Моя чужая новая жизнь: На старых руинах

Дверь на ключ и свинцом тоска Боль в душе словно смерть близка Один лишь шаг может все решить … я не знаю как мне жить, как дальше жить. Арина Я пришла в себя словно от лёгкого толчка и поняла, что со мной случилась какая-то особо гадкая хрень. Сознание возвращалось медленно, неохотно, словно подтверждая мои догадки. Нещадно болела голова, пекло и першило в горле, да, собственно, болело всё, как будто меня переехал грузовик. Смутно мелькнуло воспоминание… светофор, визг шин… Да, точно! Меня же сбила машина… И пока я валялась в коме, успела «прожить» кусок совершенно чужой жизни. Скажем так, пересыщенной событиями. Краем уха я уловила чей-то разговор. И с каким-то облегчением поняла, что слышу русскую речь. В груди остро кольнуло — значит Фридхельм тоже был частью этого дикого сна… Так и знала! Встретить нормального мужика можно только во сне или в мечтах. Я нехотя пошевелилась. Нужно позвать медсестру, а ещё лучше доктора. Пусть просветит, что там у меня по состоянию здоровья. Я припомнила неслабенький такой удар долбаного «сарая» на колёсах. Хоть бы инвалидом не остаться. — Ну что, красавица, очухалась? — грубовато спросил чей-то голос. Я недоверчиво распахнула глаза и тут же подавила дикое желание зажмуриться и как следует проморгаться. Н-е-ет, только не это. Надо мной склонился мужик весь в крови и копоти. И, блядский боже, на нём советская военная форма! — Да оставь её, она же по-нашему не шпрехает, — отозвался его товарищ. — Будешь? — мне бесцеремонно сунули под нос фляжку с водой. Машинально я сделала глоток, от души пожалев что в ней вода. Мне бы не помешало сейчас чего покрепче. Я медленно стала припоминать последние события. Бомбёжка, смертельная стычка со Штейнбреннером… А потом я отключилась, пытаясь выбраться из горящего штаба… Я огляделась — лежу на ворохе какой-то соломы, ветхая сараюшка битком забита покоцанными немцами. Получается, я попала в плен. Дождавшись когда русский солдат раздаст всем воду и уйдёт, я осторожно попыталась встать. — Эрин? А Конрад что здесь делает? Глупый, конечно, вопрос. — Как ты? Как я? Хреново. Стоило попытаться принять вертикальное положение, перед глазами начинала вертеться безумная карусель. — Не вставай, ты ещё очень слаба, — он аккуратно помог мне лечь. — Тебе повезло, ожогов и ран нет, но ты надышалась дымом. Я заметила, что у него перебинтованы руки. — Ты вытащил меня из штаба? Он кивнул. — К сожалению, я не успел спасти штурмбаннфюрера… Я промолчала. Надеюсь эта тварь сейчас горит в аду. Если он, конечно, есть. Прошло несколько дней. Я старалась не отсвечивать — нужно как следует продумать как жить дальше. Сбылся один из моих самых страшных кошмаров — я попала в плен. Неважно, что не к немцам, как изначально боялась. Русские, надо отдать должное, не издевались. Кормили-поили, пару раз даже выделяли медсестёр, чтобы перевязать раненых. Но я же прекрасно понимаю, что как только окончится сражение, нас всех отправят по этапу. А меня такой расклад абсолютно не устраивает. Нужно попробовать сбежать и разыскать кого-то из наших. Надеюсь Фридхельм всё ещё жив. По крайней мере, он не попал в плен. Для начала нужно как-то заполучить хотя бы относительную свободу перемещения, и я подумывала сказать что знаю русский. Мало ли, вдруг возьмут в переводчицы. Но, поколебавшись, всё же отказалась от этой затеи. Начнутся расспросы откуда я его знаю и, если заподозрят что перебежчица, мне точно не поздоровится. Что ещё можно придумать? Я чувствовала, что у меня буквально едет крыша от ощущения захлопнувшейся мышеловки. Сколько раз я видела людей по ту сторону колючей проволоки — и вот оказалась здесь сама… А пленные продолжали прибывать — раненые, потерявшие моральный настрой, они со страхом ожидали своей дальнейшей судьбы. Каждый раз я с замиранием сердца вглядывалась в усталые, грязные лица, с облегчением убеждаясь, что Фридхельма среди них нет. Правда тут же вспоминала, что есть вещи гораздо хуже плена. Нет, отчаиваться нельзя! Я выкручусь, придумаю какой-нибудь способ выбраться отсюда. Я найду его. Главное, чтобы он был жив. — Эрин? — услышав знакомый голос, я недоверчиво обернулась. Вот уж никогда бы не подумала, что наш опытный фельдфебель сдастся в плен. — Тебя же считают пропавшей без вести. — Герр Штейнбреннер не успел вовремя эвакуировать штаб, — лаконично ответила я. — Вы знаете что-нибудь о Фридхельме? Ох, не нравится мне его взгляд… — Эрин, — Кребс