Прекрасно. Смертельно.

Она задыхается. Сотканное из духовных нитей божественное существо. Сакура распускается, цветет круглый год. За ней всюду вихрь маленьких лепестков, теплых, нагретых на самой высокой точке Инадзумы, мягких, нежных, будто прикосновения любимого. Мико — посредник, посланник — воплощение — Великой Сакуры. Она корнями обвивает гору, спускается под океан, пускает энергию по островам, поддерживая саму жизнь посреди соленых вод. Великая Сакура — растение, на чьих ветвях процветает Инадзума. Она связана с каждым — абсолютно каждым — впитывая в себя эмоции, воспоминания, счастье, запоминая каждое мгновение. Древо поглощает в себя страдания, боль и метания в агонии. Жилы, пульсирующие могуществом и чем-то неуловимо древним и величественным, запечатляют все в своих потоках. — Мико, родная, все хорошо? — Эи, ее любимая, дорогая подруга Эи. Она волнуется, в бликах ясной молнии появляются желтые искры беспокойства, не характерные для здешних мест. Для спокойного Архонта. Яэ улыбается, немного нахально, но неизменно нежно — так смотрят на младших сестер — и кивает. Она щурит глаза, прикрывая в них вспыхнувшие воспоминания, прикрывая волны… соли, и смотрит на блики солнца через неизменную Сакуру. От нее пахнет цветами. От нее всегда пахнет цветами. И солью. И ей… Мико, ей… Мико отвратительно. Ей… больно. Так, что, кажется, солнца сверху не существует, есть лишь вспышки, раз-два-пять-десять, сгустки лавы по ее сосудам. Яэ исходится пеплом изнутри, где разрушаются в ничто нити, тянущиеся от сердца. Нити, из которых она создана. Мико — воплощения Сакуры. По ее венам и артериям течет энергия электро, по ее нервам идут импульсы, отдавая болью каждого в Инадзуме. Храм — стабильность Инадзумы. Гудзи — стабильность храма и поддержка Сакуры. Все души, связанные древом, тянутся к ее сердцу тонкими, острыми струнами, до которых без крови не дотронешься. И они сжимают ее сердце. И тянутся-тянутся-тянутся, пока давление подскакивает, и ее сердце кровоточит, пытаясь не лопнуть, обрызгивая изнутри ее ребра. До Каэнрии все было хорошо. Никто не помнит. Почти. Лишь самые старые Архонты, и те предпочитают молчать. Тогда проклятая нация создала учения, науку о сотворении жизни, потому что умирала. Умирала в хрустально-ледяных цветах. И Селестия, от которой отказались — с которой не поделились — уничтожила, не думая о последствиях. Но само мироздание уже проклинало осмелевшую Каэнрию за ее самонадеянность, пуская зелено-голубой яд по их легким. Проклятье разлетелось пыльцой после смерти своего носителя, приобретая мученический, отвратительный характер. Его романтизировали в новеллах, но боялись в жизни. И теперь Мико, что единственная помнит, что связана узами жизни, силы и рождения с Сакурой, чувствует сгнившее проклятье, текущее черной смолью по чистым рекам молний. Не боль в гортани, не боль в руках, не анемию, не любовь, не счастье, не жалость, не радость, не сожаление. Нет. У нее внутри за нитью разрушается нить, подвергшаяся коррозии. Яэ Мико чувствует все падшие — падающие — души. Их утрату. Как они умирают. Как проклятье забирает по крупицам их жизнь. И точно как страдает Сакура, теряя того, кого взрастила на своих корнях, страдает лисица, стягивая ткань на груди. И больнее всего, когда проклятье играет с человеком. И с ней. Для любви, порой, достаточно восхищения. Уважения.

Благоговения.

Недосягаемости.

