Thirty-one

— Кончи в меня, Тони, — морщится, цепляется в плечи мёртвой хваткой, скрещивает ноги за спиной так крепко, что останутся постсаднящие следы, — кончикончикончи, — захлёбывается безостановочным потоком речи, хныкательным, текучим застывшим льдом. Голова кружится, точка невозврата уже разъедает правый нижний угол контракта о чем-то взаимно-подтверждающем — жирная ядовитая клякса. — Хорошо, — шепчет в губы, кончает так, что скручивает утомляемостью мышцы, — хорошо-хорошо. Старк сидит меж его ног и рассматривает медленные капли, вытекающие из Паркера — с перебивчивым едва трепетом, почти ужасом. — А ты можешь…? — вопрос комом застревает в горле, душит, болит. — Теоретически, — Тони причмокивает губами, — но ты число видел? — звенит пальцами по тумбочке, хочет найти салфетки. — К черту. Я хочу эти часы, — Питер переворачивается и врезается в чужие чернеющие глаза, — там цена-то… Всего ничего. Разительное контрастное «для тебя» в подтверждение изумрудных шелестящих купюр в бумажнике — осадок на их цепи. Последняя белёсая капля пачкает простынь, и Старк думает, каким бы милым ублюдком мог быть. Как терзал бы всё, до чего успел лишь дотягиваться Паркер. Как был бы двуличной тварью ада, если бы не… если бы не.