Run on Gasoline

Она просыпается в подозрительно тихой квартире. Обычно, Линкольн и Аня уже на ногах в 6:45 утра, чтобы приготовить завтрак, так как Лексе был запрещен доступ к плите после событий, известных как "Ошибка завтрака 2012": полдюжины яиц окрасили стену, а фунт канадского бекона превратился в неузнаваемые обугленные куски на сковороде. До сих пор никто не знает, как это произошло, и Лекса никогда не расскажет. Поэтому она задается вопросом, почему ее кузены рискуют повторить историю. А потом до нее доходит. Вечеринка. Куча людей в их квартире. Игра в покер. Утомительная поездка за пивом. Запертая машина. Кларк. Она надевает подходящую одежду и выходит из своей комнаты, чтобы посмотреть на последствия. Аня отсутствует в груде тел, разбросанных по гостиной, вероятно, спит у себя. Она также не видит Линкольна и Октавию и полагает, что они в комнате Линкольна. Рейвен крепко спит на кушетке, а Беллами лежит лицом вниз на ковре рядом с ней. Монти и Джаспер свернулись калачиком в креслах-мешках. А Кларк с открытым ртом и волосами похожими на белокурое птичье гнездо, все еще спит на диване, свесив ногу. Ну, она и близко не подойдет ко всему этому. Она слишком хорошо знакома с опасностями пробуждения людей с похмелья. На самом деле, именно по этой причине она убедила Аню и Линкольна скинуться на новую квартиру вместо того, чтобы жить в общежитии кампуса Университета Аркадии. Она даже сделала об этом презентацию в PowerPoint. Вместо этого она решает быть продуктивной в это прекрасное утро. Она крадучись выходит из дома и направляется в отведенный им частный гараж. Добрых полтора часа спустя она делает шаг назад, чтобы полюбоваться своей работой. Ford GT40 теперь выглядит неузнаваемо со свежим слоем черной краски, красными гоночными полосами и совершенно новыми блестящими колесными дисками - последними штрихами для автомобиля. – Воу, теперь и не скажешь, что эту штуку привезли со свалки, – знакомый голос пугает ее. Она видит Аню, идущую к ней с двумя дымящимися кружками в руках. – Держи, – говорит она, протягивая одну Лексе. – Эрл Грей с двумя кусочками сахара. – Спасибо. Не понимаю, почему вы с Линкольном не разрешаете мне поработать над вашими машинами. Очевидно же, что я выполняю исключительную работу, – она указывает на недавно отреставрированный мускул-кар, стоящий в гараже. Аня фыркает. – Это потому, что ты предлагаешь решить проблему, а затем, пока решаешь ее, находишь еще, как минимум, семь других. Вскоре ты уже разбираешь машину, и нам с Линкольном приходится неделями кататься вместе, потому что мы оба отказываемся ездить на твоем чертовом байке. – Я не делаю свою работу наполовину, – бормочет она, обижаясь на сестру. – Ну конечно. Итак... Костия, – блондинка постарше не церемонится. – Не надо. Просто не надо. – Нет, ты должна это услышать. Видит Бог, я долго наблюдала, как ты таскаешься за этой психованной сукой из ада в течение многих лет. Годами, Лекса. – Перестань. Просто остановись, Аня! – Нет, это ты остановись. Ты меня выслушаешь, потому что до сих пор я ни разу и словом не обмолвилась о том, что ты творишь. Эта женщина - гребанная гарпия, и ты это прекрасно знаешь. Ты думаешь, что не заслуживаешь любви, поэтому бросаешься на женщин, которые не способны любить тебя. И я знаю, что тебе больно по многим причинам. Смерть тети Лорен. Твой отец - полный придурок. Но это не повод так поступать с собой. – Довольно! – она кричит, но Аня не отступает. Наоборот она подходит ближе и кладет руки на плечи Лексы, и требуется некоторое время, чтобы понять почему. Ее трясет. Она чувствует, как из ее пор выступает холодный пот, и крепко хватается за верстак. Аня знает, что ее семья, все ее детство - очень болезненная тема. Последний раз они говорили об этом много лет назад. Все воспоминания, вся боль начинают подниматься из самых темных глубин, в которых она так долго их прятала. Лекса Вудс родилась с другой личностью, под именем Александра Краузе в семье Лорен и Барретта Краузе. Она помнит, как была счастлива первые несколько лет своей жизни. Потом она призналась матери, что на самом деле не чувствует себя мальчиком. Родители отвели ее к врачу, который поставил ей диагноз "интерсексуальность". Отец отказывался верить словам доктора и настаивал