осторожно взял меня за локоть. — Что с Фридхельмом? — повторила я. — Он погиб. Я почувствовала, что всё вокруг плывет в каком-то жутком мареве. — Вы уверены? Может он ранен или попал в плен? Пусть так, пусть что угодно, только не это! — Мне жаль, но это правда. Я пыталась осмыслить то, что он сказал, но слова рассыпались в голове, вытесненные тупой болью в груди. Мне казалось, что я с лёгкостью согласилась бы снова получить пулю в живот, чем это разрушающее душу чувство опустошенности. — Это…не может быть правдой… — пробормотала я, от души желая провалиться в спасительный обморок, а потом проснуться — и чтобы это всё оказалось страшным сном. Фридхельм всегда возвращался! Он обещал мне всегда быть рядом… — Эрин, ты должна что-нибудь съесть, — Конрад настойчиво попытался всунуть мне в руки котелок с какой-то бурдой. Я молча отвернулась. — Так нельзя, ты не ешь уже третий день, — он мягко коснулся моего плеча. — Я понимаю твоё горе, но жизнь продолжается. И Фридхельм бы не хотел, чтобы ты вот так сдалась. Пустые, заезженные, как старая пластинка, слова. Конрад говорил что-то ещё, но я не вслушивалась, всё глубже погружаясь в вязкую пучину апатии. Жизнь продолжается, ага. Вот только как принять то, что человека, который столько для тебя значил, больше нет? Я настолько привыкла к мысли, что все мои планы, надежды связаны с Фридхельмом, что сейчас не чувствовала ничего, кроме леденящей пустоты. Не хочу больше бороться за своё жалкое существование, пусть хоть расстреливают. — Ничего не пойму, — услышала я голос медсестры, которая приходила перевязывать раненых. — У неё же нет ранений, а она лежит как мёртвая. — Тебе-то что? — грубовато отозвалась её коллега. — Будто забот у нас других нет, кроме как с немчурой возиться. Всё правильно. По-хорошему наши имели полное право вообще забить на раненых врагов, после того что они творили. Я вспомнила красноармейцев в госпитале, которым Йен пожалел даже обезболов. Через пару дней нас всех согнали во двор. — Говорят, нас собираются куда-то отправить, — тихо предупредил Конрад. — Скажи им, что ты всего лишь переводчица. Любой из нас подтвердит, что ты не принимала участия в боевых действиях. Будто это имеет какое-то значение. Я всегда ржала с того, как некоторые пытаются технично съехать — «я повар», «водитель», «просто выполнял приказ», «открывал шлагбаум на блокпосте». Или Конрад такой наивный, думает меня кто-то отпустит? Отправят вместе со всеми лес валить, благо чтобы ещё не прицепились с допросами. — Имя, — сухо спросил переводчик. Судя по тому, каким взглядом он меня окинул, поблажек мне не будет. Да и я не хочу больше изворачиваться. — Ты будешь отвечать или нет? Интересно, а если не буду то — что? Ударит? — Эрин Винтер, — нехотя выдавила я. — Звание? — Рядовой. Он ещё раз мазнул по мне брезгливым взглядом. Ну да, я сейчас та ещё красотка — в грязной, мятой форме, неделю без душа. — Что, понравилась? — добродушно усмехнулся паренёк, который охранял территорию. — Она, конечно, вся чумазая, но вроде ничего, смазливая. — Не о том ты, Пётр, думаешь, — сурово отрезал переводчик. — Лучше скажи мне, с кем из фрицев она общается? — Да особо ни с кем, кроме разве что вот этого, — он кивнул на Конрада. — Странно, он же служит в СС, а она из другой части. — Ну так неудивительно, парень всё-таки вытащил её из горящего штаба, сам вон обжёгся. А что? — Ты когда-нибудь видел, чтобы у фрицев в рядовых девки служили? Пётр, подумав, покачал головой. — Вот и я не видел. Я почувствовала, как над моей головой снова сгущается опасность. Если они всерьёз что-то заподозрят… Я уже не боюсь смерти, лишь бы только не мучиться. А то знаю я их чекистов, все кости переломают. Какая-то чёрная безысходность накрыла осознанием, что никто не придёт меня спасти. Что, возможно, меня расстреляют и никто из моих близких даже не узнает об этом. Мама и сестра для меня потеряны, а здесь я никому не нужна. — Проводите меня в штаб, — сердце радостно забилось, когда я увидела знакомое, родное лицо. Нет, понятное дело, что раз родилась я, мой дедуля пройдёт эту войну живым, но я уже и не рассчитывала встретить его ещё раз. — У меня важное донесение. Я торопливо отвернулась. Циничный голосок внутри подсказывал, что Паша — мой единственный шанс выбраться отсюда. Всё-таки я дважды я вытаскивала его из плена. Но какими глазами я посмотрю в лицо родному деду, который не жалеет жизни для Родины, в то время как я натворила такого, что самой тошно?

