Я помню твоё обещание...

             PovАким              Сон всё никак не идёт. И Олега нет рядом, который мог бы успокоить своим голосом и теплом тела. Он остался в городе, разбираясь с рабочими вопросами. Супруг не посвящает в свою работу, поэтому даже представить сложно, что же именно там такого произошло. Как-то пробовал спрашивать, но старший супруг остался непреклонным, переведя разговор в бытовую тему.              Тихий скрип двери отвлекает от собственных мыслей. Пристав на постели, вижу силуэт Марка. Протерев глаза, убеждаюсь в том, что ко мне подходит сын.              — Не спишь? — Тихий вопрос в тишине звучит достаточно громко.              — Нет. А ты почему не спишь?              — Я должен кое-что тебе отдать. — В голосе сына не то тревожность, не то волнение. Он как-будто подрагивает.              — Прямо сейчас? Ну… — Хоть время и позднее, не могу прогнать сына. Подняв одеяло, приглашаю его к себе. — Давай ко мне. Что там у тебя?              — Конфета. — Протянув ко мне руку, сынок отдаёт мне небольшой шарик в шуршащей упаковке. На кровать не садиться, хоть я и пригласил. — Сам приготовил.              — Принесёшь водички? — Только успеваю озвучить вопрос, как Марк вытаскивает сок из бокового кармана.              Приняв пакет сока, неторопливо съедаю конфету. Вкус горького шоколада перебивает кислинка. Стараюсь не морщить лицо, боясь этим обидеть сына. Проглотив, тут же запиваю яблочным соком, таким же кислым.              — Ну как тебе?              — Немного кислая и горькая. — Да настолько, что до сих пор чувствую послевкусие во всём рту, но Марку об этом уже не говорю. Мало ли расстроиться ещё, а он старался. — Что ты туда добавил?              — То, что поможет тебе всё вспомнить. — Марк неожиданно хватает меня за руки, что до сих пор держат бутылку. Лишь привыкнув к темноте, подмечаю встревоженность сына не только в голосе, но и в его поведении. — Пап, ты только не пугайся того, что вспомнишь. И Олегу не показывай этого. Иначе он снова заставит тебя всё забыть.              — О чём ты говоришь? — Сын говорит какие-то странные вещи. Уже даже не думаю о странной конфете. Поведение сына тревожит куда сильнее.              — Поймёшь, когда начнёшь вспоминать. Всё поймёшь.              Стоит сыну договорить, как в моей голове как будто что-то простреливает до звона в ушах. Схватившись за виски, которые стянули в невидимое кольцо, сгибаюсь пополам, почти уронив лицо в собственные коленки. Недопитый сок падает, но так и не достигает постели. Нечто чёрное, похожее на дым, удерживает на весу. Чувствую, как небольшие руки сына помогают лечь в постели, как от головы убираются мои же руки, и как на лоб ложиться нечто мокрое, пахнущее ромашкой.              Галлюцинации ли, или ещё что, но глаза моего сына светятся в темноте. Голубые глаза разбавляются фиолетово-розовым цветом, что переливается алыми бликами. Иссиня-чёрная дымка покрывает всё вокруг нас, отдаляя от реального мира. Веки тяжелеют, и я просто закрываю их. Шум в голове усиливается с каждой секундой всё больше, доходя до вполне разборчивых слов, тогда как перед закрытыми глазами распускаются тёмные, пока ещё бесформенные, узоры.                            *              — Сегодня к тебе приедут. Готовься. — Сообщает смотритель при сборе пустых тарелок, оставляет меня одного, закрыв тяжёлую дверь непривычно громко.              О чём это он говорил? Никто ко мне не приходил всё это время и навряд ли кто-то захочет. У меня больше никого нет. Только один человек может навестить меня здесь, и увы, для меня это совсем не радостная новость.              Значит, всё случится сегодня?                            В комнату вторглись неизвестные мне люди в чёрных костюмах, нарушив моё одиночество в мягких стенах. Один из них, перекаченный бугай, берёт меня на руки, другой, поменьше ростом и со смуглой кожей, что-то говорит по рации. Остальные держат дистанцию, идя сзади нас. Смотритель находится за столом над грудой бумаг и книг. Тёмно-коричневые волосы неуклюже свисают на лоб, освещённые настольной лампой. Моя комната оказалась не единственной. За множеством похожих дверей сидят такие же жертвы, неудобные кому-то. Только экраны телевизоров передают всю их боль: кто-то стонет, кто-то кричит. Звук убавлен на минимум, потому нам и слышны лишь их отголоски. Предполагаю, что если бы сейчас в коридоре горели все лампочки, то стены и двери оказались бы белоснежно-белыми.              Неся меня на руках, неизвестный поднимается на первый этаж. Сквозь коридорные окна виднеется глубокая ночь. Но любоваться звёздами и полной луной позволяют недолго. Незнакомая палата встречает нас своим теплом. Интерьер рассмотреть не успеваю, ведь бугай быстро протопал в ванную комнату. Лампочки горят не в полную силу и тут. Лысый накаченный бугай, что нёс меня до этого, быстро избавился от больничной одежды на мне, состоящей из старой рваной футболки да таких же шорт, и укладывает в наполненную тёплой водой ванну.              