на том, чтобы продолжать воспитывать ее как нормального мальчика. Какое-то время обстановка дома была вполне сносной. У нее была мать, которая любила ее такой, какая она есть, учила играть на пианино и рассказывала об удивительных созданиях из глубин океана. Даже когда отец смотрел на нее с отвращением, она чувствовала себя довольной. Пока не умерла мать. Трагическая авиакатастрофа где-то в Тихом океане, в которой никто не выжил. Ее отец, казалось, даже не горевал о потере матери так, как она. А потом он решил запереть ее в большом особняке. С глаз долой, из сердца вон. Она сбежала в тринадцать лет, бродяжничала и узнавала о полезных вещах, необходимых для выживания. Но она также узнавала о чудесах и ужасах пороков. Пока ей не исполнилось пятнадцать, и отец не нашел ее. На тот момент она была всего лишь голодной тощей уличной крысой, поэтому она приняла это как спасательный круг - жизнь под одной крышей с человеком, который не любил ее. Но она бунтовала. О, она бунтовала всеми способами, какие только мог придумать ее пятнадцатилетний разум. Несовершеннолетние пьянки, нелегальный драг-рейсинг, наркотики, отпускаемые по рецепту, секс с незнакомцами в кабинете отца, аресты по нескольким обвинениям еще до того, как ей исполнилось восемнадцать. Единственной причиной, по которой Барретт не вышвырнул ее обратно на улицу, была ее любовь к цифрам, которая, по его мнению, стоила больше, чем жизнь собственной дочери. Похоже, он считал ее ум слишком ценным и, без сомнения, достойным активом для "Краузе Мунишенс" - его имперской оружейной компании. – Все в порядке, Лекс. Я здесь. Я держу тебя, – слышит она успокаивающий голос Ани. – Нет. Ничего не в порядке. Я не могу вернуться туда, Эн. Только не снова, – задыхается Лекса. – Не вернешься. Линкольн, мама, папа. Мы - твоя семья. Мы этого не допустим. – У вас нет над этим власти. Суд постановил, что я не недееспособна, помнишь? Я не могу настаивать на юридической эмансипации, пока мне не исполнится двадцать пять. Черт, мне пришлось купить поддельные документы, чтобы сесть за руль. Они заставят меня вернуться... к нему. – Так вот что ты делаешь? – Аня указывает на машину. – Снова сбегаешь? – Да, – говорит она, выпрямляясь. – Я решила, что если они не смогут меня найти, то не смогут и забрать обратно. – Ладно. – Ладно? Вот так просто? – Не пойми меня неправильно. Мне это не нравится, но если это то, что тебе нужно, я поддержу тебя, – говорит Аня, накрывая руку Лексы своей. – Ты думаешь, я не знаю, что то, что я делаю, разрушает меня? Я знаю, – говорит она, смотря Ане в глаза. – Я ненавижу то, что все, что я сделала, произошло из-за него. Я шла против каждого его требования ему назло, только чтобы понять насколько его влияние контролировало всю мою жизнь. Я хочу иметь возможность доказать, что приняла решение для себя, а не потому что пытаюсь в очередной раз ему досадить. – И это именно то, чем ты сейчас занимаешься? – Да. Возможно, если достаточно потеряюсь в дороге, то смогу найти...я не знаю, что-нибудь? – Что ж, я все равно не смогу остановить тебя, упрямая задница. Просто пообещай мне, что не сделаешь ничего противозаконного. Хотя, не отвечай. Чтобы, в случае чего, я смогла отрицать свою причастность и все такое прочее. – Ане только дай повод пошутить над совершением незаконных действием. И это человек мечтает стать адвокатом. Лекса не может удержать громкий смешок, срывающийся с ее губ. И вот уже они обе смеются, как гиены. – Если ты скажешь моему брату, что у нас было вот это дерьмо по душам... – говорит Аня, как только они успокоились. – Твоя тайна останется со мной. А если ты скажешь ему... – Я унесу это с собой в могилу. Но есть еще одна вещь... Она заранее знает, о чем хочет сказать Аня. Или о ком. – Костия? – Аня просто кивает, и Лекса некоторое время обдумывает ответ. – Я брошу ее. Как бы не было больно, но я перестала отвечать на ее звонки и сообщения. После всего, что было сказано и сделано, над ними воцаряется уютная тишина. Через некоторое время Аня нарушает ее. – Все будет хорошо, мелкая. И, знаешь, я бы сказала, что у тебя есть чуть больше часа, прежде чем зомби в доме проснутся к завтраку. Так что если хочешь вместить в него свою тренировку - сейчас самое подходящее время, чтобы начать.

