Я помню твоё обещание...

             PovОлег              В детстве я обожал зиму, но сейчас, видя снег, в груди всё болезненно сжимается да скручивается не то от страха, не то от болезненных воспоминаний.              Сейчас Аким весело наблюдает за тем, как Мирослава скатывается со снежной горки, весело смеётся, и, не без помощи своих старших братьев, взбирается обратно на горку. И всё по новой. Нашей дочурке уже исполнилось полтора годика. Прошло немногим больше двух лет, как я вернул к себе Акима. Пусть он и живёт во лжи, которую я возвёл, зато рядом и в безопасности.              А главное – в голове моего ненаглядного больше нет мыслей о суициде. На его лице – искренняя улыбка да задорный смех. И нас окружаю дети. Наши дети. Даже нагуленного Аселя за своего начинаю считать. Лишь бы мой милый был счастлив и более никогда не накладывал на себя руки.                            ***              Минут пять я решался зайти к нему, в последний раз спросить про родителей, про их смерть, хотел было оставить его в покое да позвать врачей или сразу же повезти своим ходом в больницу к специалистам. Кто знает, чего ещё я натворил с ним и его телом, будучи под алкоголем и иногда наркотой.              Наверное, к этой мысли меня подвёл наш мёртвый ребёнок. Не знаю, понимал ли Аким свою беременность. Но смерть нерождённого малыша мы встретили вместе. До сих пор руки трясутся от одной мысли, что я взаправду убил собственного ребёнка. Да, я грозился этим, я желал ему бесплодия, но точно не собирался умерщвлять кого-то живого и невинного. Данный инцидент напрочь отбил всякое желание употреблять вещества, хоть организм уже и начал просить дозу. Терпел ломку, сжимая зубы.              После консультаций с врачами-акушерами, я решил переместить омегу обратно в его комнату. Хотя бы на зимний период. А там дальше видно будет. Собственно, с этой новостью я к нему и пришёл.              От размышлений отвлёк сквозняк сквозь дверную щель между полом. Холод пробежался по моим ногам мелкими иголками, вонзившимися под кожу. В голове были мысли о том, как же ему там должно быть холодно. Тихий скрип двери впустил меня в холодную комнату чердака. Пройдя внутрь, не успел сообразить, почему Акима нигде не видно на чердаке. Матрас пустует, непривычно откинутый поближе к стене. Открытое окно впускало холодный воздух, являясь причиной сквозняка. Аким всегда любил проветривать комнаты, дабы дышать свежим воздухом, но эта причина точно не подходит для холодного чердака. Наверное, спрятался от холода, к тому же, тут есть куда: от шкафов до коробок различных размеров.              — Ты не спишь? — Тишина. Мне никто не отвечает. — Где бы ты ни прятался – вылезай. Поговорим, пока у меня хорошее настроение.              Холодок пробежался по спине сразу же, как со стороны внутреннего двора послышался шлепок, как если бы упало что-то весомое. Открытое окно поспособствовало хорошей слышимости.              — Аким, ты здесь? — В ответ – мёртвая тишина. Ни единого шороха. Только моё быстрое сердцебиение. Прошагав к окну, взглядом наткнулся на неаккуратные следы босых ног, ведущие к краю крыши.              Это не могло быть правдой. Я отказывался в это верить. Это могли быть чьи угодно следы, а не именно Акима. Тогда почему в моей голове сразу же сложилась картинка именно с ним? Почему не думал на кого-то другого? Отсюда я не увидел бы двор, потому вышел в коридор. Бегом спустившись на четвёртый этаж, так же быстро открыл окно в коридоре. Почти вываливаюсь, чтобы посмотреть причину шума.               С оглушающим шумом в голову пришло осознание. На снегу лежало исхудавшее тело Акима. В той же мешковатой одежде, в которой я его и оставил. С теми же коротко отстриженными волосами. Голова повёрнута в сторону, волосы закрыли вид на лоб и глаза омеги. Наполовину ампутированные стопы ни с чем не перепутаю. Лёгкий сугроб стремительно окрашивался в алый цвет, цвет крови. Пятна распространялись прямо от его головы. Чем больше этого цвета, тем тяжелее мне дышать. Не помню кто, но кто-то закричал, как сзади меня, так и во дворе. Этот некто и оттащил от окна, через которое я успел неосознанно перекинуть половину своего тела.              Я был тем, кто довёл своего истинного до самоубийства.                            Дальше помнится смутно. В памяти остался плач Святослава, да повсюду бегающий Эдик, его единственный сын. Юноша крутился вокруг тела Акима, боясь притронутся к телу омеги, помогал врачам, отвечал на их вопросы. А я вернулся на чердак, и не верил, что он сможет выжить после падения с крыши дома, ведь высота всё равно что от пятого этажа.              У меня нет морального права оплакивать истинного.              