Это просто-напросто больно. Вот так, без преувеличений, метафор и эпитетов, без расписных страниц в романах. Больно до безумия, до белесых пятен, ярких потусторонних звезд под закрытыми веками, больно, когда ты чувствуешь новую сгнивающую струну, хрупкую и без того связь с душой, что разлагается и рассыпается пеплом. Потому что отдали свое сердце не тому. Не тому, кто достоин, не тому, кто хочет, не тому, кто может. Не тому. Ей. Яэ тошнит, у нее внутри все скручивается узлом от осознания чьей-то причины. О Селестия, о Архонты, да будет свидетелем ей Тейват — она никогда этого не хотела. И сейчас ей остается лишь под понимаем собственной обреченности, глупости и безысходности скручиваться у корней Сакуры, ласкаясь к мягким лепесткам. Глупая-глупая кицуне. У нее к храму дорога пахнет мягко, нежно, вкусно и сладко. Пахнет сакурой, лилиями, кувшинками, нарциссами, мятой, сливой и яблоневыми цветами, пахнет мондштадскими сесилиями и известной шелковицей. И кровоцвет пробирается из-под щелей каменных плит. К ней идут за спасением, молятся за искупление, тайно желают избавиться навсегда от чувств, эмоций и легких. А она слушает, внимает, чувствует каждым нервом — не может не. И иголками впивается в шею отчаяние. У нее дорога к храму — поля цветов и реки крови. Мико прикрывает глаза, обнимая себя за плечи. Похоже на Каэнрию, но она никогда так не скажет, никогда и никому. — От тебя пахнет кровью. Люмин смотрит насквозь, ведя слегка носом. У нее в ярком янтаре отражаются искры надежды и некоего благоговения, когда она смотрит на Сакуру. Мико сглатывает, посмеиваясь, вспоминая такой же горящий янтарь, блестящий из-за падающих в крошку руин прекрасной, древней империи. Да, Люмин, пахнет. А еще у нее в трахее оседает металлом привкус гниющих душ. Хочется самой выхаркнуть легкие, избавляясь от этой медленной, никак не убивающей ее пытки. Цветы, кровь, цветы, кровь. Кровь. Кровь. Проклятье. Кровь. Скоро ее шерсть обратится в сотканную из багры материю, укрывающую в своем коконе потерянную под гнетом чужой жизни кицуне. Ей плохо, ужасно, отвратительно и мерзко. Ей восхищаются, слишком сильно, со всей душой, беззаветно, слишком слишком. И умирают, вырывая судорожный хрип из ее гортани в полночь. Она пыталась, правда, пыталась это прекратить. Точнее, сделать легче хотя бы себе. Изгнать проклятье, очистить Тейват — Инадзуму — от этой чумы у нее не получится. Но хотя бы убрать трескучий клинок над своей головой она пыталась. Не выходила. Не появлялась нигде десятки лет, укрываясь под ветвями родной Сакуры, танцуя среди ее лепестков и благословения, вдыхая чуточку свободней. Но потом Эи, что сутками, неделями, месяцами не выходила из своих покоев, поставила на свое место куклу, что должна была превратить нацию в нечто исключительно совершенное. Маленькая, потерявшаяся девочка, думала Мико. И вновь вышла, потому что именно сейчас Инадзуме нужна была стабильность. Не вечность. Она сглатывает желчь с привкусом безответных мечтаний, рычит, пытаясь не разрыдаться в беспомощности. Боль затмевает перед глазами все, стягивая воедино все ее силы, все ее отчаяние. Всю жалость и сожаление. Беспомощность. Мико в своей истинной, устрашающей форме скребет когтями омертвевшую землю забытой Энканомии. Хрипит, сипло вдыхая воздух, пропитанный бездной, улавливая нотки знакомых цветов. Легкие скручивает. Она кричит. Громко, звонко, до сорвавшегося голоса. Электро циркулирует по ней с бешеной скоростью, стараясь поддерживать истощенное вечной