«Mothership» chronicles

Август 1985 года, Суррей, особняк Роджера Звук тихо хлопнувшей за спиной двери, словно условный сигнал, меняет Фредди до неузнаваемости. От прежней его спеси и арктической холодности не остается и следа — сам льнет к теплому, большому и жилистому телу, сам забирается под чужой теплый свитер и помогает раздеться. Брайан, напротив, после пережитого стресса в результате вынужденного унижения ради прощения, впадает в ступор. — Что я делаю, что же я, черт возьми, делаю, — растерянно причитает он, не в силах сопротивляться, но укоризненно качая головой. — Там же твой… этот… этот… — Джим, милый, его зовут Джим. — С лукавой улыбкой подсказывает Фредди, томно порхая длинными ресницами по чувствительной коже, покрывая поцелуями складочки на мученическом лице и тесно сжавшиеся губы. — Да, Джим! — неосторожно размыкает их Брайан, и тут же юркий горячий язычок врывается в его рот. Фредди вынуждает его упасть на застеленную кровать. Хихикнув, обрушивается сверху и стаскивает брюки, запутываясь в своих и чужих. — Как же… ты, мы… прямо так, здесь, за спиной?.. Но Фредди больше не дает ему вставить ни слова. Брайан задыхается под чужим жаром возбуждения, везде исследующих рук, спустившихся к его члену пухлых, пошло причмокивающих губ, и безвольно сдается. — Родж меня уничтожит, — едва восстановив дыхание, с тяжелым сердцем вздыхает он после случившегося, рассеянно запутываясь пальцами в кудрях и не замечая, что произнес это вслух. — Что ж, это будет забавно, — хмыкает рядом раскрасневший от быстрого, спонтанного секса Меркьюри и, приподнявшись на локте, без церемоний выдирает из-под чужого голого зада свои трусы. — Может, на сей раз Лиззи обретет яйца и кого-то кокнет. Сортир, драки и подлые сношения с моими женщинами — как-то мелковато для него, не находишь, дорогой? «Кокнет? — хмурится Брайан. — Вот как. Это за что же? А были еще и сношения?» Вместе с мучительным осознанием двойного дна заносчивой шутки, его внезапно и остро настигает озарение масштаба столь грандиозного, что перехватывает дыхание. Замерев, он хватает ртом воздух и, широко распахнув глаза, таращится на безмятежно потягивающуюся, обнаженную смуглую спину с темными пушком на загривке и пояснице, заканчивающуюся маняще округлой, как у девчонки, попкой. В одно мгновение все смутные подозрения, все бессвязные мысли, назойливо тревожащие его со времен объяснения годичной давности на набережной Женевского озера, вдруг сложились в один пазл и постепенно начинали обретать четкость и режущую глаза и сердце яркость. Фредди бросает на него из-за плеча требовательный, красноречивый взгляд из разряда «одень меня, бездельник, да пошевеливайся!». Увидев хорошо знакомый взор в никуда, а точнее, внеземную, космическую пустоту в темно-зеленых радужках; вспомнив, что бесполезно пытаться дозваться Брайана, когда он вот так глубоко задумывается и уходит в себя, он решает не тратить слова и время, и одевается сам. Опомнившись, Мэй чудом сдерживает свой вопрос, который застиг бы Фредди, увлеченного продолжением вечеринки во дворе особняка Роджера, уже на пороге спальни. «О, это ерунда, не беспокойся об этом!» — он больше, чем уверен, это все, чего он сейчас удостоится, приправленное, быть может, хлесткой остротой о кое-чьей паранойе. Фредди не особенно усердно скрывает от близкого окружения свою личную жизнь, но все же, Брайан не сомневался, в анамнезе сердцееда отыщется предостаточно очень личных, сокровенных и темных секретов. Максимум, на что он может сейчас рассчитывать, это на борзо задранный подбородок и загадочную иронию в голосе: «Ну даже если и так, даже если и было, что с того, дорогуша?» — Не хочешь, значит, говорить, малыш? Да и хрен с тобой. Сам узнаю. — Угрюмо ведет он с Фредди мысленный диалог, вяло собирая разбросанную по комнате одежду. Внутри снова больно, муторно, тошнотворно, но неизменно хочется самых правдивых и жестоких ответов. Нужно лишь выбрать время, и он обязательно все узнает. А потом уже подумает, что со всем этим делать дальше. И, прежде всего, конечно же, придумает, как наказать, если дело действительно обстоит так, как он предполагает… *** Явно решив отыграться за сегодняшнюю ссору, после вечеринки мстительный Роджер отводит ему спальню по соседству со спальней Фредди и Джима. Какое-то время промаявшись без сна под мужские низкие стоны, шлепки, заговорческий шепот и смех влюбленной парочки за стеной, Брайан хватается за ноющие виски и, ожесточенно сбросив с себя одеяло, вскакивает с кровати. Сунув ноги в хозяйские тапочки и укутавшись во флисовый клетчатый плед, он сонно потирает глаза, в одних пижамных штанах выползает из спальни и спускается вниз. Уюта