***

— Попробуй с ними договориться, ты же знаешь русский, — Конрад снова попытался меня расшевелить. Я упрямо покачала головой. Во-первых, не вижу смысла, во-вторых просить снисхождения мешали остатки совести. Говорят человеку в трудную минуту всегда посылается ангел-хранитель. Моим хранителем по иронии судьбы стал Конрад. Я всегда буду благодарна ему за то, что спас от жуткой смерти в огне и старался поддержать в эти смутные дни, но блин! Как можно быть таким…наивным, что ли? Я не знаю как правильно охарактеризовать его позитивный настрой, когда вокруг полная задница. Может, всё-таки идиотизм? Нет, серьёзно, он чуть ли не единственный в нашем бараке ухитрялся сохранять оптимизм. Хотя никто не сообщал нам последние новости, и так было понятно, что дела для немцев идут не очень хорошо. Мужики совсем приуныли — решили, что нас всех вот-вот пустят в расход. Я старалась не задумываться об этом. С одной стороны русские вроде соблюдали Женевскую конвенцию, да и вообще рабсила, чтобы восстанавливать города всегда нужна. Но с другой — эту всю ораву нужно чем-то кормить, да ещё и лечить. Да и крепко осерчали на немчиков мои соотечественники, чего уж, заслужили. Что мешает проредить ряды противника? Как-то услышав, как Конрад пытается подбодрить перепуганного парнишку, рассказывая что скорее всего нас обменяют, я не выдержала. — Зачем ты говоришь ему это? Русские не обменивают пленных. — Почему? — испуганно спросил тот. — Потому что у них даже свои, побывавшие в плену, становятся врагами народа, — Конрад с упрёком посмотрел на меня. — Что? Разве я не права? Ты знаешь хотя бы один случай обмена? Наверное я действительно очерствела на войне, или же просто трезво смотрю на положение вещей. А ведь всем нужна надежда, особенно когда отчаяние накрывает с головой. Вот только на что я могла надеяться, после того как узнала, что Фридхельм погиб? Днём я ещё худо-бедно держалась, но вот ночью… Ночь была временем кошмаров. — Фридхельм!!! — надрывный крик царапает моё горло. Не могу отвести от него глаза, от растекающейся на земле под ним густой тёмно-красной лужи. От пузырящейся на губах крови. От стремительно угасающих болезненно-синих глаз. Отрешённо касаюсь вымазанными в крови пальцами его лица, взгляд Фридхельма пустеет с последним хриплым выдохом. Ледяная пустота заполняет лёгкие, кажется, что моё сердце остановилось одновременно с его. Хочется орать. Рвать на себе волосы. Раздирать пальцами грудную клетку, пытаясь добраться до источника боли и выдрать его ко всем чертям. Вместо этого, провожу ладонью по лицу Фридхельма, закрывая уставившиеся в пустоту глаза; собственное тело кажется чужим, будто не мои руки касаются мёртвого тела. А затем что-то внутри меня ломается — и слёзы обжигают веки, судорожные, рваные рыдания раздирают горло. — Т-ш-ш, — мои плечи стиснули в осторожном объятии. Я сонно моргнула — похоже опять перебудила своими рыданиями весь барак. Впрочем, никому не было дела, дрыхнут вон как сурки. — Прости, я опять разбудила тебя, — пробормотала я. — Ничего страшного, — Конрад протянул мне фляжку с водой и участливо погладил по плечу. — Со временем это пройдёт. — Откуда ты знаешь? — отчаянно-зло прошипела я. — Как ты можешь верить, что что-то наладится? — Нужно помнить, что любая война рано или поздно заканчивается, — Конрад мягко улыбнулся, — и нам повезло остаться в живых. Повезло? Спорный вопрос… — Ты никогда не думал, что будет после войны? Нам никогда не стать победителями, хотя бы потому, что все мы кого-то потеряли. Война, она такая, сука, у каждого заберёт своё. — Думал, — медленно ответил Конрад, — и скорее всего ты права. Я всегда права, только меня никто обычно не слушает. — Харальд пришёл на службу, чтобы прославить Германию. — Или прославиться самому, — фыркнула я, вспомнив его близняшку. — А я хотел защищать свою страну. Штурмбаннфюрер нам говорил, что большевики куда более страшная угроза для Германии, чем евреи. Что мы должны обуздать эту дикую страну, установив там порядок, который принят у нас. — И когда ты понял, что это полнейшая дичь? — Может быть, когда Альфред поднял огнемёт, чтобы сжечь заживо ту женщину. А может быть раньше, когда угостил русского мальчика яблоком, а Густав застрелил его, поспорив с парнями что попадёт с десяти метров одним выстрелом. Конрад не был склонен к жестокости, как и Фридхельм, и однако же ни у кого из них не хватило характера идти против системы. Да и я ничем не лучше — мало того, что не примкнула к своим, так ещё и погрязла во лжи. Но видимо так уж устроены