несмышленого мальчишки — перевернуться, скручивая вены и артерии в узел. И с кивком головы этот узел распускается, позволяя ему вновь щелкнуть палочками, приступая к еде. Они какое-то время молча наслаждаются блюдами. Кухня Ли Юэ пряная, вызывающая болезненное привыкание к горечи облачного перца, заставляющая непривыкшего человека вдыхать ртом холодный воздух. В Снежной все по-другому. Но Тарталья уже привык и не хочет просто уходить. Когда им приносят чай, от которого веет смесью трав и отчетливо можно почувствовать нотки луговой мяты и шелковицы, наступает умиротворение. На несколько мгновений шепот внутри утихает, а напиток живительной влагой проходит по израненному горлу, ослабляя боль. Тарталья слегка даже расслабляется, прикрывая глаза и вдыхая аромат оживленного ресторана. Люди за столиками разговаривают о чем-то своем, смеются, иногда громко восклицают, иногда пододвигаются ближе, чтобы никто не услышал их секреты. Наслаждаться таким мнимым, но до дрожи нужным спокойствием его научил Чжун Ли. Архонт любил молча прогуливаться по рассветному или сумеречному Ли Юэ, наблюдая за расцветающей жизнью гавани; рассматривать город с высоты террасы Юйцзинь, пока кор ляпис в его глазах наливался золотом и огненным закатом; притаившись в самом углу слушать болтовню людей, чьи жизни сравнимы с секундами для него, чьи выцветшие фотографии и картины будут храниться у него дольше, чем они успели прожить. В конце ужина они часто о чем-то разговаривали, рассуждали, делились историями; в основном, вкрадчивым и размеренным голосом говорил Архонт. Чжун Ли стал его личной тихой гаванью, рядом с которой утихал и шторм, и буря, и хаос шипящих голосов. Внутри только царапались, пытаясь вырваться, цветы. Но Чайлду не больно, Чайлду хочется видеть его чаще. — Можешь рассказать мне про лилии напротив твоего стола? — Чжун Ли хмурится почти незаметно, когда предвестник задает вопрос. — Я никогда не видел, чтобы там была хоть одна завядшая. И на картине: широкие поля глазурных лилий, которые я никогда прежде не видел. Неужели за ними нет никакой истории? — Есть. Чжун Ли отвечает довольно резко, прокашливаясь и делая последний глоток ароматного чая. Фарфор звенит, когда касается стола. Чайлд замечает это изменение, но лишь сильнее хочет узнать. Внутри все скручивается от напряжения и какого-то предчувствия, наверное, чертовы цветы. — Это было очень давно. Еще до войны Архонтов. — Мужчина глубоко вдыхает, начиная рассказ, пока в глазах кор ляпис сверкает ярче, чем обычно. Консультант слегка отворачивается, рассматривая что-то в белых облаках, кидающих тень на океан. С таким лицом говорят не просто о прошлом. Примерно так выглядит сам Тарталья, когда приходит к Кэйе с бутылкой вина наперевес. — В те времена Гавань Ли Юэ еще была небольшим поселением, Гробницы представляли собой храмы с невероятными легендами, а Каменного леса и вовсе не существовало. Тогда еще были живы все Архонты и адепты, и мы вместе оберегали людей земель Тейвата. — Он улыбается уголками губ, когда разворачивается и смотрит Тарталье прямо в глаза, без утайки. Предвестника чуть ли не трясет от этого, внутри все скручивается в желании прикоснуться к чужому лицу. — А еще в те времена Ли Юэ был усеян цветами, что сейчас можно увидеть только в Гавани. Глазурные лилии покрывали целые поля, поражая людей и богов своей красотой. Он замолкает, выдыхая. — Эти картины — моя память о времени, когда мы с друзьями еще были вместе, когда во всем Тейвате царил мир и на земли Ли Юэ не пришла порча. Чайлд сглатывает, понимая, что не дышал все это время, рассматривая такого искреннего и уязвимого Чжун Ли. — П… — он прочищает горло, сам вскидывая бровь от неожиданности. — Прости за такой вопрос. Я не думал, что он настолько… личный. — Все в порядке. — Консультант успокаивающе улыбнулся, подзывая официанта за новой порцией чая. Но Тарталья же все видит. Совсем чуточку, но глаза Чжун Ли сверкают ярче, и дышит он чаще. Он наблюдает за в прямом смысле живым, телесным божеством напротив, и никак не может принять ту мысль, что он разговаривает с ним. Слегка ноет в груди, возвращая его в реальность.

