«Mothership» chronicles

Август 1985 года, Суррей, особняк Роджера — На хуй, на хуй. Мне хватит на сегодня откровений. Идите к черту. Просто, блять, к черту! Конечно, Брайана можно было понять. Все то, что он услышал сегодня, безжалостным, смертельно опасным ураганом разрушало все его устои, веру в любовь, систему координат и точки отсчета. Его вера — Фредди; его любовь — Фредди, его точка — Фредди… Его проклятие — Фредди… И побег, желание заткнуть уши, спрятаться от горькой правды — первая, самая естественная реакция. Единственное, чего он не учел — даже после того, как он спрячет голову в песок, стоящие перед ним люди не перестанут оставаться его главной, самой главной болью… — Как вы могли? Как ты мог, Родж? Я ведь всю жизнь считал, что хотя бы между собой, в этой чертовой группе «Queen», мы будем друг с другом честны и откровенны! Мы могли лгать женам, любовницам, друзьям, да даже детям, — на этих словах скривились все, а особенно, стоявший как тень Дикки, — но не друг другу! Мы же семья, вашу мать! А вы, за моей спиной… Но Роджер, не раз объезжавший его в спорах, сходу уловил следующую мысль. Глаза его загорелись поистину горячим, хоть и с виду — ледяным, пламенем. — А «мы» что? Ну что, миссис оплот вселенской морали? По-моему, мы делали тоже самое, что и ты сейчас… — продолжал обличать его Тейлор, и с каждым мгновением Мэй понимал, что его решимость разбивается о кошмарно-правдивые факты о самих себе. — Нет! Это не одно и то же! Вы были с ним целых десять, да даже больше, лет! Уму непостижимо, а ты вообще пятнадцать, да в браке столько не живут! — выдохнул он, бессильно разведя худыми, не знающими, куда себя деть руками, но все же не удержался от еще одного мучившего его вопроса: — Он там обмолвился о каких-то твоих сношениях с его женщинами… Что он имел ввиду? — Ах это? — Роджер злорадно и звонко расхохотался. — Да занятно вышло, видишь ли, я трахнул несравненную Барб. У него на глазах. Так вышло. — Специально, надо полагать, вышло. — Буркнул Джон, и Роджер довольно зажмурился, охваченный сладкими воспоминаниями о свершенной мести. — Он совсем стал забивать на меня, на нас, и я не вынес. А что, до этого делили с ним девчонок и ничего, а тут… В такой ярости я его, пожалуй, еще не видел. До сих пор простить мне не может, высокомерный тип! Уламываю, умоляю каждый раз, ползая перед ним на коленях и расшнуровывая королевские ботиночки. И кажется, я подсел даже на это… Он поймал меня на крючок, а я — его. Надеюсь, и шлюху свою, слабую на передок и симпатичных парней, — тоже не простил. А может, после того случая он и переключился на нашего единственного девственника, — Роджер озорно подмигнул Брайану. — О, мой бог! — Мэй страдальчески закатил глаза. — Ненавижу эти ваши лишенные всяческих моральных догм игры. Роджер спрятал улыбку и нахмурился. — Пошел на хрен, моралист ты наш фанатичный, не говори мне о морали, молчи, иначе я не ручаюсь за себя. Это после тебя, Брайан, он потом ходил и выглядел так, будто его изнасиловали. И наотрез отказался со мной это обсуждать. — Да ты рехнулся? Я не насиловал его! — Мэй мелко, обиженно заморгал, чуть не заплакав от дурных воспоминаний вечеринки у Фредди, когда он действительно был сам не свой, чем-то в первый и последний раз сильно обдолбанный, и позволил себе потерять голову. Наблюдательный Тейлор, привыкший отслеживать любимого друга, чтобы с ним не происходило, оказывается, провел свое собственное расследование и без труда сложил весь пазл. — Мэгги, Мэгги… — внезапно подал голос Джон. — Тебя бесит лишь то, что этих десяти-пятнадцати лет не было у тебя. «И ты сам же их упустил», — мрачно додумал Брайан. Да, Джон как никто другой умел вонзить, хоть и неосознанно, в чужое сердце ядовитое жало. И хотелось бы закричать, возмутиться, но Мэй, как никто другой