люди — продолжаем жить, надеясь на лучшее, даже если знаем, что в наших сердцах некоторые пятна отпечатались навсегда и ничто уже их не смоет. Ещё одним моим опекуном стал Кребс. Понаблюдав пару дней как я валяюсь, глядя в одну точку, он бесцеремонно потащил меня во двор. — Ты должна выходить на свежий воздух, здесь же задохнуться можно. Что правда, то правда. Жили мы, скажем так, уплотненно. Спали, естественно, тоже всем скопом на полу и, поскольку гигиеной пленных здесь никто не заморачивался, вонь стояла жуткая. — Я всё ещё твой командир, так что не вздумай улизнуть обратно. Спорить с «цербером» было себе дороже, так что я стала выходить вместе со всеми в положенное время. От нечего делать прислушивалась к разговорам часовых, хотя мне и без надобности последние новости. И так знаю, что знаменитую танковую дивизию русские разбили в пух и прах. А вот что они собираются делать с нами? — Была бы моя воля, я бы их всех поставил к стенке, — молодой паренек с неприязнью окинул взглядом своих «подопечных». — Молодой ты ещё, Васька, — усмехнулся его товарищ. — А кто же разрушенные города отстраивать будет? — И то правда, — нехотя согласился он и неожиданно кивнул на меня. — А эту тоже на стройку отправят? — На стройку, или в тайгу лес валить, — согласно покивал мужик. — С одной стороны девку вроде и пожалеть можно, но а чего она тогда припёрлась на фронт? Убивать наших? Вот пусть искупает вину. — Может она радистка. Да хорош уже на меня пялиться! За два года у меня собрался целый иконостас — медали за ранение, «за зимнюю компанию за восточном фронте» и за спасение из плена Фридхельма. — Ну да, а железный крест ей выдали за что? Будь моя воля, я бы сроду не стала цеплять эту гадость, но Файгль и остальные, мягко говоря, не поняли бы моей реакции на «заслуженные» награды. — Ишь как смотрит, будто понимает по-нашему, — прищурился Василий. Я неспешно отвела взгляд. Ну кто бы сомневался что отправят на лесоповал! А там я загнусь за несколько месяцев, можно даже не сомневаться, не переживу даже зиму. — Арина? — я вздрогнула, услышав знакомый голос. Чёрт, разве он ещё здесь? Я торопливо направилась обратно в барак. Паша действительно смог бы мне помочь? Скорее всего, да. Я знаю своего деда. Он бы осудил, но из чувства справедливости стал бы бодаться. По крайней мере, чтобы мне сохранили жизнь. Особенно если я привру, что тусила с немцами не по своей воле. Но нет, я так не хочу. Не буду я выставлять Фридхельма и Вилли монстрами, чтобы обелить себя. Пусть думает что обознался. Дверь в сарай резко распахнулась и вошли двое солдат. До ужина ещё далеко, что им надо? Или ищут кого-то? — Иди сюда. Это мне, что ли? Я почувствовала, как неприятно заныло под ложечкой. Не хотелось бы попасть под какой-нибудь особо жёсткий допрос. — Фройляйн, кам цу мир, — на корявом немецком пробормотал парень. Я окинула его равнодушным взглядом, продолжая делать вид что не ферштейн. — Вот же, зараза — выругался он и, подойдя ко мне, вцепился в локоть. — На выход, говорят тебе. — Куда вы её уводите? — встревоженно спросил Конрад. Парень беззлобно огрызнулся. — Брысь отсюда! Ишь, всполошились. Чай не звери, звёзды на спине вырезать не будем. Ну хоть это радует. Но а что тогда им понадобилось? Допросить? Так больше, как бы, незачем. Или Паша что-то рассказал им обо мне? Если сдал, что я русская — мне не поздоровится, это и к бабке ходить не надо. В прошлый раз вон схлопотала по мордасам. Лишь бы насиловать не полезли. Я читала военные мемуары, это вроде как было запрещено, но а там кто его знает как оно было на самом деле. В штабе меня поджидало целое собрание — капитан, лейтенант и да, всё-таки Пашка. Я заметила, что переводчика нет. Значит спалили что я знаю русский. Лейтенант внимательно просканировал меня настороженным взглядом. — Кто ты такая? Я кивнула на свой военник, лежавший на столе. — Там всё написано. — И какая была необходимость скрывать, что ты знаешь русский? — А какая необходимость об этом сообщать? — в тон ответила я. — Ну хотя бы такая, что переводчицу отправят в лагерь, в отличие от снайпера, — холодно ответил мужчина. Я пыталась прикинуть, что рассказал обо мне Паша и рассказал ли вообще. В тот раз он же сам предложил косить мне под немку-переводчицу, прекрасно зная что за предательство меня ждёт расстрел. — Ну, допустим переводчица, — невесело усмехнулась я. — Вопросов больше нет? — Есть, — неожиданно сказал до этого молчавший капитан. — Тебя нашли без сознания, когда этот фашистик пытался вытащить из горящего штаба. Мы проверили