фантомной гнилью тело. И вырывается, потоком искр снося на своем пути иссохшие деревья, синюю траву, обращая в пепел сам кислород. Ей плохо, без прикрас, она в забытьи, с белым шумом в ушах, обессиленная лежит на разряженной земле, рассматривая опадающее черными лоскутами небо. Стараясь не замечать, как скорбь течет по ее лицу, потрескивая в резонансе с песком. Она возвращается. Устраивает фестиваль, принимает гостей, улыбается мягко Кокоми. Та нервно ведет плечами, прикладывая свою холодную ладошку к плечам Яэ, и ей наконец становится чуточку легче. Стратег улыбается, принимаясь за обсуждение новой книги, нового проекта, новой ветви торговли меж островами. Она делает вид, что не замечает. Мико ей благодарна. Фестиваль приносит пользу Инадзуме, но не ей самой. Больше людей встречают друг друга, больше разлучаются. И больше видит ее. Перед глазами белое полотно, сердце вот-вот разлетится мокрыми, кровавыми лоскутами, нити гниют, цветут, пеплом сыпятся, растекаясь по ее венам. Она выгибается, немым криком исходится в тоске и печали. Идет холодный дождь. Но Мико все равно ползет к Сакуре, дрожит и обнимает ту, пытаясь получить капельку чистой энергии, но само древо медленно гниет изнутри. Люмин помогла, спасла от быстрой гибели, но такого очищения не хватает. Нужно больше, дольше. А Мико сама не может. Она не помнит себя, не осознает ничего. Сглатывает привкус отчаяния, когда не иначе как приползает к нему, падая на досках мертвой, не живой почти куклой. К сожалению, чисто электро не хватит, чтобы вдохнуть в нее жизнь как в мерзавца из Фатуи. Он — единственный к кому она может прийти. Потому что он никогда не заболеет из-за нее. На то много причин, и она молчит о них даже наедине с собой. Скорбит о всех, кто вечными букетами остается внутри ее памяти. Она дышит настоящим загнанным зверем, похожая на выкинутого на улицу котенка. Великая Гудзи храма. Ха-ха, как же. Яэ хрипло смеется, пытаясь вдохнуть насыщенного озоном воздуха, слушая родной гром, наблюдая за молнией. Аято, будто чувствуя ее присутствие, выходит из поместья, кидаясь сразу к ней. Он поднимает Мико, и она чувствует, как мужчина дрожит рядом с ней в шоке, в чистом потрясении и беспокойстве. Он берет ее на руки, прижимая к сухим одеждам, крепче, чем надо. Ничего не спрашивает, слушая, как глухо бьется ее сердце, как хрипы сушат губы. Никого в имении Камисато, кроме главы, не было. Он аккуратно укладывает Мико на кровать, приносит полотенце, сушит ей волосы. Яэ молчит, сглатывает слова на кончике языка. Она смотрит в глаза Аято без хитрого прищура, без игры — океан беспокойства и волнения за нее. Не за Гудзи храма, не за главу издательства, не за великую кицуне. Просто за Яэ Мико. И она всхлипывает, бросаясь к живому теплу, отпуская свою печаль, свое отчаяние. Она плачет-плачет-плачет. Скулит подстреленным животным, цепляется руками, прижимая к себе еще ближе. Задыхается. Аято мягко ее укачивает, гладя нежно ладонью по спине, ничего не спрашивая. Мико отстраняется, хлопая мокрыми, на мгновения ожившими глазами. Рассказывает все сиплым шепотом, утыкаясь лбом в его плечо. Ей надоело, ей плохо, ей так одиноко в этих страданиях. Она так устала от невыносимой, ноющей боли, что теперь переплетена с самим ее существованием. Потому что люди не перестанут чувствовать. Они не перестанут любить. Она вновь срывается на скулеж, на плач, сворачиваясь у него на руках. Аято лишь успокаивает ее, понимая, что она рассказала ему настоящую тайну — слабость великой