***

Чайлд часто дышит, рассматривая яркий закат и прижимая ткань к своему боку сильнее. Боль разносится импульсами электро по всему телу, заставляя подрагивать и дрожать. Крови слишком много, чтобы жалкий кусок ткани, уже насквозь промокший, смог ее удержать внутри. Сзади — статуя Моракса в бледно-голубом свете. Как он забрался с таким ранением на эту чертову гору, только Царице и известно. Но, Селестия, как же хорошо. Порезов было много, но не настолько серьезных, чтобы нестись ложиться на койку. Он улыбался широко-широко, четкими и уверенными движениями раскидывая порождения бездны под открытым небом. Магов становилось все больше, но ему только в радость. В горле запершило, Тарталья не осознанно заскулил, сгибаясь и кашляя. С губ срывается хриплый, булькающий смех, пока под ноги Рекс Ляпису падают глазурные лилии. Какая же блядская ирония. Чайлд смахивает их, оставляя бордовые разводы, и вновь откидывается, рассматривая заходящее за каменные копья солнце. Оно слепит, Тарталья щурится, а скользкие пальцы сжимают изломанные стебли. Насколько он должно быть сейчас жалкий. — Тарталья?.. Он шипит. Этого еще не хватало. Что Чжун Ли только забыл на этой чертовой горе. — О Селестия, что с тобой? — Мужчина подлетает с широкими от беспокойства глазами, он откидывает руку слабо сопротивляющегося Предвестника с живота, осматривая порез. — Я же говорил, будь осторожнее. — Он достает чистую ткань, перевязывая пропахшего металлом Чайлда. — Зачем же так собой рисковать. — Потому что так весело. Тарталья вновь заходится кашлем в ладонь, стискивая зубы из-за ужасного стечения обстоятельств. Он злился. На себя, на Чжун Ли, на гору, на магов бездны, на чувства, на цветы. Он проклинал свою неосмотрительность и излишнюю сентиментальность. Крепче сжимая длинные пальцы так, чтобы ни один лепесток не упал, он вздрагивает, встречаясь взглядом с Чжун Ли. Внутри кор ляписа пульсирует волнение и беспокойство. — Это… — Тарталья не слушает, он отворачивается и жмурится, потому что вот-вот и все будет разрушено. Он так долго шел к этому спокойствию, и сейчас собственными руками все уничтожит. Он сжимает челюсти, шумно выдыхая. Чжун Ли замечает желание парня не говорить о том, что это и из-за кого, и просто отступает, отводя понимающий взгляд в сторону. Ему сейчас понимание не нужно, ему нужен тот самый человек, заставивший букеты расцветать в его легких, а не слова. — Давай отведем тебя к Бай Чжу. Тарталья кивает, не разжимая ладоней. Не сегодня. Не сейчас. Никогда.