помещение и нашли вашего командира. Штурмбаннфюрер мёртв. — Мы пытались выбраться из штаба, наверное его зацепило упавшей балкой, — невозмутимо ответила я. — Да нет, — прищурился мужчина, — тут обнаружился весьма интересный факт — его кто-то застрелил. Ничего не хочешь мне рассказать? — Нет, — пожала я плечами, — я помню лишь как начался авианалёт, и мы собирались эвакуироваться. — Но кто-то же его застрелил. — Возможно его нервы не выдержали, когда стало понятно что мы проигрываем. Мужчины скептически смотрели на меня. — Что ж, бывает, — усмехнулся капитан. — Вот только почему он выстрелил себе не в висок, а в грудь? — Понятия не имею. — Скажите ваше настоящее имя, Эрин, — я обернулась, увидев знакомую морду недоразведчика. «Вайс»? Но что он тут делает? Ладно, неважно. Похоже за меня решили крепко взяться. Вот только хренушки я признаюсь в чём-либо. — Эрин Винтер, — упрямо повторила я. Арины Новиковой уже не существует. Она исчезла, умерла. — Это точно она? — спросил капитан у «Вайса». — Да, — тот едва заметно улыбнулся, разглядывая меня. Я почувствовала злость. — Вы установили что я переводчица, что вам ещё нужно? — Чтобы вы сказали кто вы на самом деле. И откуда знали точное направление наступления? — Случайно услышала, — этим товарищам тоже нельзя говорить, что я из будущего. — То есть, получается, вы предали своего мужа? — прищурился «Вайс». — Интересно, почему? Этому должны быть веские причины. — Потому что Германия ни при каких обстоятельствах не должна победить, — нехотя ответила я. — Да что ты говоришь? И как же ты с такими убеждениями служила в армии Вермахта? — неожиданно вызверился капитан. — По личным причинам. — Говоришь Германия не должна победить? — капитан презрительно ткнул пальцем в злосчастный крест. — А за какие тогда заслуги получила вот это? — Я спасла от гибели своего мужа. Капитан обернулся к «Вайсу» и тот скупо кивнул. — Ладно, барышня, посмеялись и хватит, — более миролюбиво сказал лейтенант. — А вот объяснить кто ты такая придётся. И почему твой командир был найден с пулей в груди — тоже. — Меня зовут Эрин Винтер, я была переводчицей, политический режим фюрера не поддерживаю, поэтому согласилась сотрудничать с «гауптманом». О подробностях гибели штурмбаннфюрера ничего не знаю. — Она лжет? — капитан повернулся к «гауптману». Тот задумчиво покачал головой. — Не совсем. Скорее не договаривает правду, — «Вайс» неторопливо порылся в вещьмешке, лежавшем на столе и вытащил небольшую тетрадь. Твою же ж мать! Откуда у них мои шмотки? — Я могу допустить, что немка прекрасно выучила русский язык, — иронично улыбнулся он. — Но не настолько же, чтобы на досуге писать стихи на чужом языке? Блин, вот так всегда на мелочах люди и палятся. Чёртов Джеймс Бонд! — Мне больше нечего ответить вам, герр… — меня остановили неприязненные взгляды, — простите, не знаю вашего настоящего имени. — Майор разведки Антон Шепелев, — подсказал «Вайс». По его губам скользнула обманчиво-мягкая улыбка. — Эрин, вы же понимаете, что мы всё равно добьёмся правды. Если вы не станете отвечать, сюда явится сотрудники НКВД. Вам знакома эта организация? Судя по испугу в ваших глазах — вполне, — удовлетворенно кивнул он. — Подумайте пару дней, и надеюсь вы придёте к правильному решению. Я мысленно взвыла — вот оно то, чего я боялась. Ну хорошо, допустим скажу я правду, и что хорошего? Тогда точно к стенке поставят или сошлют в какой-нибудь особо зверский лагерь. Почему он не может поверить, что я немка, которая не вполне согласна с режимом Гитлера и способна проявить милосердие к «врагам»? Ведь были же и такие немцы. Пусть немного, но были. — Может вы чего-нибудь хотите? Что, решил для разнообразия включить режим «хорошего полицейского»? — Я понимаю, что условия вашего заключения весьма некомфортны. Ага, мне пожалуйста вип-камеру «всё включено». Нет уж, сейчас я больше доверяю Конраду и Кребсу, чем вашим бойцам. За жратву меня не купишь. — Помыться нормально хочу, — буркнула я. Интересно, как они будут осуществлять моё «последнее желание»? Впрочем, затопить баню как раз не проблема. А вот то, что со мной обращались как с матёрой преступницей, удручало. Завидев двух дородных тёток-медсестёр, я поморщилась. — Раздевайся, — буркнула одна из них, плюхнувшись на лавку в предбаннике. — Что смотришь? Или немцы в пальто ходят париться? Ну и фиг с вами, излишней стеснительностью я никогда не страдала. Унизительно, конечно, что на тебя пялятся как на зверя в зоопарке, но зато наконец-то могу помыться, да ещё и чистые вещи надеть!