Лёг на матрас, ведь он ещё пах елью, пах Акимом, и немного его кровью. До сих пор не верил в его причастность к убийству родителей, хоть свидетели с фактами и говорили обратное. Перед глазами так и стояла картина окровавленного снега. Впервые за всю жизнь так много плакал. Столько всего накопилось внутри. Сначала родители, потом наш ребёнок, а теперь Аким. Где-то в глубине души не желал ему такой смерти. Я ему и всех этих мучений не желал. Просто гнев под наркотиками брал надо мной верх. Теперь же… От этого гнева не осталось ни следа, как-будто и не было этой эмоции.              Вместе с Акимом пропала и моя воля к жизни.                                   После того чёртового дня, ушёл в недельный запой, пока Святослав не привёл в чувства. Его каштановые волосы были заплетены в небольшую косичку, под карими глазами залегли синяки. Сколько он не спал в ту неделю – не признается никогда. Сняв чёрный платок с головы, сообщил новость, которую я, возможно, не надеялся, но всем сердцем желал услышать все эти дни.              — Аким выжил. Снег смягчил падение. Скоро должен прийти в себя. — Опустившись на колени и опустив голову почти до самого пола, омега в возрасте продолжал молить. — Пожалуйста, не приходите к нему. Просто отпустите мальчика. Аким Кириллович невиновен, но уже достаточно настрадался из-за вашей глупости.              Тот, кто был со мной с раннего детства, теперь настроен против меня. И мне некого в этом винить, кроме самого себя.                     ***              Воспоминания с болью отзываются в памяти. Только детский смех и вытаскивает меня из кошмара. Я всё так же смотрю в окно, наблюдая за своим семейством. Счастливый Аким – счастливый я. И я готов пойти на всё, дабы сохранить эту лживую идиллию.              Даже если я сам утону в не просветной пучине из обмана и лжи.              — Вы в порядке? — От мыслей отвлекает семейный врач. В его руках листок с результатами анализов Мирославки.              Тёмно-русые волосы коротко отстрижены, потому его лицо открыто. Большие очки портят молодого человека, но я понимаю, что без них юноша не сможет выполнять свою работу. Маковецкий Александр Петрович впервые работает с моей семьёй, пойдя по стопам своего близкого родственника. Его дедушка, Маковецкий Николай Вениаминович, в свои юные годы работал ещё на моих прадедушек и оставался с нами до самого конца. С Николаем Вениаминовичем мы попрощались уже давно, старика сгубил рак лёгких. После него к нашей семье были прикреплены другие врачи, но это уже было совершенно не тем. Своего человека никогда не сможет заменить другой, чужой. С приходом Александра словно всё вернулось на круги своя.              — Более чем. Так, на чём мы остановились? — Я отвлёкся посередине разговора, а потому мог пропустить мимо ушей определённую часть нашего диалога.              — На том, что тесты маленькой Мирославы на вторичный пол показывают "омега". — Взяв лист из рук врача, ознакамливаюсь с ним. Там написано ровно то, что произнёс Александр, только более развёрнуто и врачебными терминами. Меня интересует только итоговый результат. "Омега".              — Вот как… Значит, омега… — Всё это время в моей семье рождались исключительно альфы из-за соответствующего доминантного гена, потому омега – неожиданная новость, но приятная. Только вот… — Я очень уж плох в обращении с омегами.              — Простите?              — Так… Мысли вслух. Мой милый супруг обрадуется. За столько лет первая рождённая омега в семье.              — А вы?              — Если счастлив Акимушка, то счастлив и я. К тому же, мне, как отцу семейства, следует постараться не переборщить в воспитании омеги. После мальчишек то. И слишком строгим быть нельзя, но и разбаловать тоже не хотелось бы.              — Рад, что вы это понимаете.              — Александр Петрович, вы принесли мне хорошие новости. Не сомневайтесь в этом. — Протягиваю правую руку для рукопожатия, на которое отвечают. Левой же тянусь в карман брюк.              — Всего лишь выполняю свою работу. — Пока молодой бета не убрал свою руку, вкладываю заранее подготовленный конверт с деньгами.              — Это за вашу усердную работу. Надеюсь, и впредь мы с вами будем на связи.              — Можете на меня рассчитывать.              — Прислуга вас проводит.              — Спасибо.              Повернувшись обратно к окну, с удивлением замечаю практически законченного снеговика. Марк держит Мирославу на своих руках, пока дочурка втыкает морковку в снежную голову. Асель держит небольшое ведёрко, из которого вытаскивается шарф и пара пуговиц. Аким же сидит на снегу рядом с ними, с улыбкой наблюдая за детишками.              Положив руку на оконное стекло, более не борюсь с желанием. Бумажная работа осталась, но прямо сейчас нет ни настроения, ни желания заниматься этим. Оставлю на ночь или на завтра. Направляюсь в гардеробную за зимней курткой. А потом сразу к ним, присоединюсь к общему веселью.              Я желаю быть частью этого счастья.