же, понимал, насколько Дикки сейчас прав. Только правда, голая, неприкрытая, дикая правда… Он вновь отчетливо вспомнил откровенную, «домашнюю» фотосессию с Фредди в главной роли в их общем, двухместном номере — воспоминание, и спустя восемь лет причиняющее сильную боль. Тогда, в 77-м, когда он спонтанно захотел пофотографировать игривого соседа по номеру для личных архивов — теперь Брайан в этом не сомневался, они оба были наиболее близки к тому, чтобы шагнуть за грань. И еще один, совсем из ряда вон эпизод — летом 82-ого на борту арендованного для гастрольных перелетов частного «The Lisa Marie», где-то высоко в небе над Сан-Франциско. Эпизод, который Брайан потом долго и безуспешно пытался вытравить из памяти, и который с тех пор настойчиво являлся ему в тяжелых эротических снах. Но в основном, до той вечеринки в 84-м Фредди предпринимал лишь попытки. Их было множество, на сцене и наедине за закрытыми дверями, Фредди не скупился на искусное соблазнение, но все же, похоже, серьезных решительных действий ждал от него самого. Именно Брайан должен был принять это решение за них двоих. А Брайан его не принял. Тогда он считал, что принимать решения за двоих — это ненормально. Он мысленно взывал их двоих к разуму, долго колебался, приходя в номер и кидая на Меркьюри двусмысленные, вопросительные (и получая такие же в ответ) взгляды, и, наконец, сам не заметил, как упустил свой шанс. У него, Брайана, тоже был этот шанс, но в отличие от него, любимые «братья» на такие сантименты, как разум, не разменивались. И бесстыдно получили Фредди в свое личное пользование. Но что теперь об этом думать? Ведь и он, Брайан, в итоге добился своего, приручил необузданного белого кролика, и посадил его в свою, окутанную нежностью и скрытой силой клетку. Так почему же тогда на душе так паршиво? — Спокойной ночи, — бросил он отрывисто, и вскочил с кресла, не глядя ни на кого из присутствующих, даже не заметив, как его запястья коснулась теплая, даже горячая ладонь, а когда заметил, обидчиво оттолкнул её: — Бога ради, Родж, сходи и упейся своей правотой, но без меня, пожалуйста! — Мы не договорили, Брай, — глухо, даже хрипло остановил его Родж. В нависших от выпитого и бессонницы ангельских веках спрятались опасные электрические разряды. — Он не договорил… — и показал рукой на притаившегося за креслом Дикки. Ещё и Дикон, чертов тихушник-алкаш, выебавший на гастролях больше баб, чем они с Роджером, вместе взятые. Тогда они просто ржали над неукротимым, скрытым, очевидно, в чертогах подсознания горячим темпераментом, откровенно томившимся в непотопляемых католических тисках его жены — и как же трудно теперь Брайану уложить в голове то, что все это было лишь маской, извечной, неправдоподобной маской?! — Неужели вы не понимаете, что сейчас мне больно слушать о ваших похождениях?! — воскликнул Мэй в сердцах, и подобно Тейлору не в лучшие моменты, взял, и расколотил стоявшую рядом бутылку. На Джона он старался не смотреть вообще. — Так же, как и нам о твоих. Ничего особенного, — бесстрастно перебил его Джон, в глазах которого зияла пугающая, тревожная пустота. Его голос необъяснимо осаживал, и Мэй, внезапно для самого себя, остановился. «Ну, не ври хотя бы самому себе, Брайан Гарольд Мэй. Им ты ещё можешь солгать, утаить, уклониться от прямого ответа. А себе? Тебе же интересно все это знать? Знать все о своих… братьях? Соперниках?» — Советую вам затянуться, прежде чем я начну, — насмешливо усмехнулся Дики, и этого терпеливый донельзя Мэй вытерпеть уже не смог. Кулаки, спрятанные в карманах узких джинсов, непроизвольно сжались. — Говори. — яростно процедил он в туман нависшей над ними тягостной тишины. — Говори, а то я тебя убью. Сигареты в руках тлели до фильтра, обжигая теплотой — на них давно не обращали внимания, и выдержав театральную, в