***

Несмотря на мой апатично-депрессивный настрой, после бани немного полегчало. Нет, не в том смысле, конечно, что я стала мыслить позитивно или успокоилась. Но вот соображать стала пошустрее. Положение моё хреновое, как ни крути. И интуиция подсказывает, что этот Джеймс Бонд хочет не просто подтверждения моей личности или признания что я вальнула Штейнбреннера. Сами по себе эти знания не несут особой ценности. Он прикидывается добреньким и обещает помочь, но для меня в этом нет ничего хорошего. Зная его принципы, легко предположить, что «гауптман» попытается меня как-то использовать. Завербовать, конечно, вряд ли. А вот вытрясти, что мне ещё известно из страшных тайн немцев, а потом пустить в расход — запросто. — Эй, фрау, иди сюда, — я вздрогнула от грозного окрика суровой тётки. Интересно, что ей надо? — Раны обрабатывать и бинтовать умеешь? — Тёть Наташа, вы чего? — удивлённо спросил парнишка, что охранял наш барак. — Ничего, — отрезала она. — Девочки наши уехали за медикаментами в городской госпиталь, а там солдатиков раненых привезли. — А если она их…того? Интересно, каким образом? Задушу бинтом, что ли? — Ой, молчи, — в сердцах отмахнулась она. Мы пришли в избу, где был временный госпиталь. В нос ударили знакомые запахи йода и крови. Впрочем, я уже морально настроилась на то, что увижу. — Горячая вода и бинты там, — указала мне женщина. — И накинь это, — она сунула мне бывший когда-то белым халат. Я уже проходила через подобное под Сталинградом, но к этому невозможно привыкнуть. Вот она, оборотная и самая грязная сторона любой войны — человеческие страдания. Перекошенные от боли лица, закушенные до крови губы, развороченные кишки, оторванные конечности. Я автоматически промывала и бинтовала раны, накладывала простейшие швы, извлекала пули, а внутри поднималась настоящая истерика. Я жила эти два года словно во сне, очеловечивала немцев, сочувствовала им. Но только вот эти парни не приходили на чужую землю, позарившись на щедрые посулы или позволив промыть себе мозги. Они своей кровью защищают нашу землю, свои семьи, пытаясь остановить зло, которому больше никто не осмелился бросить вызов. Вот этот парнишка скорее всего явился в военкомат сразу после школьного выпускного, вместо того чтобы поступить в институт. А этот мужчина, у которого из кармана гимнастерки выпала окровавленная фотография, возможно был талантливым инженером и разрабатывал модели каких-нибудь тракторов, а после работы шёл к детишкам. А этот молодой мужчина, которому оторвало ногу, уже никогда не будет танцевать на летней площадке парка со своей девушкой. Война перечеркнула их жизни, прошлась катком по мечтам. У них не было иного выбора, кроме как встать единой стеной на защиту своего будущего. — Иди на воздух, бледная вон, ещё в обморок хлопнешься, — сжалилась надо мной тётка. Поколебавшись, прикрикнула. — И смотри, без глупостей! Н-да уж, без глупостей я — никак. Но тут надо быть совсем отмороженной, чтобы пытаться сбежать средь бела дня у всех на глазах. Я присела на какое-то бревно и устало прикрыла глаза. Что угодно отдала бы сейчас за сигарету! — Арина? — на этот раз я не стала убегать. Паша выглядел немного смущённым и явно не был уверен, стоит ли начинать разговор. — Почему ты не сказал им? Наверное решил не афишировать, что был в плену. — Я не желаю тебе зла, хотя и не знаю была ли ты только переводчицей, — медленно ответил он. — Боюсь, мне это уже не особо поможет, — пробормотала я. — Арина, я не знаю кто ты, но действительно хочу тебе помочь, — Паша серьёзно смотрел мне в глаза. — Твой единственный шанс — это сказать правду. — Думаешь поверят? — А это уже, позвольте, я решу сам, — я обернулась, увидев горе-разведчика. Судя по растерянному взгляду Пашки, это не было инсценированным спектаклем. — Рассказывайте, я обещаю выслушать вас очень внимательно. Я поколебалась. Не знаю, чем мне поможет чистосердечное признание. В военное время нет полумер и полутонов. Как ни крути, я виновна. Одно дело — немка, которая служит в действующей армии — ну что с неё взять, и совсем другое — советская