гостиной, отделанной благородным коричневым деревом и обставленной мягкой мебелью в традиционном английском стиле, придает разожженный потрескивающий камин. Хозяин дома, облаченный в пижаму и теплый халат, в компании бурбона утопает в кресле, свесив ноги с подлокотника. Заметив ступивший в гостиную высокий кулек, в котором без труда угадывался Брайан, Роджер салютует ему бокалом и, едва ворочая языком, с ехидством произносит: — Что, пососаться пришел? Ах, да ведь я же с тобой не разговариваю. Пошел ты. Хотя нет, побудь со мной, раз спустился, одному здесь, знаешь ли, совсем тоскливо. Роджер одаряет его пьяной поволокой и снова переводит прозрачный взгляд на огонь. Мэй молча наполняет себе бокал, опускается в соседнее кресло и какое-то время молчит, завороженный языками пламени, жадно лижущими дрова. — Что ты натворил? — вырывается у него против воли. В ту же секунду все его оформившиеся мысли и страхи, наконец, выливаются в решительность и слова. Вот оно. «Но, если я взамен не получу, и не буду получать в дальнейшем от тебя… от вас всех, того, что я хочу… Будь уверен, я сделаю это без промедления. Да прямо сегодня, твою мать! Хочешь проверить? Хочешь?! Так махнем сейчас к Майами!» — А что я натворил? — хмыкает не подозревающий о его метаниях Тейлор. — С ним. — С кем? — Ты мне скажи! — лишившись терпения, закатывает глаза Брайан. — Что ему от тебя нужно. От всех нас. В обмен на… допустим, его контрактные обязательства с нами. Насчет дружбы уж и не знаю теперь, может ли это считаться… Близоруко щурясь, Роджер всматривается в него воспаленными, покрасневшими от огня и алкоголя, невозможно огромными глазами. — Что ты… ах ты… — встрепенувшись и отрывисто вздохнув, он срывается с места, опрокинув свой бурбон, и подскакивает к Брайану. Мэй успевает подскочить и поймать его в объятья, но все равно получает неслабую затрещину, от которой долго звенит в ушах. — Ну-ну, остынь, — бормочет Мэй, морщась от боли и поглаживая друга по дрожащей от негодования спине. — Ты путался с ним, я знал, я почувствовал это в тот же миг! Я всегда чувствую, когда у него появляется новая игрушка! — Или он со мной, — меланхолично поправляет его Брайан. — Что?! — Ну… путался. — Какая к конским ебеням разница! — взвывает Роджер, пьяно разрыдавшись у него на груди. Брайан укутывает его в плед вместе с собой и крепко стискивает вздрагивающее тело, чувствуя, как по его собственным щекам струится горячая влага. — Предатель, Иуда, мразь… Ты мне больше не друг и никогда им не был, уяснил?! — Разница большая, друг мой… — раздраженно выделяет Брайан последние слова, с трудом продираясь сквозь чужой словесный поток. — Выходит, я прав, он всех нас поимел. А это меняет все. Я долго думал обо всем этом… — Мне похуй, о чем ты там думал! — оглушительным визгом взрывается Роджер ему в ухо, заставив испуганно отпрянуть. — Он поимел тебя, ты поимел его, и ты еще смеешь мне говорить о неком таинственном двойном толковании? — выпутавшись из пледа и резко отстранившись, он грубо толкает Брайана в грудь, так что тот плюхается обратно в свое кресло, и вымещает свою злость, грохнув об ковер чужой бокал. — Хорошо, я вернусь к этому разговору, когда ты все здесь разгромишь и предъявишь самому себе внушительный счет. Мне ничуть не легче, чем тебе сейчас! Пожалуй, так хреново мне еще никогда не было… а ты еще додумался нас рядом устроить, — болезненно скривившись, Брайан безнадежно машет рукой и поднимается, чтобы уйти, но тут же застывает, пригвожденный к полу высоким, истерическим криком «останься!». — И давно это у вас продолжается? — совсем тихо интересуется Мэй после долгого молчания. — С шестьдесят девятого, — ожесточенно щелкая зажигалкой, выплевывает Роджер. Пораженно приоткрыв рот, Брайан разглядывает его и поспешно запивает шокирующую новость третьим бокалом. — Да-да, мы были совсем сорванцами… особенно, я. — Закурив, Тейлор позволяет себе отпустить горький смешок. — И вы столько лет… — С восемьдесят третьего — почти нет, изредка, с тех пор, как появился этот боров и эта шлюха, которую во все дырки переебал весь цвет гей-сообщества Мюнхена, а наша разлюбезная Мелина подобрала и пригрела. — С ядовитой ненавистью чеканит Тейлор. — Винни и Барби? — приподняв брови, уточняет Мэй, и Роджер веско кивает: — Молодец. И, хоть я и не верю во всю эту чушь, но они его будто околдовали. Даже Трикси мне на нервы так не действовал. Может, потому что они не ебались, я почти уверен в этом, ну не больше одного раза, или снисходительного отсоса. А этого… — он кивает в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. — Я хотя бы могу терпеть. Он не так раздражает. Ходит хвостиком за своим благодетелем, либо