Пена скрывает нагое тело от лишних глаз, но я и так бы не стеснялся. Уже привык. Олег научил не стеснятся демонстрации своих увечий. Но не следующему. Прикосновение намыленной мочалки к правому плечу напрягают, и от этого невольно дёргаюсь в противоположную сторону, обняв себя руками.              Чужие прикосновения всегда несут боль. Это я запомнил на всю свою недолгую жизнь.              — Простите, Аким Кириллович, но я вымою вас быстрее, чем вы сделаете это самостоятельно. — Давно со мной не разговаривали так вежливо. Но я остаюсь напряжённым.              Мочалку всё же забираю, хоть и не сразу. За время, проведённое здесь, научился мыться экстремально быстро. Всё-таки, тут не курорт. Если и дают помыться, то на всё про всё всего лишь три минуты. Учитывая, что иду на встречу к смерти, то имею ещё один мотив поторопиться. Бугай остаётся сидеть напротив, и я смог тайком рассмотреть его лицо. Шрам, что идёт от подбородка к правому глазу, напоминает мой, что покоится прямо посередине правого глаза. Янтарные глаза выдают в нём смертельную усталость.              Интересно, как я сам выгляжу со стороны для других людей? Наверное, отвратительно.              Единственное, чего мне не дали сделать самому, так это промыть стопы. Бугай тщательно осматривает покалеченные конечности, морщась при каждом прикосновении. И я его понимаю. Самому противно смотреть на обрубки, ведь пальцы ног ампутировали криво. Впрочем, сейчас, когда плюсневые кости полностью скрылись под слоем кожи и шрамов, выглядит не так уж и плохо. Как минимум лучше, чем в первые дни.              — Придётся потерпеть. — Видимо, я прав в своих суждениях. Это выглядит отвратительно в глазах не привыкших к подобному зрелищу.              — Мне всё равно, как я встречу смерть. Поэтому это не обязательно. — Хочу облегчить его участь, потому делаю попытку спустить ногу обратно под воду, но крупная рука сильнее хватается за мою пятку и не даёт совершить задуманное.              — Вам не сообщили? — Удивлённо спрашивает незнакомец. Не смотрю на него. Мне всё равно, что там могли не сообщить. — Олег Дмитриевич приехал не ради вашего убийства. — Что? Как это, не для моего убийства? От неожиданности, даже голову поднимаю. Встретив моё недоумение, бугай добавил. — Нет, конечно, сегодня он убьёт, но не вас. А про потерпеть… Это я вам говорил. Наверняка ваши ноги ещё болят.              Оставшееся время проводим в молчании. Зато теперь точно знаю, что это он. Но почему сегодня он убьёт не меня? Кого же тогда?                            Хоть бугай и уверял в обратном, мне всё же не верится в правоту его слов. Я – единственный, кого сводный брат ненавидит всей душой и сердцем. Бугай, всё такой же молчаливый, отнёс меня в чистую палату, которую видел до ванной, и теперь я могу всё внимательно рассмотреть. Надо же чем-то занять себя до собственной казни.              Тут тепло и светло, хотя лампочки по-прежнему горят не на полную мощь, пахнет цветами и стиральным порошком. Но сама комната почти пустая, по сравнению с размерами и вещами. Большая функциональная медицинская кровать с зелёным постельным бельём, широкое фиалковое кресло, светлая тумбочка. На этом всё. И всё же это куда больше, чем было до этого в той палате, ведь там были только мягкие стены да небольшая батарея, спрятанная под покрытием. Выдав махровый халат, бугай помог одеть его и застегнул молнию. Пояса не выдал, спрятав его в тумбочку. И чего они опасаются? Что я сам наложу на себя руки? Или что нападу на них? Хотелось бы уверить их в обратном, но… В этом всё равно не будет никакого смысла. Спокойным поведением хоть работу их облегчу, никому не принося неудобства.              Кровать, на которую меня опустили, оказалась мягкой, а одеяло безумно тёплым. В него же и поспешил укутаться, впервые согреваясь не торопясь. Пусть перед моей смертью будет хоть что-то хорошее. Бугай сел рядом в кресло. Окно в комнате было достаточно большим, чтобы я смог рассмотреть расцветающий пейзаж за окном, слушая ночную песнь сверчков. Раз они поют, то сейчас лето? Или поздняя весна? А может, и вовсе ранняя осень, просто жёлтую листву не видно в ночной темноте?              От любования звуков природы, отвлёк второй неизвестный, что говорил на непонятном языке. Сейчас, рассмотрев его получше, понял, что он похож на азиата. Узкие глаза, чёрные прямые волосы, рост примерно выше полутора метра. Прозвище тут же пришло в голову. Лысый бугай и азиат. Неплохие провожающие в последний путь. Азиат быстро подметил мой прикованный к нему взгляд, быстро улыбнулся и поспешил представиться.              — Позвольте представиться. Я – Мусин Азамат Акай кызы. Моего напарника зовут Волков Леонид Георгиевич. Приятно познакомиться, Аким Кириллович. Нас прислал, как вы могли догадаться, Белозёров Олег Дмитриевич, наш работодатель. Он просил нас подготовить вас к встрече с ним. А пока что, обратите внимание на противоположное стекло.              Через чёрное стекло на противоположной стене резко пролился свет. За ним оказалась комната. В ней еле-еле стоят связанные санитары в потрёпанной повседневной одежде, которые когда-то издевались надо мной по чужому приказу, неизвестная мне троица мужчин, изрядно избитая, и Олег… Стоит ко мне спиной. Пусть он и повзрослел, но я всё равно узнаю его. За время, которое мы не виделись, его плечи стали заметно шире, а сам он – выше. Этот альфа окреп с нашей последней встречи. Теперь его почти белые волосы коротко пострижены, по крайней мере сзади. Чёрный костюм добавлял некий шарм к его личности. В не таком уж и далёком времени, я бы, не думая, потёк перед ним, но не теперь, зная, что он может сделать в гневе.              Наверное, даже хорошо, что он вырезал всё то, что определяло меня как омегу, превратив в подобие беты. Сейчас, как омега, ничего не чувствую, глядя на своего истинного. В моей жизни нет ни инстинктов, ни запахов феромонов. Только течка осталась, и то, та проходит незаметно для меня: ни желания, ни естественной смазки из задницы. Абсолютно ничего. Только другие чувствуют остатки моего феромона в этот период, совсем слабого и искажённого. Но не я. Я более не в силах определить по запаху, кто передо мной.              Передо мной положили небольшой журнал про орудия пыток, судя по обложке. Пролистав, убедился в своём первом выводе, вдыхая запах свежей напечатанной бумаги. Не понимаю… Что происходит? Он хочет, чтобы я самостоятельно выбрал чью-то смерть?              — Господин просит, чтобы вы сами выбрали способ их убийства. Если что, у нас есть и другие журналы, если захотите что-то ещё. О, и не стесняйтесь предлагать свои варианты. — Азамат говорит это так, будто сейчас решалась не судьба людей, а выбор какой-нибудь незначительной вещи или же её покупки.              Забавно. А ведь и моя судьба не так давно решалась подобным образом. Будто играя в русскую рулетку, Олег выбирал, как же помучить меня, чтобы добиться услышать от меня то, что ему навязали. Ему было всё равно, что я не хотел этого, что мне было больно. Он не верил мне. Наверняка, и это тоже своего рода садисткое развлечение, просто я ещё не понял сути его игры.              — Е-если…я откажусь… То ч-что тогда? — Я давно ни с кем не разговаривал, поэтому слова не даются легко. Во рту тут же почувствовалась сухость. К тому же, увидев Олега вживую, страх по новой зарождается в моём теле, напоминая обо всех пытках, что были в моей жизни.              — В таком случае, Олег Дмитриевич сам выберет их конец.              Почему? Почему ты это делаешь? Ты же сам приказал им тогда… Не понимаю… И озвучить вопросы не могу, слишком страшно. В голове неразбериха. Я всё ещё не понимаю, почему он пришёл без желания убить меня? С чего ему убивать тех мужчин? Особенно санитаров. Он сам приказал им превратить мою здешнюю жизнь в ад. Так с чего вдруг? В чём причина? Это не может быть правдой.              — Он дал вам десять минут. В течение этого времени вы должны выбрать. Так же приветствуется индивидуальный способ для каждого. — Ещё и Азамат говорит всё это таким спокойным тоном в голосе, будто не об убийстве разговор ведётся. Это тоже пугает.              — Пусть делает, что хочет. — Мне не известны эти люди, а тех, кого знаю – не жалко.              Санитаров так точно. Они вечно приходили, когда у меня начиналась течка, и каждый заставлял делать минет да трогать их вонючие пенисы, ведь я неполноценный омега и трахнуть меня без причинения вреда нельзя. Внизу всё давно вырезано и изуродовано, а стоит кому-нибудь начать просовывать хоть те же пальцы, как старые раны начинают болеть и рваться, отчего процесс превращается в кровавую картину. Да и Олег, как бы сильно не мучил меня, ни разу не убил. Он всегда останавливался в последний момент. И сейчас не сделает этого. У него духа не хватит. Он – не убийца.              Азамат чётко на русском языке проговаривает в рацию: «Он отказался от выбора». Олег услышал это от кого-то ещё. Альфа что-то берёт с металлического столика, мне не видно, да и не хочется, и подошёл к первому санитару. Олег встаёт так, чтобы я всё прекрасно увидел, ничего не пропуская. В шею первого бесцеремонно втыкается шприц, впуская в кровь нечто прозрачное, от чего мужчину почти сразу же бросает в конвульсию. К счастью жертвы, судороги продлились недолго. Мой мучитель быстро замирает, в самом конце выпуская пену изо рта. Закатившиеся глаза – последнее, что я вижу, прежде чем тело отбрасывают на пол.              