гражданка, сменившая масть. Как пить дать, наградят почётным званием фашисткой подстилки с соответствующими «бонусами». — Эрин, если вы не расскажете правду, мне придётся передать вас особистам, — тихо, напряженно сказал «Вайс». Что ж, это аргумент. — Меня зовут Арина, — решилась я. — Всё-таки русская, — едва заметно усмехнулся он. — И кто же ты на самом деле? Забавно — значит пока я была «Эрин» — обращался на «вы», а как узнал что русская — можно «тыкать». — В том-то и дело, что я не знаю. Не помню кто я, даже фамилию. Пару лет назад я очнулась в лесу переодетая в немецкую форму, — чёрт, по его мордахе фиг поймёшь зашло или нет. — Интересная история, — хмыкнул «гауптман». — Извините, товарищ майор, другой нет, — огрызнулась я. — Как же ты оказалась в армии Вермахта? — Я была в настоящей панике — мало того, что война идет полным ходом, так ещё и понятия не имею кто я и откуда. Наугад искала какую-нибудь деревню, хотя бы что-то мне знакомое и наткнулась на их отряд. Они приняли меня за дезертира, а поскольку я и выглядела как мальчишка, то решила не опровергать эту версию. Наплела им, что мне только семнадцать и я сбежала на фронт. — И что, — недоверчиво усмехнулся он, — поверили? — Представьте себе — да. Меня неприятно кольнул его ироничный взгляд, но молчание Паши было куда более тягостным. — А что мне ещё оставалось делать? Ни документов, ни денег. — Зато прекрасное знание немецкого, — поддел Антон. — А что здесь такого? — я всё больше начинала заводиться. — Это не такой уж редкий язык. Мало ли, может я в школе отличницей была? — Ну может и так, — вздохнул он и снова посмотрел на меня тяжёлым, обвиняющим взглядом. — Может и правда ты потеряла память. Но ты же как-то сообразила что происходит. Почему не сбежала от немцев? И не говори, что не было возможности. Вариантов было предостаточно — устроилась бы в любом городе медсестрой или подалась бы к партизанам. — Я пыталась сбежать и всё как-то неудачно, — нехотя я припомнила свой опыт общения с партизанами. — Один раз даже на партизан вышла. Они мне не поверили и за малым не расстреляли. Майор тяжело вздохнул и полез за сигаретами. Молча протянул мне пачку и скупо бросил. — А у немцев, значит, вполне прижилась. — Получается да, — я с вызовом посмотрела ему в глаза. — Они не раз спасали мою жизнь. — Ну прямо настоящие гуманисты, — насмешливо ответил Антон. — Не всполошились откуда к ним прибился странный парнишка. И, насколько я понял, никого не смутило и то, что парень вдруг неожиданным образом превратился в смазливую девчонку. — Смутило, конечно, — честно призналась я. — Да и историю мне пришлось придумать, скажем так, весьма скользкую — вы же в курсе. Но, кроме как в тотальном обмане немецких офицеров, меня не в чем обвинить. — Ты что молчишь? — Антон повернулся к Пашке. — Она дважды спасла меня от плена, — ответил он. — И рассказала тоже самое. Я докурила сигарету и молча смотрела, как «Вайс» напряжённо размышляет что со мной делать. — Я склонен считать, что ты чего-то недоговариваешь, — наконец сказал он, глядя на меня тяжёлым взглядом. — Но исходя из того, что я видел… У тебя есть два варианта, Арина, и прошу хорошенько подумать. Первый — ты предстанешь перед военным судом. Я конечно засвидетельствую, что ты несколько раз помогала советской армии, но даже если это учтут, наказания тебе не избежать. Отправишься в лагерь, причем скорее всего без права освобождения. И второй вариант — ты попытаешься искупить предательство Родины по-другому. — Да ладно, — усмехнулась я, — никак предлагаете вакантное место в своём отряде? Я скорее поверю, что сошлёте в какой-нибудь штрафбат. — Приходится признать, что твой немецкий сейчас очень пригодится, — уклончиво ответил Антон. — А ещё твоя находчивость в неординарных ситуациях. — Простите, но это звучит как полный бред, — хмыкнула я. — Я же прекрасно понимаю, что мне никто не будет доверять. Кроме того, я хочу оказаться как можно дальше от войны. Так что думать тут не о чем — отправляйте в лагерь. — Как хочешь, — пожал он плечами. — Что они от тебя хотели? — встревоженно спросил