Гудзи. А значит — слабость храма. Слабость самой нации, построенной на ветвях священной Сакуры, которая приносит умиротворение и покой, впитывая в себя всю гниль Инадзумы, что осела пеплом сгинувшей Каэнри’ах. Он смотрит на нее искренно, знакомо, очень-очень знакомо. И Мико боится ошибиться, но шлет все подальше, потому что ее жизнь и так не сахар — цветы перевязанные кровавыми бинтами. Она обхватывает нежно ладонями его лицо, пододвигая ближе. Впервые за много-много десятилетий она не чувствует привкуса крови, гнили или сакуры. Сердце на пару мгновений бьется отчетливее, противостоя тугим струнам. Аято отчаянно обнимает ее в ответ, мягко целуя губы, о которых не смел и мечтать, грезил, в тайне рассматривая великую фигуру у священного древа. Ему больно от истории Яэ, от ее страданий, от несправедливости, от проклятья, от трещин и сколов в ее искрящихся чистым Электро глазах. может, она спасла тем вечером двоих В его руках — тепло, в его ласковых прикосновениях — настоящая, не мнимая нежность. В его глазах — океан спокойствия и умиротворения, гавань ее собственного тихого счастья. В его поцелуях — минутное освобождение. И Мико улыбается по-настоящему искренно впервые за сотни лет. Льнет к нему, к тихим поцелуям, обнимает. Мурчит на слова любви. Это чувство окрыляет, давая способность вновь выпрямить спину, морщась от натянувшихся струн. Ей все еще больно. Она плачет тихо у Аято на плече, и в каждой капле отражается скорбью новая падшая душа. И ей стыдно, ей больно, она сожалеет. Она виновата перед людьми, виновата перед теми, кому не способна дать шанс, виновата перед Камисато, взваливая на него тяжкий груз беспомощности и отчаяния. Корит себя за слезы, за жалость. О Сакура, какая же она жалкая. Обманывает, врет всем, даже Эи. Правду знает лишь Аято. И Люмин, что прищуром высматривает за шалью из молний воспоминания об утраченной империи и блестящем, злом, отчаявшемся, разгневанном, загнанном в угол янтаре. Мико падает на колени перед священным древом, шепотом и скрежетом зубов ненавидя Каэнрию за то, что осмелилась пойти против смерти; Селестию за то, что возомнила себя кем-то выше законов жизни и судьбы; наглых, самодовольных, обиженных божков с ущемленной гордыней и невозможностью принять чью-то гениальность; себя. Она не болеет, не проклята, как и Аято. Мико поджимает губы, прижимаясь к Камисато, вновь шепотом извиняясь, на что он целует ее в макушку: все хорошо. Но она знает: ничего, абсолютно ничего не хорошо. Они должны быть, черт возьми, счастливы, беззаботны. Они должны смеяться под листьями цветущих сакур Арауми, нежиться под теплым солнцем, целоваться украдкой за павильонами Рито, убегать от холодных капель дождя под широкие ветви Тиндзю, падая на мягкую блестящую светлячками траву. Они должны наслаждаться друг другом без невыносимой горечи на кончике языка, за закрытыми веками. Аято молится всем богам, чтобы его любимая вытерпела эту участь, готовый сделать ради нее все, что угодно. Мико поджимает губы, молится в храме за все души, что искрятся в ее слезах. Ненавидит Селестию, готовая сама раскрошить последние опоры. Она выдыхает сквозь стиснутые зубы, лелея надежду. Люмин очистила несколько гнойников Сакуры. Лишь у нее хватит сил исцелить Тейват и найти близнеца, чьи обещания и клятвы запечатлелись у Мико в еще здоровых тогда сердце и душе. Аято на руки подхватывает ее, Мико цепляется за его плечи, прижимаясь к живому теплу. Когда-нибудь, они верят, когда-нибудь очень скоро это прекратится.