Поздно осознаю – Олег убивает без угнетения совести. Он действительно сделал это.              — Я н-н-не хочу…это ви-и-идеть… — От страха снова начинаю заикаться.              Одно дело, когда убивают тебя. Конец уже известен. Совсем другое дело, когда убивают кого-то ещё. Уверен, если бы я поел сегодня, то меня бы уже вырвало. Хочется закрыть глаза, чтобы не смотреть на всё это, но неведомая сила не позволяет сделать этого. Я должен смотреть, Олег так сказал, но я не могу… просто не могу...              — Господин приказал показать вам их смерть. — Звучит, словно приговор.              Я опустил голову, более не в силах ни смотреть, ни слушать предсмертные звуки. Это такое мучение Олег придумал для моего конца?                            После санитаров, остаётся лишь неизвестная троица мужчин. Олег не стал их трогать сразу. Вместо этого к нему подходит ещё один бугай, короткостриженый и со шрамом на пол лица по носу, отдавая ему рацию.              — Аким, ты слышишь меня? — В голосе альфы звучит сплошной азарт. Все эти убийства привели его в восторг. Не хочу его слышать, но азиат, как назло, поднёс рацию ко мне. Чтобы услышал его наверняка.              — Эти трое – настоящие убийцы наших родителей. Давай вместе решим, как их убить? — вещает голос из рации.              Подняв голову, замечаю на себе пристальный взгляд альфы. Его фиолетовые глаза сияют в предвкушении. Олег заметно похорошел, теперь язык не повернётся назвать его малышом Олегом или Олежкой. За стеклом стоит взрослый альфа, глава своего клана, у которого нет права на ошибку и слабость. Капли крови на его лице, руках и костюме привлекают взор. По телу прошлась вторая волна мурашек. Не могу ни смотреть на него, ни слышать его. Всё внутри меня кричит о том, что мне нужно держаться подальше от него, если хочу жить.              — Мне… всё равно… — Ложь. Я хотел, чтобы именно они мучились так же, как и я. Только это было очень давно, до того, как мне действительно стало всё равно.              И не только они… По-хорошему, Олег тоже должен понять какого это, когда человек, которого ты любишь… НЕТ! Нельзя вспоминать! Закрыв уши руками, утыкаюсь лицом в поджатые колени и одеяло, поднятое следом за коленками. Как будто это может меня спасти от происходящего. Ноги резко заболели, воспоминания о прошлом накатывают волну неприятных чувств, которые хочется забыть и никогда не вспоминать.              — Аким, подними лицо. Я хочу, чтобы ты точно знал, чтобы у тебя не было никаких сомнений на счёт их кончины.              — Это не в-в-вернёт… Н-ничего не верн-нёт… — Их смерть не вернёт наших родителей, так какой смысл от этой мести?              Тяжёлый вздох. А после слова, словно остриём ножа провели по коже: — Леонид, он должен смотреть.              Встав с кресла, Леонид осторожно сжимает мою голову, заставляя смотреть на происходящее за стеклом. Мне хочется отбиться от чужих рук, но даже пальцем пошевелить не могу. Руки чужака слишком большие и крепкие. Боюсь, я могу навредить самому себе, если дёрнусь. К тому же, меня научили смирению и не бороться настолько хорошо, что тело помнит об этом даже сейчас.              Олег взял со стола семейный охотничий нож, которым пользовался ещё приёмный отец, а после начал наносить им удары по троице, один за другим. Со стороны кажется, что все удары идут наугад, но я понимаю, насколько они точны. Кровь, хлынувшая из истязаемых тел, моментально запачкала стены и пол, словно краска на холсте. Альфа явно наслаждается процессом. Глубокие раны говорят о скорой смерти тех, кому их нанесли. Возможно, Олегу кажется, будто он творит нечто эстетичное и прекрасное. Но для меня всё это – отвратительно, ведь когда-то и я был его "живым холстом". Если бы я хорошо не знал его, то пустился бы в крокодильи слёзы, но сейчас всего лишь тихо пустил слезу от безысходности, утешая себя мыслью о слишком ярком свете в палате и своей возможной скорой кончине. Да… Для меня всё закончится, как только совершу последний вздох, как только Олег наконец оборвёт мою жизнь.              — Не х-хочу… это… не м-могу… — Хоть и успокаиваю себя, но всё же молю. Язык не слушается, надо делать что-то с этим. Речь даётся с трудом. Мне снова страшно. Зря думал, что забыл это животное чувство. Зря думал, что перед моей смертью всё будет хорошо.              — Олега Дмитриевича сейчас лучше не злить. Вы, как никто другой, должны это знать. — Наставления Азамата правдивы.              Олега лучше не злить сейчас.                            