Сын самой холодной ночи Ётунхейма

Лаувейя отдыхала на их с мужем широкой кровати из дубовой древесины с резным изголовьем. Если бы в тот момент её спросили, что сложнее, пешком пересечь весь Ётунхейм с кубком мёда на голове, не пролив при этом ни капли напитка на хрустящий снег, или родить ребёнка, она бы не раздумывая ответила, что второе во сто крат сложнее первого. Её высокий бледный лоб всё ещё был покрыт испариной, несмотря на то, что самое сложное, больное и страшное было уже позади, и крошечный младенец с огненно-рыжим чубом на темени, уже помытый и обтертый топорной, но чуткой ётунской повитухой, тихо посапывал у неё на груди. Повитуха ушла где-то час назад, уже у порога ворчливо отметив, что ребёнок-то «огненный малый» и что чудом является то, что он не обжёг ей руки, появляясь на свет, а просто немного согрел старушечьи морщинистые ладони. Уставший от дороги и последних ночных событий Фарбаути провалился в сон сразу же, как только убедился, что с женой и сыном всё хорошо. Внезапно Лаувейя вышла из ступора и впервые за всё время нежно поцеловала горячую макушку сына пересохшими потрескавшимися губами. Младенец медленно открыл невероятной глубины и яркости медово-янтарные глаза с ещё не успевшими сузиться широченными угольно-чёрными зрачками и быстро-быстро захлопал светло-рыжими изогнутыми ресницами, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд на матери. Лаувейя тепло улыбнулась этой трогательной первой попытке ребёнка разглядеть её лицо. Ребёнок почувствовал это и впервые в своей жизни улыбнулся ей в ответ. Первые рассветные лучи, будто боясь нарушить эту идиллию, проникли в спальню и дотянулись до кровати и стены, в которую упиралось её резное изголовье. Кожа младенца, изначально белая, точь-в-точь как у матери, из-за воздействия солнечных лучей моментально немного потемнела, становясь причудливого персиково-серого оттенка, и покрылась россыпью веснушек, а чуб на темени, и без того огненно-рыжий, стал ещё более ярким, будто подсвеченным изнутри. Лаувейя с нескрываемым интересом наблюдала за этими метаморфозами. — Твой отец сейчас крепко спит и не видит того, что вы тут вытворяете с солнцем на пару. А я прекрасно вижу. Поэтому, я не буду ждать, когда он проснётся, чтобы дать тебе имя, а сделаю это сама. Всё-таки это мой крик всю ночь разносился по Ётунхейму, а по ощущениям так вообще по всем девяти мирам, а не его. «Огненный малый», в первые же часы своей жизни подружившийся с солнцем, я, Лаувейя по прозвищу Игла, твоя мать из рода могущественных асов, бесстыдно сбежавшая из дворца предков вместе с ётуном-громовержцем Фарбаути, которого полюбила вопреки всем запретам, и не получившая отцовского благословения, нарекаю тебя Локи, что значит Огонь. — Сказав это, она величественно и торжественно положила небольшую нежную ладонь на лоб ребёнка и, заметив недоумение в кристально-чистых янтарных глазах, звонко рассмеялась своей выходке. — Да ладно тебе, Локи, не смотри на меня так, у нас здесь так принято. У тебя же должно быть имя в конце концов. — Она убрала руку со лба новорождённого и нежно коснулась кончиком тонкого пальца аккуратного носика, точь-в-точь такого же, как у неё, только веснушчатого и немного более острого. Затем она поочередно невесомо обвела пальцем краешки его по-эльфийски заострённых ушных раковин. Недоумение в детских глазах сразу же исчезло и сменилось удовольствием от материнской ласки. Через какое-то время младенец снова уснул, а Лаувейя погрузилась в мысли о будущем их маленькой семьи, вслушиваясь в мелодичный храп мужа, доносившийся из соседней комнаты, и в еле слышное сопение маленького Локи.