духе Мелины Меркьюри, паузу, Дики торжественно всплеснул руками, и даже как-то неловко, пьяно улыбнулся. — Хорошо, — бросил он тихо, нарочно, как казалось теперь обоим, тихо, и обвел тяжелым, пьяным взглядом гостиную. — Есть у нас чем догнаться? — Валяй, — мрачно ответил Роджер, и показал рукой на расположенный в одном из громадных пристенных шкафов мини-бара. — Хотя, прости, мои запасы больше не справляются с твоими аппетитами. Ах, как тонко… Не прошло и часа, как вчерашние братья выбирают друг для друга иголки побольнее. — Сойдет. Стакан, наполненный на одну четверть, пугающе быстро осушился до дна. Обжигающе-крепкий, сладковатый привкус спелой вишни и сливы в портвейне Роджера ощущался сейчас, как самое лучшее в мире лекарство. От боли ли, от осознания, что финал закономерен, что ко всему этому их безнадежно затянувшаяся ложь и должна была прийти — непонятно. Когда Джон добирался до алкоголя, предпочитая обычно выдержанный ирландский виски, он забывал о причине, которая и побуждала его напиваться. В изменённом от принятого сознании он позволял себе уйти от невыносимой реальности; почувствовать, что они все ещё вместе, да, всегда, пасторально и лирично, — вместе! И никого больше в пропахших кислым перегаром грезах рядом не было. Даже Никки, в реальности лишь молчаливо подающей к бокалу лимон и плитку горького шоколада. — Сколько? — глухо спросил Мэй, устав ждать, когда размягчившийся от выпитого язык обронит первую фразу. Ну, давай же. Тебе ведь есть, чем их удивить, Дикки… — Сколько что? — голову приятно обдало теплым ваккуумным туманом. — Ты понял, Джон! — Если ты про секс, то десять лет… — негромко, но уверенно ответил Джон. Роджер поднял на него красные от бессонной ночи глаза. — Если про чувства… И медленно сжимались кулаки в двух парах сцепленных накрепко рук. — То с самого начала. — и казавшийся нетрезвым взгляд необъяснимо прояснился. Трудно было сказать, какой ответ они на самом деле ждали от Джона. Нареченный сейчас говорить, он автоматически из категории «свидетелей» перешел в категорию «обвиняемых», почти физически ощущая на себе голод жадных до подробностей ушей. Но, к чести и Роджера, в ком Дикки, в общем-то, никогда и не сомневался, и Брайана, в чьей душе Джон за все время знакомства так и не нашел времени, чтобы «покопаться», они даже не шелохнулись, выдержав заведомо неприятную правду по-королевски молчаливо и достойно. Значит, — интуитивно почувствовал Джон, — можно продолжать. — Не слишком ли самодовольно для тебя одного, Дики? — вдруг перебил его Роджер, и недоверчиво усмехнулся. — Не припомню, чтобы Фредди посвящал тебе простыни в своих текстах… Но колкая ухмылка, почти не свойственная Роджеру, и потому прозвучавшая из его уст скорее как любопытство, чем обида, никоим образом не задела успевшего предаться воспоминаниям Джона. Опрокинув последний пряный глоток, он расслабленно устроился в кресле, подогнув под себя ноги, и снисходительно, почти высокомерно улыбнулся. Конечно, за тридцать четыре прошедших от его рождения года Джон, определенно, привык к подобным снисходительным, как его улыбка сейчас, выпадам. Все, чем он увлекался и любил — гитара, танцы, финансовая аналитика, девочки (и мальчики, как выяснится позже), — при первом упоминании из его уст почему-то вызывало у окружающих удивленные взгляды. Кажется, так повелось еще с юности, когда от хорошенького, серьёзного, удобного для окружающих, «подающего большие надежды» мальчика Джона Дикона с самого детства ожидали лишь правильных, логичных поступков — хороших оценок, вежливости, заботы, поддержки, а позже — создания крепкой и дружной семьи… И Джон, с молоком матери впитавший патриархальные, истинно благочестивые ценности, а позже — вынужденный стать главой их маленькой, осиротевшей в шестьдесят втором семьи, много