***

– Так почему ее собаку зовут Фиш? – спрашивает Рейвен, пока она вместе с Кларк и ее похмельными друзьями жуют блины. – Просто потому что Лекса тот еще маленький плут. Когда она начала жить со мной, Аней и нашими родителями, она сказала, что хочет домашнее животное, на что мама разрешила ей только аквариумную рыбку. Позже она притащила домой щенка чау-чау, настаивая, что раз его зовут Фиш, то технически он является рыбой, – говорит Линкольн из-за стойки, ставя на середину стола свежую стопку блинчиков. Монти и Джаспер громко смеются, будто это самая смешная вещь, которую они когда-либо слышали в своей жизни. Остальные слегка посмеиваются. Кларк представляет, как маленькая Лекса пытается заставить двух взрослых людей увидеть логику в ее доводах. Она с нежностью улыбается этой мысли, прежде чем вспомнить, насколько это неправильно. Ей не должна нравиться Лекса Вудс. Но после прошлой ночи что-то действительно изменилось между ними. И кстати о дьяволе: легка на помине, в дверь врывается Лекса Вудс, одетая в спортивный топ, мешковатые шорты и мягкие резиновые кроссовки для бега. По тонкому слою блестящего пота, покрывающего красивую загорелую кожу, она может сказать, что брюнетка тренировалась. Взгляд Кларк автоматически скользит к четко очерченному торсу, и становится ясно, что то, чего не хватало девушке в области груди, она с лихвой компенсировала своим точеным животом, стройным, но в то же время мягким. Вскоре ее взгляд перемещается на удивительно подтянутые руки и широкие плечи. И было бы кощунством проигнорировать эти длинные мощные ноги, которые, кажется, тянутся бесконечно. Звук голоса Лексы вырывает ее из грез. Девушка, похоже, громко разговаривает с кем-то по телефону на иностранном языке. Она даже не замечает их присутствия, когда проносится по квартире и запирается в своей комнате. Аня шагает за ней по пятам, но в итоге оставляет Лексу и садится с ними за стол. – Это Барретт? – осторожно интересуется Линкольн у сестры. – Именно, блять, сраный Барретт, – подтверждает Аня. – Кто такой Барретт? – спрашивает Беллами. Вудсы смотрят на него с отсутствующим выражением. Почувствовав нарастающее напряжение, Октавия решает действовать. – Это было что-то на немецком, верно? – спрашивает она, подразумевая речь Лексы. – И довольно горячем, – вставляет Рейвен. – Рейес! – Кларк осекает латинку. – Что? Так и есть, – соглашается Джаспер, а Монти кивает в ответ. – Ради всего святого, ребята, – стонет Кларк, зажимая пальцами переносицу. – Да, это немецкий. Логично, ведь Лекса наполовину немка, – отвечает Аня. – Ну, тогда это многое объясняет, – говорит Рейвен. – Что, например? – спрашивает Беллами. – Например, ее любовь к машинам, – она выдерживает паузу, прежде чем продолжить. – Ну и до меня дошли слухи, что у нее достаточно внушительный член. Линкольн выплевывает свой кофе, и Октавия растирает ему спину, чтобы помочь прийти в себя, в то время как Беллами давится блинчиками, Джаспер неудержимо кашляет, а Монти напоминает помидор с его красным лицом. Кларк тупо смотрит на Рейвен с ошарашенным выражением. Они все были в курсе специфического состояния Лексы. Черт возьми, весь кампус об этом знал. Брюнетка никогда этого не скрывала, и не пыталась притвориться тем, кем не является. На самом деле, она открыто говорила об этом людям, предпочитая поскорее покончить с этим. Кларк бросает взгляд на Аню через стол и видит, что та еще не решила злиться ей или смеяться, поэтому выражение ее лица находится где-то между. Но вот Рейвен... Рейвен в ударе. – Тооочно, я думаю, что это как-то связано с ее фамилией. Ну типа Вудс, то есть производное от "дерево". Сечете? Кларк в отрицании качает головой, глядя на Рейвен. Но не похоже, что та остановится в ближайшее время с тем, как она ухмыляется как идиотка. – О-о! Я только что кое о чем вспомнила. Вы же знаете, что мотоцикл иногда называют ракетой в промежности? – она останавливается и хихикает. – А у Лексы огромный мотоцикл. И у нее большой снаряд между ног, – заканчивает она, прежде чем впасть в приступ фырканья и безудержного смеха. Все были шокированы, услышав хихиканье Ани в унисон с Рейвен, и этого оказалось достаточно, чтобы разрушить неловкое молчание. Теперь они все смеются и игриво толкают друг друга. – Блин, я должна сказать это Лексе, – говорит Аня, как только переводит дыхание. Она вытирает слезы из глаз из-за слишком сильного смеха. – О, да, ей это определенно понравится. Никогда не пойму вашу с Лексой любовь к неуместному юмору, – вздыхает Линкольн. Остальная часть их завтрака проходит в скучной атмосфере. Вскоре Лекса выходит