Мне разрешают опустить голову после того, как оставшаяся жертва издала последний хрип боли, но я не смог отвернуться. Тело совершенно не слушается. Лицо Олега, испачканное в крови безоружных противников, отражает удовлетворение, сияя улыбкой невинного дитя. Волосы переливались в белых и красных цветах. Поза расслаблена, словно он и не напрягался вовсе. Словно с его плеч упала некая ноша. Что же это получается… Я зря мучился всё это время? Все те страдания, что принёс мне сводный брат, все они напрасны? Почему он не убил меня так же быстро, как их? Почему они смогли так легко закончить свои дни? Почему только я один до сих пор мучаюсь столь долго?              — Олег Дмитриевич зайдёт к вам сразу, как только приведёт себя в порядок. Спрашивает, чего вы желаете на ужин.              — Ничего… не хочу… — Сам пугаюсь того, насколько холодно звучит собственный голос. Но если это и правда мой конец, то какой смысл от ужина? Мертвецам всё равно на голод.              — Ну же, вы наверняка хотите чего-нибудь особенного после того, что пережили. — Настаивая на своём, собеседник не унимался. Если бы он только знал, что именно по этой причине и не хочу "особенного", то каковой была бы его реакция?              Азиат холодно улыбнулся, прекратив попытки навязывания. Да и ему уже не до этого. В палату молча заносят стол и стулья, следом за ними и ужин на двух персон, состоящий из лёгкого супа и пюрешки с котлеткой, что-то в стеклянном кувшине, похожее на чай, и, его любимое, небольшую корзину с черешней, очищенной от косточек. Ягоды пахнут настолько ярко, что только их запах и улавливаю.              В скором времени в палату заходит и сам Олег, застёгивая ролексы на правой руке. Сводный брат только эти часы и носит на публике. Из одежды на нём белая рубашка, чёрные штаны и чёрно-серый удлинённый пиджак с рукавом три четверти. Мне не показалось, Олег и вправду окреп с нашей последней встречи. Одежда лишь подчеркнула его возмужавший вид. Волосы влажные, а от него самого пахнет шампунем со вкусом мяты. И это единственный запах, который чувствую от него.              — Теперь я могу увидеть тебя ближе. Здравствуй. — Первое, что говорит Олег, улыбаясь.              Я не смею вновь повернуть голову в его сторону. Олег запрещал смотреть на него, когда он говорит, иначе за непослушание он ударит тем, что под руку попадётся. К несчастью для меня, тут много чего можно ухватить. Страх сковал всё моё тело, не давая и пальцем пошевелить. К тому же… Хоть экран и стал чёрным, я всё ещё отчётливо вижу кровавые пятна, которые глубоко отпечатались в памяти. И Олега в центре всего этого месива.              — Для тебя это, скорее всего, всё неожиданно. Начнём трапезу для начала? — Он неожиданно оказался рядом. Я отшатываюсь от него.              Почти падая с кровати, вовремя ухватываюсь за боковую перегородку. Сводный брат тревожно взял мою руку, потихоньку притягивая к себе. Непривычно нежно, словно боясь сломать моё тело. Как будто это не он дал обещание убить меня при нашей следующей встрече.              — Я не жду твоего прощения. Понимаю, после всего, что у нас было, ожидать подобного – глупо с моей стороны. Но я бы хотел вернуть тебя к жизни. Позволь мне это сделать, Аким. — С долей нежности и, возможно, любви, произнёс моё имя. А в голове, вместо ответа на его речи, вдруг вспомнил свой первый день в этом чёртом забытом месте.              Я никогда, слышишь, НИКОГДА не позволю тебе жить жизнью нормального человека! Не волнуйся, я прослежу за тем, чтобы такая тварь, как ты, сгнила в этой психушке! А если и встретимся, то будь уверен – я убью тебя.              Тело затрясло, слёзы вот-вот нахлынут. От его близости не становится лучше, как раньше, в детстве. Наоборот, кажется, вот-вот начнётся паническая атака.              — Аким, не бойся. Больше я тебя не обижу.              — А как же…в-ваше обещание… Такая т-тварь как я долж… Должна была сгнить… Тут… — От страха ком встал в горле, не давая что-либо сказать, как надо, не то, что нормально дышать. Олег крепко обнял меня, поглаживая по голове, словно пытался успокоить маленького ребёнка.              — Поплачь, если хочешь. Теперь всё будет хорошо. Я никому не дам тебя в обиду, и сам никогда не подниму на тебя руку. А ноги… Я что-нибудь обязательно придумаю. Ты сможешь ходить, сможешь… Обязательно сможешь!              — Издеваетесь… н-надо мной… снова… — Почти удаётся контролировать то, что произношу.              — Ни в коем случае. Лишь забочусь о тебе.              Заботится? Он так шутить изволил? Не в силах сдержать смех сквозь слёзы, всё же даю полную волю эмоциям. Истеричный смех моментально наполняет больничную комнату сразу же, как я опускаю голову, удерживая её собственными руками. Ненамеренно утыкаюсь в Олега макушкой.              — Аким? Аким, прошу, успокойся. Всё хорошо. Слышишь? Всё хорошо!              Я замолчал лишь только для того, чтобы перевести дух, и снова начать свою триаду, не поднимая голову.              — Соскучились?… Заботитесь?... Всё будет… хорошо?