молчит, либо улыбается. И потрепаться иногда с ним могу, представляешь? Тем более, Мелина с ним, кажется, действительно счастлив, вот черт… — Так же рехнуться можно, — ревновать его, отслеживать столько лет, где он, с кем он, смириться с его блядством… — Брайан качает головой, отказываясь поверить в то, что его пылкий, нервный друг способен выносить подобные отношения много лет. — Ты не живешь. Это не жизнь! Ну какая это жизнь?! — Мы… мы с ним так похожи, — горестно вздыхает Тейлор. Он — мое, а я — его. Он мой близнец, моя судьба, моя карма, моя… Да все! Вот только, у меня киски, а у него — члены. Ну и что, скажешь, не хотеть его только потому, что он мужик? Не могу. С ним — не могу. Понимаешь? — Как не понять, — беспомощно разводит руками Брайан. — Сам попался, подставился, как дурак! А вам обоим всегда мало, чего бы это не… — И я об этом же! И это жизнь, наивный ты идиот! И я привык. — Мрачно бурчит Роджер, сверкнув на него исподлобья тяжелым льдистым взглядом. — К этому привыкаешь, рано или поздно. — К боли? — затаив дыхание, шепчет Мэй. — Ага. Но не смирился. Не смирился! Вырвал бы их похотливые члены, сиськи, сиськочлены… членосиськи… которые сосут из него бабки и душу, и запихал бы каждому в их алчную пасть. — И со мной бы так поступил? — мягко и обезоруживающе улыбается ему Брайан в ответ на лихорадочный кровожадный оскал, который изрядно портил миловидность его друга и делал неприятно старше и опаснее того весельчака-рок-н-ролльщика, получающего удовольствие от жизни, каким тот бывал большую часть времени. — С тобой — в первую очередь, — цедит Тейлор сквозь зубы, яростно затягиваясь. — От кого-кого… ты разбил мне сердце, Брайан Мэй! Так и знай. А ведь я тебя почти полюбил. — Ох уж… — фыркает Мэй, заподозрив браваду, но все равно, почему-то уязвленный. — Ключевое слово здесь «почти», надо полагать? Засунь его себе в… — Жадная сучка! — вдруг импульсивно вырывается у Роджера, он невольно улыбается, и Брайан улыбается ему в ответ. — А что было бы со мной, по-твоему? — звучит над ними третий, спокойный, чуть нетрезвый голос, и они синхронно поворачивают головы в сторону вошедшего. Джон, утопающий в просторной пижаме, которая велика ему размера на два, заперев дверь гостиной, приближается к ним, невозмутимо наливает себе выпить и залпом опрокидывает в себя обжигающее успокоительное. — Во имя всех богов, Роджер! — в отчаянии восклицает Брайан, вскочив следом за повторно подорвавшимся с кресла Тейлором. — Не успел я тебе сказать… Дики! Давайте все придем в себя, черт подери! — Пусть он скажет, что неудачно пошутил, тогда я, может быть, приду туда, откуда ты меня вытащил, — рычит Тейлор прямо в бесстрастное, хмурое лицо Джона, встряхивая его за грудки. Дикон, почти коснувшись носом его носа, обхватывает его сзади за шею горячей ладонью, нежно взъерошивает светлый затылок и внимательно смотрит прямо в глаза. — Выслушай. И, я обещаю, подумаем, что со всем этим дерьмом делать и как быть дальше. Если так уж невтерпеж, сможешь въебать мне. И ему. Но, сначала, выслушай. — Я это и хотел предложить, — вздыхает Брайан, — ну, кроме тривиального мордобоя, разумеется. Но спасибо. Вспомнив, что их обычно не словоохотливый Дики дважды никогда не предлагает длинных занимательных откровений, Роджер неохотно занимает свое кресло и мрачно обращается в слух. Джон наливает себе еще бурбона, пододвигает свое кресло поближе к камину, подбрасывает в потрескивающий огонь свежее полено и тянет к нему замерзшие пальцы. Мелкая дрожь в худых белых руках выдает сильное волнение, когда в его памяти возникает образ самого себя, длинноволосого юного англичанина, с улыбкой слушающего ласковую речь приобнявшего его за плечи восточного парня, чье знойное, горячее дыхание опаляет мальчишескую, почти прозрачную шею, заставляя пульс биться с бешеной скоростью. Нынешний Джон Дикон со вздохом отмечает про себя, что эта первая, сильная эмоция так со временем и не померкла, а лишь надежно окрепла и оформилась в столь же сильное чувство. Смертельно устав от многолетнего молчания, он тихо откашливается и долго готовит, «высиживает, словно страусиное яйцо», как остроумно заметил бы виновник происходящего, свою исповедь безнадежно влюбленного мужчины. Но когда он уже вдумчиво «высидел» свою речь, и готов ее представить на братский суд, его самым бесцеремонным образом перебивают. Джон не может вставить ни слова, вместо этого он пристально наблюдает за другом и жадно вслушивается в чужие откровения — порой нетерпеливый, вспыльчивый, сейчас окончательно потерявшийся в эмоциях, Тейлор уничтожает выпивку, сигареты и нервозно, с то и дело взмывающими вверх интонациями, говорит, говорит…