Thirty-one

— Какой же ты… — тело приятной тяжестью ёрзает у Старка на бёдрах; задница костлявая, но удивительно круглая, — Маленький. Что же мне с тобой делать? У Паркера по позвоночнику стекает капелька солёного пота, но вперемешку с его пудровой кожей — сладкая до ощущения патоки в груди, до сведённых скул. Он ластится к руке на плече, выворачивает шею, разочарованно хнычет от неудобства, но всасывает три пальца сразу и вибрирующе послушно мычит. — Иди ко мне, — Тони притягивает его ближе и кладёт ладонь на поясницу, укладывая большой и мизинец в ямочки, — прогнись, мой хороший. Вкусный. Чуть горьковатый и очень узкий. Когда старший соскальзывает рукой со спины на живот и резко проводит по члену, он сжимается вокруг его языка быстрой пульсацией и, кажется, не знает, куда толкаться, поэтому застывает в нерешительной дрожи. Он невозможный от нуля до бесконечности, у него нет определения по аксиоме, он сам создан для Старка и… Лишь для Старка. — Отблагодаришь? — Тони течёт уже от одних его метаний и всхлипов, но этого мало, — высунь язычок. Он чувствует, как тот много раз кивает, по щекотанию волос у себя на бедре, а потом становится очень горячо и резко. — Т-ш-ш, — приходится потянуть его за волосы, — медленнее, Пит. И сам замедляется, и Питер вторит его темпу. Он прелестно то вытягивает шею, то снова толкается ему в рот. Старк прикусывает его за ягодицу и выцеловывает бархатистую кожу. Входит в него так глубоко, как может, и сильнее обхватывает головку кулаком. Другой стонет меж чужих крепких ног, продолжая вылизывать, но в оргазме запрокидывает голову и кричит. Тони впивается пальцами в шею и надавливает. — Не припомню, чтобы я разрешал тебе кончать первым.