… Я вам не верю… никогда… не поверю… вам снова… — И продолжил смеяться, нанося удары куда попало плохо сжатыми кулаками. Не могу остановиться. Я бы с удовольствием вцепился ему в глотку, но силы уходят стремительно быстро. За все годы, проведённые здесь, столько много не двигался, не говоря уже о физической активности.              Выдохшись, опускаю руки вниз, продолжая реветь. Уж лучше бы просто молча убил, чем всё это. Он вновь поднял мою чёлку, чтобы притянуть к себе, удерживая за щёки. Его глаза, всё такие же яркие, смотрят прямо в душу, словно пожирая её изнутри. Хоть он и не смотрит с ненавистью, наоборот, его взгляд полон нежности, но я боюсь, ведь только что эти руки творили безумство. А сколько ещё сотворили до этого. И сколько сотворят в будущем?              — Уж лучше убейте… Прямо как их… — Когда-то Олег сказал, что я сам буду молить о смерти. И этот день настал сегодня.              Я готов умереть от его рук. Лишь бы всё прошло быстро и без мучений.              — Не смогу. Кого угодно, но не тебя, Аким. Никогда не смогу. И тебе не позволю наложить на себя руки снова. — Более не смотря на меня, Олег кивает кому-то.              Резкая боль в плече отрезвляет. Повернув голову вправо, вижу и саму причину. Азамат делает укол, содержимое которого я не успеваю увидеть. Но это даже неплохо, ведь веки потихоньку начинают тяжелеть, а тело расслабляется. Наверное, именно такой будет моя смерть? Не так уже и плохо, умереть тихо и без боли, словно засыпая.              — Наконец-то… Думал, что…не у-убьёте…что…п-передумали… — Язык заплетается, но всё же упорствую и произношу задуманное. Голос хрипит, тогда как горло ужасно саднит. Не стоило так много говорить. Уверен, мой голос неприятен для слуха.              Все мышцы расслабились, сознание стремительно уходит во мрак. Чувствую, как вытаскивают укол и прикладывают мокрую салфетку на рану, как приподнимают моё тело на руки и укладывают всем телом на постель, как укутывают одеялом, как поправляют подушку под моей головой. Сквозь щель между веками подмечаю, как Олег укладывается рядом поверх одеяла, как поглаживает меня по голове, непривычно нежно и мягко. Как будто мы вернулись во времена, когда был дорог ему и как младший брат, и как его истинная пара.              — Это снотворное. Оно не причинит тебе никакого вреда. — Шёпот в ухо проходится мимо, а информация не оседает в голове. Я просто закрываю глаза, падая в темноту.                     PovОлег              — Оставьте нас. — Сейчас не хочу никого видеть, кроме Акима.              Палату освободили, прикрыв за собой дверь. Теперь могу спокойно насладиться своим возлюбленным, вдыхая остаточные феромоны с кожи омеги. С тех пор, как повредилась его омежья железа, еловый запах едва ощутим. Его можно почувствовать, но лишь прижавшись вплотную к коже, глубоко вдохнув. Не отпуская руки омеги, дотронулся ей до своей щеки.              — Раньше ты часто так делал… гладил меня по щеке, перед тем, как поцеловать. — Чувствуя прохладную ладонь на щеке, захотелось сделать большее, вдыхая едва ощутимый запах хвои и ели, смотреть в его небесные глаза, сидеть как раньше на диване в обнимку перед телевизором, поглаживая омегу по густым чёрным волосам.              К сожалению, всё, что сейчас осталось от его густых волос – оттенок. Ни длины, ни густоты. В этой психбольнице всем коротко стригут волосы, зачастую всё сбривая. Вот и у Акима отросли явно после бритья. Мне стоит заняться вопросом его здоровья прямо сейчас, но не в силах оторваться от любимого.              — Я так рад, что ты выжил и живёшь до сих пор. — Поцеловав каждый палец, принялся выцеловывать руки омеги. Не хочу уходить просто так, не оставив после хоть какой-то свой след на любимом.              — За эти два года твоя кожа стала сухой. Потерпи немного. Я заберу тебя сразу, как только лечащий врач даст добро.              Провёл рукой по шее, по месту, где когда-то была моя метка. Хочу снова поставить её, но не могу торопиться. Не имею на это морального права. Сначала нам нужно пережить течку вместе, и только потом, после хорошего узла, вновь связать его с собой. Да, риск того, что метка не приживётся, есть, но я верю в лучшее. Верить и надеяться – всё, что мне остаётся. Проведя языком по закрытому правому глазу, по шраму, нацелено помечаю своим запахом. Нравится, как они смешиваются. Нравится вдыхать его, забивая в лёгкие.              — Теперь всё изменится. Я обещаю. Только останься рядом со мной.              Обещаю, хотя и сам не уверен в полном исполнении своего слова. Не теперь, когда знаю, что в моей голове нет моральных рамок.                            