Конрад. — Они узнали, что я переводчица, — нехотя ответила я. — Ну вот видишь, — улыбнулся он. — Ты не участвовала в боях, значит тебя можно отпустить. Я медленно покачала головой. — Этот предатель гауптман непроста вокруг тебя вертелся, — нахмурился Кребс. — Небось пытается перевербовать? — Зачем? — удивился Конрад. — У них есть свои переводчики. — Затем, что Эрин хорошо знает наш язык и привычки, — рассердился тот. — Всё это прекрасно можно использовать в разведке. — Я не собираюсь играть в шпионские игры и отказалась от щедрого предложения «гауптмана». — А может зря? — вздохнул Кребс. — Глядишь сбежала бы, улучив момент. В том-то и проблема, что сбегать мне некуда. Письмо фон Линдта наверняка нашли и уже уничтожили. Здесь я оставаться не хочу. Да и не будет мне жизни после побега — объявят в розыск и рано или поздно найдут. Если только не свалить куда-нибудь в Сибирь или Узбекистан, что тоже особо не привлекает. Бежать в Германию и ждать, пока туда придут советские войска тоже такая себе перспектива. Что мне там делать без Фридхельма? В лагерь, так в лагерь. Мной снова овладела апатия. Хватит с меня, навоевалась по самое не хочу. — Эрин… — Конрад осторожно дотронулся до моей руки, — я считаю тебе нужно согласиться на их требования. — Обершарфюрер предлагает стать предательницей? — недоверчиво хмыкнула я. — Куда катится мир? — Ты не выдержишь жизни в лагере, — он печально посмотрел мне в глаза. — А так ты получишь шанс сбежать. — Фридхельм погиб, — пробормотала я. — Ты не понимаешь насколько теперь мне всё равно, что будет дальше… — А ты в этом уверена? — он смущённо улыбнулся. — Это может показаться смешным или глупым, но у нас с Харальдом есть особая связь. Я всегда чувствую что с ним, и сейчас здесь, — он коснулся груди, — я знаю, что с ним всё в порядке. — Вы близнецы, это другое. — А что такое любовь, как не редкая близость родственных душ? — как бы я хотела верить во всю эту чушь, но моё сердце сейчас молчит. Я верю голосу разума. К тому же меня преследовало ощущение непоправимой беды. Раньше я всегда… видела, ну, или чувствовала, что Фридхельм вернётся ко мне. А сейчас… Сейчас — нет. — Эрин, пойми — без надежды нельзя выжить на войне. Что ж, разумное зерно в его словах было. Тела Фридхельма я не видела, значит существует крошечная вероятность, что Кребс что-то напутал и он ещё жив. Примерно ноль целых пять десятых процента. Вечером я, не выдержав, подошла к Кребсу. — Вы уверены, что он погиб? — Кребс тяжело вздохнул. — Мало ли, вдруг ему удалось… удалось выбраться… — Эрин, — он посмотрел мне в глаза и меня полоснуло непривычной жалостью, мелькнувшей в его взгляде, — я был бы рад ошибаться. — Вы видели его мёртвым? — все эти дни я трусливо боялась задать этот самый вопрос. — Я сказал тебе, что он погиб при штурме, но это не совсем так, — он покосился на остальных и чуть тише продолжил. — Русские отбили почтамт, который мы должны были удерживать. Почти все погибли там, но Фридхельму удалось выбраться. Он переоделся в русскую форму. — Что же вы молчали? — взвилась я. — Или вы собираетесь его за это отправить под трибунал? — Наши приняли его за русского и застрелили. Нет, это какой-то идиотский абсурд! Выбраться из смертельной ловушки, чтобы по тупой случайности завалили свои же! — Я не хочу, чтобы ты изводила душу напрасной надеждой, — Кребс неловко обнял меня, — с таким ранением не живут… Я не знаю как сохранить надежду, когда логика говорит обратное. Кребс сказал, что пуля попала ему в сердце. Но даже если бы Фридхельм каким-то чудом выжил, то сейчас потерян для меня. Мне не выбраться из эпицентра войны. Передо мной словно закрылась дверь, вот только я не уверена что смогу открыть следующую. Я ещё раз трезво оценила ловушку, в которую угодила. И чем больше думала, тем меньше мне хотелось сгнить на какой-нибудь Колыме. Советские лагеря — это отдельный кошмар. Зря я, что ли, перечитала в своё время столько литературы? Холод, голод, болячки, непосильная работа. Но самое стрёмное — стать бесправной тенью. Так что, пожалуй признаю, что есть вещи похуже смерти. И что теперь? