Я помню твоё обещание...

             PovАким              Темнота… Так резко всё отступило… Вмиг стало ярко и светло, а тело более не парит где-то, словно в невесомости, или более не плывёт в чём-то неосязаемом. Только вот ощущается так, словно тело и не моё вовсе. Это всё от того, что родители больше не приходят за мной? Я им больше не нужен? Неужели они вот так просто взяли и бросили меня? От подобных мыслей на языке скапливается горечь, которую хочется сплюнуть.              Только сейчас доходит то, что лежу на слишком мягком матрасе. В приюте таких точно нет. Резко сажусь на постели, тут же чуть ли не падая обратно. Мало того, что всё моё тело выглядит не так, как должно быть: оно куда длиннее и взрослее. А живот… Он просто огромен! Дотрагиваюсь до него рукой, к которой тут же кто-то, кто находится внутри, дотрагивается в ответ. Воспитательница как-то говорила, что арбуз вырастет в животе, если съедать его косточки вместе со сладкой красно-розовой мякотью, но Марья Ивановна не говорила про то, что арбузы могут ещё и двигаться.              Сам не понимаю, как начинаю кричать. Всё это для меня слишком.              — Что такое? — Тут же отзывается откуда-то сбоку. — Чего кричишь с самого утра? —Мужчина лежит совсем рядом, видимо, тоже спал, пока я не начал кричать.              Хочу убежать от незнакомца, только вот с животом двигаюсь еле-еле. К тому же, чужие руки крепко обхватывают, не давая даже с места сдвинуться.              — Отпустите!              — Что? — Хоть и вижу, что незнакомец находится в некотором недоумении, но это не останавливает меня от сопротивления.              — Где я и кто вы такой? — кричу на всю комнату.              — Аким, ты что, снова забыл меня?              — Ч-что? — Не понимаю, о чём это говорит незнакомец, но немного успокаиваюсь. В животе снова нечто толкается, больно ударяя. — Я даже не знаю вас!              — Аким… — Пересев так, чтобы я оказался под ним, незнакомец чуть отсаживается назад. Жаль, что я всё ещё остаюсь в его поле досягаемости. — Акимушка… Давай я просто всё покажу тебе, хорошо? Смотри. — Что-то взяв с прикроватной тумбочки, он вручает это мне. — Это наши совместные фотографии. Ну же! Возьми.              Не хочу, боюсь, но беру в руки. На первой фотографии изображён я, но чуть старше, чем себя помню. Мне тут от силы лет восемь-девять. Рядом стоят двое взрослых и подросток, похожий на альфу передо мной хотя бы тем, что они оба имеют белоснежные волосы и ало-карие глаза. Да и в целом – они похожи внешне. А вот взрослые… чем дольше смотрю на них, тем сильнее болит голова.              Взрослый альфа похож на того, кто сидит передо мной, не считая того, что его каштановые волосы зачёсаны назад. Глаза не то карие, не то с тёмно-фиолетовым бликом, тепло смотрят на мужчину, находящегося в его объятиях. Светлые волосы до плеч чуть разлетелись на ветру. Изумрудные глаза не смотрят на своего партнёра, он смотрит в камеру.              *              Держа мою ручку, незнакомец ведёт прочь из детского дома. На моём месте любой детдомовец был бы рад этому, ведь у меня появилась новая семья, ещё и семья не из бедных, а я расстроен. Я ждал своих родителей, или хотя бы дядю Ленара, ведь он обещал забрать меня. Теперь же… Теперь я не Морозов, а Белозёров. Новые документы уже лежат в портфеле мужчины.              За воротами детдома нас ждут ещё двое. Светловолосый мужчина держит в руках шарики, пока беловолосый подросток взрывает хлопушку. Цветные бумажки разлетаются повсюду, пока я непонимающе смотрю на всё это. Не глядя на шарики, мужчина садится передо мной. Несмотря на сентябрь, его аккуратные руки такие тёплые, да и в целом он не так сильно пугает, хотя вижу в первый раз.              — Меня зовут Михаил. Для меня честь стать твоим папой. — У Михаила приятный голос, как и его объятия. — А он, — ткнув на мужчину, что привёл меня, он продолжает, — твой новый отец, Дмитрий.              Большая часть шариков передаётся мне, когда Михаил отпускает меня. Но его место быстро заменяет подросток. Он тоже обнимает меня, поднимая на руках. Кружась, он и меня раскручивает, да так, что мои ноги подлетают и болтаются по разные стороны. Чудом никого не пнув, возвращаюсь на землю.              — А я Олег, и с этого момента я твой старший брат. — Чувствую, с таким братом мне скучно не будет. Конечно, если это не просто для картинки счастливой семьи, какую часто устраивают взрослые, когда забирают отсюда детей.              — Давайте сделаем нашу первую совместную фотографию? — предлагает мой новый папа.              И этого достаточно, чтобы Дмитрий махнул пальцами, и какой-то человек в чёрном костюме достаёт камеру, словно она была заранее приготовлена.              Взрослые стоят по центру, тогда как я и мой новый брат – по разные стороны от них. Так нас и фотографируют. Все трое выглядят счастливыми, тогда как я не понимаю, почему выбрали меня.              *              Фотографии в рамках выпадают с рук, падая на одеяло. Схватившись за голову, пугаюсь тому, что во рту проявляется привкус горечи.              — Это наши родители. Помнишь их? — спрашивает мужчина, помогая мне выпрямиться в спине.              — Голова… Разрывается… Больно…              — Не вспоминай, если больно. — Незнакомец притягивает к себе, аккуратно приобнимая. Я чувствую нежность в его прикосновениях, но всё ещё страшно. Даже если меня усыновили или у меня появилась семья, я… Я ничего об этом не помню, не знаю человека передо мной.              — Почему я не помню?              — Давай сначала позавтракаем? — на мой вопрос отвечают другим вопросом.              — Какой завтрак?              — Твой любимый. Попробуешь и, быть может, вспомнишь что-нибудь?              — Думаю, что я уже переел. — Не вижу его лица, но слышу, как он посмеивается. Не по-злобному или с сарказмом. Просто и легко. Только я не понимаю, чем вызвана его такая реакция.              — Это не от переедания. Это – плод нашей любви.              Незнакомец так же мягко проводит руками от моей спины к огромному животу. На мне не то ночнушка, не то туника, которая легко поднимается и оголяет моё тело. В глаза сразу же бросаются непонятные розовато-красные линии, и я снова сравниваю их с арбузом. От таких мыслей начинаю реветь. Я, конечно, люблю арбузы, но не настолько, чтобы выращивать их в своём теле.              — Э-эй, ты чего?              — Я кушал арбузные косточки.              — О, Боже. — Снова оказываюсь в его объятиях, но мне уже не так страшно. — Хэй, Акимушка, сколько, ты думаешь, тебе лет?              — Д-девять, — честно отвечаю, хотя уже понимаю, что мне немного больше.              — Аким… Тебе уже тридцать один на днях исполнится. — К такому я не был готов. Что же такое произошло, что я ничего не помню, а подобные провалы в памяти стали нормой?              — Ч… что?              — А это уже будет наш четвёртый ребёнок. Старшему, Артёму, десять. Нашему второму, Марку, через три месяца будет девять. Третьему, Аселю, пять лет в прошлом месяце исполнилось. Ну а самая младшая порадует нас в ближайшие неделю-полторы.              Слушаю и не верю. Как это вообще возможно? Когда я вообще успел столько родить? Я сам для себя ещё ребёнок! А тут… Уже четвёртый ребёнок.              — Я могу… могу увидеть их?              — Конечно. Только давай переоденемся для начала? А после пойдём к ним и все вместе спустимся на завтрак?              — Хорошо… — Олег отрывается от меня, и я могу его нормально рассмотреть. Он больше меня, как в плечах, так и явно в росте. Волосы такие же белые, как и на фотографии, как в непонятном-смутном воспоминании, только подстрижены короче. Нет больше юношеской чёлки, что уложена набок. С фотографии смотрит юноша старше меня лет на семь, если не больше, тогда как передо мной – взрослый мужчина примерно одного со мной возраста, имя которого я так и не узнал, а тому, что я вспомнил, не доверяю. Не верится мне, что я это всё действительно пережил. — Это… Прости, но… как тебя зовут?              — Олег. Но ты можешь звать меня Олежкой.              — Олег… — Произношу, словно пробую имя на вкус, словно пробую прощупать нашу связь, но… Абсолютно ничего. Только страх окутывает макушку головы. Что-то отталкивает от него, но что – пока понять не могу. Но хотя бы воспоминания оказались верными, там он тоже представился Олегом.              — Вот, примерь это. — Пока я размышлял, Олег уже успел вернуться с одеждой в руках.              — С-спасибо.              Сам практически и не переодеваюсь, Олег всё делает сам. По итогу я оказываюсь в длинной тунике белого цвета, если не в платье, с короткими рукавами, небольшим воротником и широким подолом, в котором спокойно помещается мой живот. Поверх так же надевается не то сарафан, не то ещё одно платье, но короче. Верх выполнен из двух частей в виде широких бретелек, что идут к такому же свободному подолу. Встав на ноги, вижу, как небольшая часть туники видна небольшой полоской.              Не успеваю сделать шаг, а ноги уже ноют. Ещё и живот тянет вниз, и даже поддержка в виде моих рук – не особо сильно спасает ситуацию. Сажусь обратно на постель, не в силах стоять. Резко закружилась голова, как будто я только что сошёл с карусели.              — Знаешь, это уже не первый раз, когда ты забываешь нас. Но каждый раз ты забываешь всё больше и больше. Подумать только… Сейчас ты думал, что тебе девять. — Лицо Олега вроде как грустное, но в его голосе слышны не то радость, не то облегчение.              Закончив переодеваться, Олег присаживается рядом со мной. На удивление, его поглаживания по голове успокаивают, и головокружение проходит. К тому же, не то его одеколон, не то ещё что, но от него приятно пахнет, отдаёт яблоками, но немного… дурманящими?              — А есть ещё фотографии? — Рука, что только что поглаживала, остановилась. И меня пугает это. Хочется оправдаться перед ним, чтобы более не было столь тяжело-давящей тишины. — П-просто… Если не вспомню, то хотя бы узнаю.              — Покажу наши альбомы после завтрака. И как родится маленькая, обязательно сделаем новые. — Поцелуй в макушку немного расслабляет, но не настолько, чтобы сбросить моё напряжение.              — Маленькая? — Олег уже второй раз упоминает про ребёнка, но ни разу не назвал по имени. К тому же… Она правда в моём животе?              — Да. Это будет девочка.              — Так там не арбуз?              — Нет, глупенький. — Олег снова в хорошем настроении, и мне как-то от этого спокойнее. Ещё и большая рука, что поглаживает уже не мою голову, а живот, так мягко водит по окружности, что и внутри меня всё успокаивается, больше ничего и никто не пинается. — Это – наш ребёнок.              — А имя?              — Я хочу назвать её Люцией. А ты хочешь Мирославой назвать. Точнее, хотел так назвать. Возможно, сейчас передумаешь? Или выберешь иное.              Не понимаю взгляд его ало-карих глаз. В них вроде как и надежда, а вроде что-то иное. Только сейчас понимаю, что меня слишком часто трогают. Приятно, но… Непривычно. Последний раз меня обнимали родители, а в детдоме никому не было дело до ещё одной сироты.              — Прости. Я пока не совсем понимаю происходящее. — Всё же отодвигаюсь от Олега, чтобы хоть немного держать дистанцию. На это Олег берёт мои руки в свои, слегка сжимая их. А я подмечаю шрамы на своих руках. Конечно же, мне интересно, откуда они, но пока не спешу с вопросами. Их и без этого множество.              — Ничего. Ты каждый раз такой потерянный, когда теряешь память.              — А можно ещё вопрос?              — Конечно.              — Кто мы друг другу? — Я догадываюсь, что произошло, но лучше услышать ответ напрямую.              — Сначала были сводными братьями, а сейчас – супруги.              — И как давно?              — Тебе было шестнадцать, твоя первая течка совпала с моим гоном. С тех пор мы вместе. Родители долгое время были против, особенно папа. Всё ругал меня да отчитывал. Но они дали нам добро на брак с условием, что я дам тебе выучиться, прежде чем мы начнём делать детей.              — Вот как. А где они сейчас?              — Давай оставим это на вечер?              — Х-хорошо. Тогда – к детям?              — Давай помогу встать.              — Спасибо. А то живот тяжёлый.              — Ещё бы. Крепышка растёт.              Из спальни выходим в один длинный коридор. Тут повсюду висят картины, где-то детальные, где-то более простые, выполненные мазками. Лишь одна общая деталь у каждой картины – фамилия Морозов, почти на каждой прописана чуть ли не идентично, и лишь на нескольких - неуклюже. Моя фамилия. Осознаю это лишь к тому моменту, когда уходим за угол, продолжая идти по такому же коридору.              — Морозов – это же моя фамилия?              — До усыновления. Сейчас ты Белозёров. Но когда ты начал рисовать, то взял свою первую фамилию как псевдоним.              — Почему?              — Ты не хотел, чтобы твои картины ассоциировались с нашей семьёй.              — А сейчас я рисовал?              — Реже. Говорил, что не помнишь, как это делать. Но если снова захочешь, то я прикажу вытащить и почистить всё необходимое. А пока… Мы пришли. — Стою перед дверьми, точно такими же, как и от спальни, из которой меня вывели. Олег стучит в левую дверь от нас. — Обычно Асель в это время уже будит Марка.              — А ничего, что я…              — Им не привыкать.              Не дождавшись ответа, Олег открывает дверь. Перед глазами открывается комната ничуть не меньше той, из которой я ушёл. Одна двуспальная кровать, в которой спит такой же беловолосый подросток, как Олег на фотографии. Даже начинаю думать, что это его фотографировали. У окон же бегает другой мальчишка, раздвигая шторы в разные стороны. Утреннее солнце озаряет комнату, будя его хозяина. И как только он заканчивает с последним, поворачивается к нам.              Чёрные кудряшки, прямо как у меня, ходят из стороны в сторону от любого движения. Голубо-карие глаза смотрят так, словно не верят в происходящее, словно мы давно не виделись. Сам ребёнок в синевато-голубой пижаме, на которой нарисованы рыжие лисички.              — Папа… — тихо произносит малыш и тут же несётся ко мне.              Чуть притормозив передо мной, он обнимает меня, да так крепко, что мне кажется, будто мы давно не виделись, как если бы меня не было в его жизни. Или ребёнок просто так рад меня видеть?              — Тише, Асель. Он только встал. Или хочешь навредить сестрёнке? — тут же отзывается Олег.              — Нет, — как-то тихо отвечает Асель.              — Всё нормально. — Принимаюсь защищать малыша, ведь он просто ребёнок. Я тоже хотел бы обнять своих родителей, будь у меня такая возможность.              — Аким… Нельзя так баловать детей.              — Папа? — Старший ребёнок проснулся. Быстро протерев свои глаза, он снова смотрит на нас. Голубые, как и у меня.              Быстро соскочив с кровати, он так же несётся ко мне с одной единственной целью – обнять. Не противлюсь ему, просто обнимаю. Это точно мои дети: у одного мой цвет глаз, второй – всё равно что моя маленькая копия. Слева от нас подмечаю напольное зеркало и заглядываю в него, чтобы посмотреть со стороны, как мы выглядим в понятии «семья», но весь настрой сменяется на страх и отвращение. Дети с Олегом отображаются так же, какими я их и вижу, а вот себя вижу впервые. И лучше бы не видел…              Отпустив детей, иду к зеркалу. В отражении вижу не того мальчика, каким себя помню, а изуродованного взрослого. Правый глаз посерел, зрачка не видно из-за белесой пелены. Шрамы повсюду: правое ухо как будто некогда было разорвано посередине, а теперь неаккуратно сшито; шрам на правом глазу выделяется среди всех прочих тем, что он так и бросается в глаза и своим размером, и своим цветом, и тем, что разделяет глаз пополам, уходя одним концом к щеке, а другим – разделяет бровь; слева на шее вижу не то ожог, не то ещё какую-то неровность. Поднимаю руку и ощущаю каждый миллиметр шершавой кожи именно там, где должна быть метка у омег.              — Что за… — вопрос сам собой вырывается.              — Аким… — Олег уже стоит за моей спиной. На его лице впервые по-настоящему отображается беспокойство. Всё, что было до этого – не так ярко и не так выражено. А сейчас присутствуют и хмурые брови, и прищур глаз, и губы скривились.              — Что произошло? — Больше не смотрю в зеркало. Поворачиваю голову в сторону Олега, смотря на него снизу-вверх. — Что со мной произошло?              — Ты только не нервничай. Тебе рожать скоро, — начинает Олег, но этих слов недостаточно, чтобы привести меня в чувство.              Перед глазами всё темнеет, ноги подгибаются. Такое чувство, что голова находится в чугунном котелке, что сжимает мои виски до самой макушки. Сажусь на колени, ухватившись за голову. Перед глазами пролистываются непонятные картинки, а во рту снова чувствуется горечь. Внутри зарождается непонятный страх перед Олегом. В нём пугает всё: от пьянящего запаха яблок до его обеспокоенного взгляда.              — Пап. Всё хорошо. — Перед глазами появляется старшенький. Схватив меня за плечи, он в упор смотрит на меня. Смотрю на него в ответ и вижу понимание в его глазах. Неужели он привык к таким моим припадкам? Если это так, то… Какой же я отвратительный родитель… — Дыши глубже. Смотри на меня. Сейчас всё хорошо. Тебя никто не тронет.              Не скажу, что я успокаиваюсь, но мне уже легче. Опускаю на его плечо свою голову. Только сейчас понимаю, что всё это время дышал с трудом, а теперь словно заново учусь дышать.              — Прости…              — Ничего, пап… Всё хорошо…              Темнота ещё застилает глаза, наверное, поэтому и кажется, будто нас окружает сине-чёрная дымка. Закрываю глаза, отпуская ситуацию. Всё равно сейчас нет никаких сил ни для чего. А с сыном… С сыном спокойно…