из своей комнаты, чтобы присоединиться к ним, и за все время она ни разу спрашивает о дурацких ухмылках на лицах ее друзей. Быстро поев, зеленоглазая девушка извиняется и выходит из-за стола, говоря, что ей нужно закончить некоторые дела. Поблагодарив Вудсов за предыдущую ночь и сытный завтрак, Кларк и компания разъезжаются, отправляясь своей дорогой. И вот она едет обратно в общежитие с Октавией и Рейвен на хвосте. – Итак, Гриффин, как на самом деле прошло твое свидание с горячей красоткой-механиком? – спрашивает Октавия на обратном пути. – Чего? – восклицает Кларк. – Ой, перестань. Ты была абсолютно трезвой перед тем, как уехать. А когда вы вернулись, Линкольн и Беллами затаскивали тебя внутрь, – добавляет Рейвен. – Я уже рассказала вам, что произошло. Я захлопнула машину с ключами внутри, потом выпила пару банок пива, потому что мучила жажда. Что было после - не помню. Все. Но она помнит. Помнит добрые слова Лексы, запах жасмина в ее волосах, и неожиданную нежность и тепло, исходящие от нее, когда Кларк, поддавшись моменту, прижималась к ней. И она никогда об этом не расскажет, этим двоим в особенности. – А, ну да, жажда. Жажда кого-то... – протягивает Октавия. – Вот именно. Хватит отрицать очевидное, Гриффин. Я видела, как ты практически трахала ее глазами, когда она зашла в своей спортивной одежде. – Я этого не делала! – защищается Кларк. Ее лучшие подруги обмениваются понимающими взглядами и поворачиваются к ней, чтобы продемонстрировать, насколько они ей не верят. – Чушь собачья, – фыркает Октавия . – Ну же, Кларк, ты же знаешь, что тебе не нужно скрывать это от нас. То есть, я не виню тебя, да и вообще, ты ее видела? По крайней мере, мне хватает смелости признать, что лично я с радостью запрыгнула бы на ее высеченный самими богами пресс, и этот острый подбородок, который может разрезать мою вагину пополам и все такое. Я готова все это присвоить, если тебе не надо. – Слишком много лишней информации, Рейес, – кривится Октавия. Кларк хватает воздух ртом, не зная как на это ответить, не уличив себя. – Эй, я просто называю вещи своими именами. Если ты не собираешься пометить это дерево, Кларк, то я не прочь занять твое место. К тому же, она действительно классная и, похоже, умеет веселиться. Линкольн упоминал вчера вечером, что она какая-то адреналиновая наркоманка, а мне как раз не помешает немного встряски перед тем как я засяду за скучную офисную работу или что-то в этом роде. – Что будешь делать, Грифф? Рей посягает на твою собственность, так что самое время вмешаться и опередить ее планы. – Да нет здесь никакой собственности, боже! Просто остановитесь, ладно? Все совсем не так. К тому же, надеюсь, вы помните о моей политике отказа от отношений, которую я еще не отменяла? – пытается урезонить она своих неугомонных подруг. – Воу, притормози. Кто-то говорил об отношениях? – уточняет Октавия. Вот дерьмо. Будь он неладен, ее чертов неуклюжий язык! – Ооо, Кларк, не думала, что все настолько серьезно. Ладно, я отступлюсь, но только потому, что ты моя супер лучшая подружка, которую я безумно люблю, и я поклялась на Джинсах-талисманах 2 [видимо, речь идет о фильме, который я не смотрела, непереводимый каламбур, короче], что мы никогда не будем драться из-за горячих парней. Ну или девушек, в нашем случае. Просто вспомни благородную жертву некой Рейвен Рейес, когда будешь еле двигать ногами после ваших пошлых делишек и, кстати, я жду, что ты скинешь мне фотографии, чтобы я полностью прочувствовала эти яркие последствия вашей блаженной любви. – Угх, ненавижу вас, ребята. Клянусь, ничего подобного. Ваши предположения далеки от истины, – рычит на них Кларк. – Конечно, Гриффин, конечно. Все что угодно, если это поможет тебе спокойно спать по ночам, – тон Октавии говорит о том, что она ни разу не купилась на эту чушь. Кларк решает просто заткнуться, пока она не сморозила что-то еще более компрометирующее. Может, пойти на эту чертову вечеринку было плохой идеей, а предложение съездить с Лексой за пивом - большой ошибкой. Возможно, она когда-нибудь пожалеет о симпатии к девушке с глазами цвета крон тропических лесов, что преследуют ее с прошлой ночи. Сейчас Кларк не хочет думать об этом. Несмотря на то, что в ее груди расцветает что-то такое, чему она не может дать название, она понимает, что рано или поздно ей придется это сделать. А пока она находит утешение в том факте, что их дни в качестве студентов колледжа сочтены, и что они, вероятно, никогда больше не увидят друг друга после выпуска. Поэтому она позволяет этому чувству осесть в ее груди и просто быть. Еще есть время.