Thirty-one

Каждый его звук вплоть до хрипа — невозможный для повторения оттенок черно-серого, куда ненароком затесался бордовый. Истинный эстет, пожалуй, рассмотрит ещё кричащий алый. Тони вдавливает его в кровать, и Паркер прогибается в спине под ладонью. Смотрит так, будто хочет просочиться ему в глаза и остаться в нём неудаляемой чёткой картинкой. Захочешь избавиться — никогда не сможешь. Мужчина ложится на него, и мягко-широкая грудь давит на шею так, что начинает закладывать уши. — Оближи меня, Пит, — крупный сосок оказывается у него во рту; он фиксирует его между зубов и давит-кружит-вибрирует языком изо всех старательных сил. Так пеленообразно вкусно, что шлепок о бедро едва приводит в чувство. Старковское сказанное «Пит» врывается колкой неосторожностью в разобранное вплоть до атомов созерцание. Фантомно, будто им обоим показалось, будто они на той стадии, где отрицание на грани безумия, но нет, они и не пытаются что-либо отрицать. — Нежнее, — Тони просовывает ему два пальца под верхний ряд зубов и тянет на себя. — Смотри, — наклоняясь к коже и сжимая сосок Питера, медленно обводя бархатом губ по яркому ореолу. — Хочу тебя, — младший давит на затылок и растерянно-розовато охает, когда их языки касаются, — хочу-у, — скулит низко, грудной патокой, ёрзает, прижимается. Больно кусает за фалангу собственного указательного и насаживается на член; забывает-вспоминает себя и чувствует то же, что всегда: запах, тепло, разяще знакомый пот чужого тела. Сам облизывает укушенный до белого отпечатка палец и кружит им по второму соску, и его рука на плече сжимается до, наверное, судорог. Старк кончает, когда Паркер, дрожа до звона, наклоняется и невесомо целует его в губы, ласково вылизывая его рот. — Вкусно, малыш? — старший просовывает руку вниз и размазывает сперму по себе, — хочешь ещё?