лет не позволял себе даже малейшей возможности в них усомниться. Так продолжалось до тех пор, пока в жизни Джона, случайно, на спор пришедшего на прослушивание в только-только вдохнувшую воздух группу с таким… притягивающим, и странным названием «Queen», не появился неугомонный, манивший выйти из многолетней, очерченной устоями и традициями зоны комфорта, Фредди Меркьюри. Февраль 1971 года — Покрутись вокруг себя, дорогуша. Только что вошедший в библиотеку, примыкающую к лекционному залу Имперского колледжа, «снятую специально для нас, милый, на два часа, так что не тупи, пожалуйста, как те шестеро, что были здесь до тебя», Джон не успел даже расчехлить кофр своей гитары, как оказался под прицелом внимательных, профессионально оценивающих его глаз. — Это что, кастинг в «Ford Models»? — ехидно спросил Джон, и послушно сделал два оборота вокруг себя, не сказав, впрочем, больше ни слова. — Когда мы будем выступать в «Мэдисон Сквер Гарден», зрители в первую очередь увидят не твою игру, а твою задницу и то, как ты двигаешься. Понимаешь, о чем я? Острая, уверенная в себе энергетика буквально сбила Джона с толку, Он недоуменно пожал плечами, не зная, как отреагировать на столь дерзкое заявление, и продолжил готовиться к прослушиванию, достав из сумки собственноручно спаянный усилок, моток проводов и даже мини-микрофон. — Да ладно, — воскликнул Роджер, увидев все это великолепие: — У тебя ещё и аппаратура есть? Где достал? И Джон понял: наступает его звездный час. Почему бы не «обрить» столь напыщенных и самодовольных чертяг прямо сейчас, пока они не решили, что перед ними очередной невзрачный тихоня-басист? — Сделал сам. — Вау, — не сговариваясь, протянули и Родж, и Фредди, — И на электрической сможешь сыграть? — Смогу. — Джон деловито опустился на корточки, и мигом оценив масштаб работы, добавил: — Электрик у вас есть? — О, дорогуша, где же ты был раньше? Лиззи, нам снова придется просить мистера Беккера об одолжении! — посокрушался для приличия Фредди, но наметанный на профессионалов глаз уже оценил по достоинству все навыки Джона. Осталось лишь узнать последнее… — Не надо никого звать. Бинго! Идеальный басист найден! Задумчиво хмыкнув, Фредди и Роджеру оставалось лишь завороженно наблюдать, как податливо зажигаются огни на оживающей в руках Дикки аппаратуре. Через пятнадцать минут в импровизированной студии Имперского колледжа был сооружено настоящее чудо технического прогресса, и Фредди, опробовавший звук на самодельном микрофоне, определенно, поставил себе галочку напротив кандидатуры Джона. И словно в подтверждение его предчувствия, Мэй молча вручил будущему Дикки лист с одной из самых сложных на тот момент композиций, «Son and Daughter», — и тот, уже без всякого стеснения, спокойно и деловито исполнил её музыкальную линию, сходу прочитав на ней аккорды. Это был настоящий успех. И судьба Дикки оказалась предрешена. — Дорогуша, ты начинаешь мне нравиться! И почему-то Джону стало очень приятно. Не то, что бы он имел проблемы с уверенностью в себе — уж что-что, а в электронике и в умении обращаться с гитарой ему не было равных во всем колледже Челси. Определенно, он знал себе цену, но магическое обаяние Фредди, сходу разгадавшего в нем профессионала, его манеры — изысканные, нетипичные для среднестатистического студента, амбициозные планы, в конце концов… ах… Боже, да о чем же Джон думает сейчас? В те редкие мгновения, когда он позволял себе взглянуть на Меркьюри, в сосредоточенной, ясной голове крутилась лишь одна мысль: … он был потрясающе красив. «В искусстве музыки никуда без умения чувствовать эстетику», — сказал ему как-то Дейв Уильямс. Фредди Меркьюри был живым воплощением эстетики — его пение, голос, мысли… и эти мысли одновременно и притягивали, и отпугивали. Пока Джон думал, его плеча коснулись самым мягким и вкрадчивым образом. — Дорогуша? Ты же не имеешь ничего против того, чтобы присоединиться к нам? — и пока Джон соображал, добавили: — Ну вот и прекрасно. Я знал, что не ошибся в тебе! Не дождавшись, пока Дикон ответит, Меркьюри радостно всплеснул руками, вытащил спрятанную за книжным шкафом микрофонную стойку, и в одно мгновение оказался около Джона, почти что положив голову ему на грудь. — Что скажешь, Лиззи? Как мы смотримся? Если камера будет снимать нас с этого ракурса, я не слишком оттеню этот чудесный английский профиль? — То, что надо. — и Роджер встал вслед за Фредди, попросив Брайана сделать снимок на фотоаппарате. В мутновато-серой рамке Полароида позади испуганного, не понимающего, что происходит Джона показались две уверенные в себе, и, если быть точнее, фигуры. Три. Два. Один. И резкий прыжок — без возврата, в пропасть, как только ощутился на себе и отпугивающий, и притягивающий сладковатый «L Interdit»… И четырнадцать лет спустя он будет хранить эту фотографию в бумажнике, рядом с фотографиями детей, рядом с Никки, держащей их небольшой, скромный свадебный букет. Яростно, благоговейно охраняемое от общества большое семейство так и не узнает, что в душе его главы в нем всегда было на одного человека больше… Август 1985 года, Суррей, особняк Роджера — Я увидел его тогда, размахивающего стойкой… и понял — я вполне смогу прожить долгую и счастливую жизнь, не связываясь с музыкой и Фредди, но если так и получится, не пройдет и дня, как я начну об этом жалеть… Джон говорил непривычно медленно и тихо, словно перед ним сейчас находились не его друзья, не коллеги, не «семья», повидавшая вместе многое, а те самые писаки-репортеры, которым Queen каждый год зарекается давать интервью. Возможно, так оно и было — подбирать слова и без того немногословному Дикки оказалось непросто, а обнажать глубоко личное, что скрывалось много лет — и подавно… И тем не менее, его продолжали внимательно слушать. — Мы не сразу сошлись, если вы хотите знать о сексе, — серо-зеленые, и без того непроницаемые, глаза Джона заволакивались недосягаемой для остальных мечтательной дымкой. — Я хотел. Я очень его хотел, кажется, с первой минуты, просто не понимал этого и не знал наверняка. Я влюбился… — и голос Дикки дрогнул. Голос самого солидного члена их невыносимо-сложной «семьи», их вечной опоры, вечного «если не Джон, то кто тогда», предательски нежно задрожал. Джон говорил настолько убедительно, твердо и непоколебимо, что от его слов можно было почувствовать неясный, но явно ощутимый холодок опасности. Он не кричал, не угрожал, он просто констатировал факт, но делал это так воинственно, что и Роджеру, и Брайану стало не по себе ещё сильнее. — Да, я могу сказать совершенно точно и в лицо: я люблю Фредди, как мужчину. Любил, люблю, и никогда не позволю этому измениться… Глупо было отрицать: Фредди с первой минуты удивлял знанием того, чего он и его друзья хотели бы добиться. Выглядящий так, словно он уже звезда, умеющий себя подать, преисполненный уверенности в себе и умением отстоять свое мнение — черты, недостававшей неоперившемуся Джону в юности, Фредди покорил молоденького Дикки с первого взгляда, окружив его и заботой, и по-восточному настойчивым дружеским вниманием. — Уже потом я понял, что это одна из его врожденных черт — влюбляться в людей эмоционально. Фредди знакомится с человеком, он ему нравится, и начинается бескомпромиссная атака. И ты влюбляешься в эту атаку, как малолетка. Да я и был тогда… юнцом. Единственный раз с девчонкой — у кого-то на квартире на выпускном в Одби, когда я нажрался так, что заснул на лавке неподалеку. Не спрашивай, как это произошло, Родж, я же знаю — ты хочешь… — Кажется, я начинаю понимать, что Мелина в нем нашла! — неожиданно прыснул Роджер, вспомнив тот случай в «Embassy», когда упитые в хлам Фристоун и Стрейкер потеряли своего начальника, и отправились досыпать на такси без Фредди. Тот случай мог стоить им огромных проблем, вплоть до бойкота во всей богемной среде, но великодушный Фредди каким-то чудесным образом их простил, и историю замяли. Это было всего лишь пару лет назад, но чудовищные параллели, проводимые сейчас Тейлором, не могли оставаться незамеченными. — Как же вы иногда похожи, вашу же мать, — процедил он тихо, но Джон, махом опрокинувший тем временем вторую порцию портвейна, лишь коротко на него цыкнул. Не иначе, как отец семейства на нерадивого сынка… — Ещё немного, и я надеру твою мягкую английскую задницу, можешь не сомневаться. И буквально, и фигурально, — пьяно проворковал Дикки, и бросил на него теплый, но полный предупреждений взгляд. И Роджер, кажется, начал понимать, что именно скажет Джон дальше. Его убедительная игра в «папашу» как нельзя лучше подходила несносному, вскормленному их страхами, любовью и щекотливой заботой «сыночку». — Уже можно подставляться? — игриво подлизался к нему Роджер, и, не встретив сопротивления, положил голову на миниатюрно сложенные Диконовские колени. Тактильная вспышка обожгла их обоих — и в мягкой, растрепанной шевелюре Тейлора начали хозяйничать чужие, ласковые и ненавязчивые пальцы. 1973 год — Боюсь, ты многого не понимаешь, дорогой мой. Я не способен приносить людям счастье в чистом его понимании. Спокойная жизнь добропорядочного джентельмена не по мне, понимаешь? Все эти скучные вещи вроде оплаты счетов, или планов на семейный отдых в выходные… Я и сам корю себя за это. Знаешь ли ты, сколько ночей я посвятил размышлениям о будущем? О, нет, ты не знаешь! — Поэтому ты решил заняться музыкой вплотную? — О, нет, милый, нет. Музыка была со мной всегда, если бы с ней можно было спать, клянусь, я непременно бы сделал это. Музыка и секс, секс и музыка — самая заманчивая религия на свете. Обе эти вещи приносят нескончаемое удовольствие и почти всегда с тобой взаимны… В глубине души я понимаю, что делаю больно своим близким, поэтому дарю им то, что могу и умею делать — прекрасный секс и не менее прекрасную музыку. Иногда я даже посвящаю свои баллады кому-то, но после этого они обычно становятся прощальным подарком, представляешь? — Нет, не представляю. Я думаю, если ты любишь — ты простишь любую выходку. О боже, как же они тогда были юны! — Ты такой милый, Дикки. Если бы мы росли вместе, я был бы счастлив до умопомрачения! Я всегда мечтал иметь младшего брата. А получилась сестра, да ещё шкодливая и вечно обскакивающая меня во всем! — Не переводи тему. — Я и не собирался. Хотя, знаешь, я вообще не собирался сегодня здесь задерживаться. И Роджера нет… Куда они все подевались? На его лице возникло удивительно потерянное и красивое выражение, — настолько, что Дикки захотелось совершить нечто безумное. Например, обхватить растерянную мордашку, и нежно-нежно зацеловать… Стоп. Боже, стоп, да о чем это он? И Фредди замолчал вслед за ним, мгновенно сбросив с себя прежний непринужденный вид. — Ты можешь завести детей. У вас с Мэри… — Нет. Этого не будет, Дикки. Никогда! — Почему? — Потому что я всего этого не хочу. Потому что мой характер… Тебе лучше и не знать. Однажды я накричал на Мэри просто за то, что она не положила вовремя корм моему любимому коту. Я, верно, стал бы отвратным отцом… — Ты излишне требователен к себе. — И к другим тоже. Разве ты этого ещё не понял? Август 1985 года, Суррей, особняк Роджера Если в роман Фредди с Роджером можно было ещё поверить, то то, что говорил сейчас Дики, ошеломляло до глубины души. — Тогда я словно натурально сошел с ума. Я ничего не видел и не замечал, кроме его охренительного, восхитительного тела. Иногда мне кажется, что я и души его тогда не замечал… Все померкло, ребята. Все… — Вы многого не знаете. — Каждое слово он говорил с видимым наслаждением, словно упиваясь незримой победой над остальными двумя. Словно ни у кого из них больше таких чувств с Фредди никогда и не было. И это невероятно злило. И Роджера, сдержанно поджавшего готовые ударить кулаки, и у Мэя, белого, как кристально чистый мел. — Как мы делали это на перекуре… Да, я начал курить в семьдесят четвертом. Вы еще сказали, что у меня молоко на губах не обсохло для таких шалостей, — Джон едко, со свойственным ему язвительным тоном усмехнулся. Господи, откуда в нем столько желчи? А ведь она была в Джоне всегда, стоило в его присутствии затронуть очевидно, болезненную тему Фредди и его бесчисленных похождений. Прорывалась, как защитная реакция на факты, с которыми он так и не смирился… — Однажды я взял его на заднем сиденье «форда», который вез нас всех в Глазго. Отговорился больным, чтобы не привлекать к себе внимания, а он тогда как раз переодевался… Я просто не смог удержаться. И он поддавался, да, постоянно, понимаете? Ему это будто… льстило… Опускался на колени, перехватывал мои пальцы… У меня ни на кого так не стояло в жизни. Да и сейчас — тоже… Последнюю фразу он произнес чуть ли не обреченно. — В 83-ем он позвонил мне в начале первого ночи, пьяный, обдолбанный в хлам. Думаю, ему было действительно херово тогда, но я, как дебил, продолжал гнуть свою линию. Сорвались планы с этим его Винни, они поругались, нужна была жилетка. Всего лишь бросить все, и прилететь на ночь в Мюнхен… Я сказал, что Никки вот-вот родит, и мне необходимо быть дома хотя бы по ночам. Хотя бы иногда по ночам… Я действительно жутко устал, — ведь с ним за все время знакомства у нас не было ни одного спокойного дня. Ни одного, блядь, дня, чтобы мне не приходилось выяснять, уговаривать, тянуться за ним, бояться, что он уйдет, бояться, что я уйду сам… Мы все еще хотели друг друга, и это какое-то время примиряло меня с действительностью. Но после секса мне всегда приходилось уходить — даже в Мюнхене я не мог расслабиться, и уезжал снимать лучших и самых дорогих немецких шлюх. Это больно, ребята. Это очень больно. Чем лучше был наш секс — тем яростнее я драл очередную Хельгу или Наташу, пытаясь доказать себе, что я все еще могу… И Джон прервался. Было видно, что он вот-вот заплачет. — Я хотел усидеть на двух стульях, Фредди хотел усидеть на двух стульях… а вместе нам было бы тесно и на четырех. — Что было дальше? — тихо спросил Мэй. — Ничего… — В самом деле? Вы просто так взяли, и отцепились друг от друга? — Да… — Извини, я не могу. Не могу сорваться и успокаивать тебя после очередного ебаря, который как-то косо, блять, на тебя посмотрел. Или вообще не посмотрел. Ах, блять, какая досада, Мелина Меркьюри осталась без очередной членогрелки на ночь! В трубке послышалось напряженное молчание. — Как ты смеешь так говорить, Дики? Я советую тебе десять раз подумать… — Я говорю тебе это, потому что я устал, Фредди. И все, что касается моей семьи, я тоже объяснял и повторять не намерен. — Ты еще об этом пожалеешь! Не смей разговаривать со мной, как со своей женой! — А ты уже давно и ведешь себя, как сварливая и всем недовольная жена… — Тогда он здорово разозлился, послав меня на такие длинные и безжалостно ебущие мою персону хуи, что я, признаться, оторопел. Фредди никогда не говорил со мной таким тоном. Четыре дня он молчал. Ну что же, блять. Мы, лестерские плебеи, народ не гордый. И я приехал…. Пока он демонстративно ебал свою куклу Барби и Винни Хуйбехера, и ещё бог знает кого, я, отговорившись правдами и неправдами, взял билет до Мюнхена, и показался во всей красе, с финансовым отчетом Кита Мура в зубах, злой, как стая одичалых чертей, на пороге «пентхауса педиков». Вы, очевидно, об этом не знали? Да-да, Роджи, и не надо так на меня смотреть…