***

Маленькие пылинки витают в воздухе, отражая солнце. Ветер поднимает тюль за спиной Чжун Ли. Он что-то пишет, выводя чернилами узоры, складывающиеся в буквы. Чайлд щелкает палочками, пытаясь ухватить очередную креветку из салата. Как бы он не любил Ли Юэ, его кухню и людей, палочки были чем-то ужасным. В конце концов, одна из креветок проделала потрясающий полет прямо на документ к Чжун Ли. Тот моментально дернулся, приподнимая бровь и рассматривая еду у себя на столе. Он нахмурился, поднимая ее кончиками пальцев и обращая взгляд на виновника. Тот же, придерживая рот ладонью, пыхтел и чуть ли не хрюкал, удерживаясь от смеха. Но это не помогло ему, и наверное все бюро слышало громкий, заливистый смех посланника Снежной. — П-прости, — Чайлд запинался, утирая слезы с глаз, пока Чжун Ли все еще хмурился. — Я пытался научиться, но эти, эти… — он потряс палочками. — Да это орудия пыток, не иначе! — Ох, Тарталья, — устало простонал Архонт, кладя ладонь себе на лицо, чтобы успокоиться. Он уже хотел начать говорить о правилах поведения в кабинете и тем более, когда он работает, но Чайлд вновь подал уже спокойный голос. — Кстати, Чжун Ли. — Он опустил свой взгляд на салат, ковыряя палочками листья. Помолчал несколько секунд и, собравшись, взглянул обратно на Архонта. Все-таки, он самый умный человек, которого только знал Тарталья, может, найдется способ или… — Что ты знаешь о ханахаки? Чжун Ли вздрагивает, поджимая губы. Он ждал этого вопроса, с той самой встречи, когда Предвестник отчаянно прятал окровавленные цветы у себя в руках. Наверное, стоит ему рассказать и свою историю. Так будет честно. — Я… — Он вдыхает. — Помнишь, я рассказывал, почему храню пейзажи с Глазурными лилиями? — Он дожидается кивка и продолжает, устремляя взгляд куда-то сквозь. — То, что я сказал тогда, безусловно, является правдой. Но есть и еще одна причина. Я... был влюблен. — Его голос дрогнул, а Чайлд, кажется, перестал дышать. В трахее так неприятно заскребло. — Ты, скорее всего, слышал о Богине мудрости — Гуй Чжун. Мы были близкими друзьями, союзниками, охраняли людей Ли Юэ, создавая Гавань. Она была умна, красива, а главное, невероятно добра ко всем живым существам. — Он затихает, набирая в грудь воздух, который призрачными иголочками проходится по гортани. — Но тогда, тысячи лет назад, я не смог ее спасти… И именно тогда, после разрушений и подсчета жертв, я… впервые узнал, что это. Если быть точнее, я заболел. — Мужчина сглатывает, пока Тарталья пытается найти силы, чтобы дышать. У него шипит нечто внутри, клубами поднимается темное чувство, сжимает альвеолы в голубых бутонах. И в тоже время затапливает сожаление. Архонт продолжает говорить слегка надломленным голосом, и кор ляпис сверкает, открывая свои вековые трещины. — Я и не понимал, насколько она была мне дорога, пока не увидел у себя на руках цветы. Те самые лилии, которые она обожала вплетать себе в волосы и среди которых кружилась, напевая песни обычных людей. Но она ушла, навсегда, — он вновь кашляет, прочищая горло. — Я скитался по землям Тейвата многие столетия прежде, чем узнать, что ни у кого нет лечения. Единственной мыслью и вариантом было забыть свои чувства, просто принять, что ее нет и что… — он сомкнул губы в тонкую полоску, проводя рукой по волосам. — Что ничего невозможно… И я решил уйти от этого. Я узнавал традиции Натлана, перечитывал литературу Фонтейна, общался с людьми из Снежной и затихал среди ветров Мондштадта. Я старался жить человеческой жизнью, чтобы не оставалось забот, чтобы тревожиться. И, наконец… Цветы пропали. — Чжун Ли измученно улыбается. А Чайлд искусывает до крови свою щеку. — Эти картины — напоминание о моем прошлом. Обо всем. У Тартальи перед глазами черно-синие звезды. И лишь смиренная улыбка Чжун Ли заставляет его дышать, и одновременно с тем лишает всякого сопротивления. Чайлд — ребенок, воспитанный Бездной. Он чертово воплощение хаоса, с безумными голосами, криками из прошлого и темными путами безумия. Ему страшно, и в то же время он безропотно смотрит на Архонта — на единственный свет в его прогнившей жизни, помимо семьи. Он не жертвенен, больше даже эгоистичен. А у Чжун Ли в глазах ностальгия, грусть сжимает нитями кор ляпис, который вот-вот треснет, раскалываясь. У него на губах застывшие слова любви и печали, спокойствие. У него на кончиках пальцев пыльца от лилий и спокойствие новой жизни. Мужчина смотрит на картины с нескрываемой тоской, и все равно, Тарталья прекрасно понимает: Чжун Ли счастлив. Вот так, освободившись от оков, от боли, наслаждаясь тихой жизнью Гавани, людей, которых он веками защищал. Чжун Ли — это оплот спокойствия, мост между реальностью и безумием, и Чайлд не намерен его сжигать. Он долго молчит, несмотря на прямой взгляд Архонта. Если Чжун Ли смог выдержать столетия нескончаемой боли и тоски, то пару десятков Тарталья точно сможет продержаться. — аякс, ты в порядке?.. — ох, да, она… она тоже умерла.