Thirty-one

Ремень на шее затянут не туго — когда трахаешь Паркера пальцами — он туже, куда прекраснее, чем замыкающийся кожзам, но Старку всё сложнее ему отказывать. Да и смысла с каждым днём всё меньше. Всё могло быть не так. Не упиваться марафонным успеть-всё-и-ещё-пару-нездоровых-разов-пока-мы-ещё-живы. Не тратить так много времени на разговоры, не обтачивать каждую мысль, пока от неё ничего не останется кроме обломанного острия, но совсем скоро ничего не останется от них. — Ты такой хороший мальчик, — Тони широко рисует языком по бедру, задевает член подбородком, размазывает следы по нему всему, метит и покрывает щекоткой идеально уложенных волос. Он всегда прекрасен для Питера — в идеальном до пошлости, выглаженном костюме, меж складок которого приживается один и тот же парфюм не первый год — допустимая погрешность не даёт изменять привычкам. Друг для друга они тоже в какой-то степени кажутся привычкой. Первую неделю по младшему метался шторм. Спал Питер чутко, открывая глаза в дымовую ночь едва не каждый час — потом сам пришёл к Старку, забрался на край кровати и долго и тревожно рассматривал край тёмного стола в углу. Ещё пару ночей бесстрастно пытался понять, чего от себя хочет, душу наизнанку выворачивал, сжимая побелевшими пальцами холодную белую твердь раковины. Бегал глазами от большого зеркала до маленького увеличительного — каждый раз хотел разбить его, но не мог оторваться в созерцании отчаянно глубокого себя. А потом привык. Поворачиваться всё ещё спиной, но уже переплетать Старковские пальцы со своими на животе. — Кончи для меня, — тянет за ремень, уши закладывает шумом из невысказанного «ещё», — ты такой молодец. Оргазм кружит где-то на краю и откатывает непослушным нештилем, шурша камешками из недостроенного до полного осознания ужаса. — Я н-не могу, — ком сжимает горло похлеще ремня, а плакать нельзя: Паркер считает каждый раз, когда плачет у него в руках, и лимит самопозора давно исчерпан. Он мотает головой, сглатывая глыбу посреди горла. — Иди ко мне. Старк обнимает лицо, вкладывает в ладонь край ремня. Тяни, не стесняйся. Когда Питер начинает кашлять, старший ослабляет удавку и выцеловывает кадык. В него отчаянно хочется выплакаться. Ему хочется рассказать всё-всё, описать каждое своё вздрагивание и дрожать пуще прежнего, чтобы говорить без перерыва. Старка хочется прижимать в себя так, чтобы вопросов и мыслей не оставалось вообще — чистый лист в альбоме кровавых художеств абстракционизма. Его хочется, а, значит, так тому и быть.