PovАким              Свет режет глаз, мешая спать. Не понимая почему, просыпаюсь в непривычной обстановке, на мягкой постели под тёплым одеялом, и из этих мягких объятий постели не хочется выпутываться. Лучи раннего солнца падают на постель и глаз, открытая форточка впускает пение птиц и утренние запахи цветов да деревьев, приносимые лёгким тёплым ветерком. Стекло на стене стало обычным зеркалом. Стены, окрашенные в нежно-зелёный цвет, пугают своей пустотой и жёсткостью. Думаю, я успел привыкнуть к мягким стенам и такому же полу. Стол и стулья стоят на прежнем месте. Из вещей добавились только небольшой шкаф и книжная полка.              Сев на постели, замечаю больничную одежду синего цвета на себе, состоящую из новой футболки и длинных штанов. Воспоминания о прошлой ночи волной накрывают меня. Олег был здесь. Он убивал санитаров и ещё кого-то, а потом… Потом он нёс всякий бред про заботу. Не понимаю… Что произошло? Зачем он это сделал? Это ещё один способ доконать мой расшатанный разум? Это новый вид унижения? Или он решил помучить меня ещё, прежде чем убить?              А он вообще собирается убивать меня?              — Уже проснулись? — От мыслей отвлёк азиат, всё такой же улыбчивый, как и вчера. Что-то дописав в телефон, он переключает всё своё внимание на меня. — Завтрак почти готов, минут через пять его принесёт Лёка. А пока я помогу вам умыться.              Сейчас я смог рассмотреть его получше. Он оказался выше, чем я думал, хотя всё равно сильно уступает бугаю в росте. Чёрные волосы явно темнее моих. Сегодня он надел клетчатую рубашку сине-красного цвета и темно-синие джинсы. Белые кроссовки точно не останутся чистыми, когда парень сделает шаг за порог больницы. Грязь, она везде, даже если кажется, что её нет, таков уж наш климат. Азамат ждёт, когда я закончу глазеть на него и протяну свои руки в ответ на его протянутые. Стоит мне это сделать, как оказываюсь над кроватью. Азиат неожиданно легко поднял меня на руки, относя в ванную. Я думал, что смогу дойти самостоятельно, но меня снова несут. Может, это даже к лучшему? Я давно не вставал на ноги, ещё дольше не ходил. А санитары лишь таскали за волосы да дёргали по полу. На коленках можно найти пару шрамов от того, что стёр их об холодный кафель общей душевой комнаты в подвале.              Над раковиной висит небольшое зеркало, но понимаю это только после того, когда осознаю в полной мере, что парень с тусклым серым глазом, смотрящий прямо без эмоций и каких бы то ни было признаков жизни – это я. Чёрные волосы сильно поредели, в некоторых местах небольшими волосинками поседели, тогда как глаз посерел и потерял свой голубой оттенок, особенно правый. Катаракта полностью закрыла открытый участок глаза, оставляя вместо яркого цвета лишь белую муть. Да и в весе заметно потерял. Не анорексик, но всё же худой до самых костей. Бесчисленные шрамы, большие и маленькие, усыпаны по всей моей коже.              Сейчас не осталось ничего от меня прошлого.              Умывшись, мы возвращаемся в новую для меня палату. Узнаю, кто такой Лёка. Это вчерашний бугай. Он уже заканчивает расставлять мой завтрак. Сев за стол, не без помощи азиата, вижу перед собой куриный бульон с небольшим количеством кусочков картошки и мяса, салат из помидоров, зелени и сметаны, и ромашковый чай с мёдом, если верить моему носу. Порции небольшие, особенно у салата, как раз для моего испорченного желудка. Но есть по-прежнему не хочу. Ещё не успел проголодаться с предыдущей кормёжки. Да и отвык уже так часто принимать пищу. В подвале кормят максимум два раза в неделю, и то, что дают, едой назвать сложно.              — А вот и завтрак. С чего желаете начать?              — Не надо этого… — Не успеваю договорить, Азамат перебивает.              — Тогда, чего бы вы хотели на завтрак? Только учтите, сейчас для вашего желудка вредна жирная и тяжёлая пища. Выберите что-нибудь лёгкое для пищеварения. Так же после завтрака вы должны принять лекарства. — Видимо, мой новый надзиратель решил, что я капризничаю и не хочу именно эту еду. А я вообще еду не хочу.              — Чего он хочет… добиться… — Говорить по-прежнему сложно. Отвык за столько лет молчания. Чтобы мой новый смотритель понял наверняка, киваю головой в сторону накрытого стола, — этим?              Сидя за столом, совершенно не трогая еду, ожидаю ответ от азиата. Но ответа нет. Вместо этого мужчина переводит тему, мило улыбаясь в ответ:              — Сегодня прекрасная погода. Вы могли бы позавтракать в саду вместе со всеми остальными.              Остальными? Сколько здесь таких же как я? Что это за место такое? Впервые за всё время пребывания заинтересовала "тюрьма". Сколько тут нахожусь, так и не слышал пребывания других "пациентов", пока меня самого не вынесли. Наверное, всё из-за плотной двери и таких же стен.              — Я не могу… Не имею права выходить… Тут моё место… — Прекрасно помню, как Олег стрелял в меня, пока я убегал от него. К тому же, в памяти навсегда осталось его обещание, его ненависть, его запрет покидать чердак. Этот же запрет перелёг и на мою "тюремную" одиночную камеру.              — Олег Дмитриевич разрешил выводить вас в сад. Вам наверняка будет сложно ходить, поэтому мы заранее приготовили инвалидное кресло.              — Разрешил?… Забавно…              Не хочу на улицу. Олег чётко вбил в мою голову, что будет, если я самовольно выйду на улицу и решусь уйти, решусь попросить хоть кого-нибудь о помощи. Да и шрам на указательном пальце левой руки от пули напоминает о наказании за непослушание.              — Даже если не хотите кушать, то начните хотя бы с пары ложек того, пары ложек другого. Глядишь, и аппетит появится, а с ним и голод проснётся. — Даёт совет Азамат, возвращаясь обратно в кресло.              Не желаю спорить. Беру ложку в правую руку, но так и не начинаю трапезу. Черпнув немного бульона, опускаю столовый прибор обратно.                            Медленно, но всё съедаю, тщательно пережёвывая, впервые за долгое время по-настоящему наслаждаясь пищей. Никогда бы не подумал, что соскучусь по таким простым блюдам, а желудок запросит ещё, хотя буквально пару минут назад тошнило от одного только вида. Азиат всё это время сидел в кресле, листал какой-то журнал и делал пометки. Закончив с завтраком, хотел было поставить грязную посуду на поднос, но азиат за долю секунды оказывается рядом и всё сам убирает.              — У вас руки трясутся, поэтому это лучше сделать мне. — Я не спорю. Не хочу добавлять человеку лишнюю работу. На стол укладывается таблетница, разбитая на четыре части. Каждая часть подписана согласно времени приёму пищи: утро, день, вечер, ночь. — Вот, это лекарство на сегодня. Сейчас прими то, что подписано утром.              Слушаюсь азиата, и просто запиваю водой несколько горьких белых таблеток да две красные капсулы. Про себя же надеюсь на то, что в этих лекарствах содержится хоть какой-нибудь яд.                            Ближе к вечеру азиату наскучило со мной. За весь день я с ним больше не разговаривал, смотря в одну точку, хотя он и пытался вести подобие диалога. Попытки покормить ещё увенчались провалом, как и прогулка. Я не смог побороть себя приблизиться близко даже к окну, тогда как гречневая каша вызывала одну лишь тошноту. Да и наесться успел ещё утром. После даже ложки не влезло.              Так странно ощущать ещё чьё-то присутствие в одной комнате. Я уже привык к своеобразному образу жизни: засыпать, когда вздумается, не моргать пока не доведу глаза до покраснения и слёз, сидеть или лежать в одной позе по несколько часов, ожидая очередного прихода санитаров со своими "уроками жизни". Я делал всё это в одиночку, потому пристальный взгляд и напрягает. И это пугает азиата. Азамат даже не скрывает этого, озвучив всё полушёпотом, рассматривая меня.              От лекарств отказаться не получилось. Если утренние ничего не проявили, то вот после обеденных таблеток стал более вялым, чем обычно. Даже рукой пошевелить трудновато, тогда как мысли путаются. Ближе к четырём часам врач поставил капельницу из-за очередного отказа поесть. Препарат больно защипал внутри, словно выпускал тысячу иголок по венам. Конечно, это не та боль, которую я бы не смог вытерпеть, но всё же больно.              — Скоро закончится, так что потерпи.              Мужчина, почти пенсионного возраста, просидел всю процедуру рядом, поглаживая седую бородку. Боль так и не прошла, только увеличилась. Привыкнуть смог только под самый конец. Полчаса просидел с загнутой рукой после окончания, терпя остатки боли. Узнать, что это за препарат перехотелось сразу же, хотя возможно стоило. Голова немного прояснилась, а от вялости постепенно не осталось и следа. Впрочем, апатия всё ещё осталась.              *                     Слишком резко открываю глаза. Марк всё так же рядом со мной, только теперь он сидит на стуле рядом с кроватью. Он не спит, всё так же удерживая дымовую завесу. Дотрагиваюсь до него рукой, желая позвать его, да только звуков никаких не выходит.              — Уже проснулся? — Ответить всё так же не могу, выходят какие-то непонятные звуки.              Дым опустился, а вскоре и вовсе исчез. Марк помогает мне присесть на постели и тут же подносит стакан с водой. Не отказываюсь, жадно глотая. Вода в стакане заканчивается неожиданно быстро. Прокашлявшись, пробую заговорить снова, но снова провал.              — Не беспокойся, папа, совсем скоро ты вернёшься в норму.              — Папа что-нибудь вспомнил? — Рядом с нами появляется Асель. Видать, он был рядом всё это время.              — Пока не знаю, насколько много, но да. Это должно было сработать. В прошлый раз у нас с Артёмом всё получилось. И в этот раз должно сработать.              Не понимаю, о чём говорят мои дети. Что должно было сработать? И что я только что видел?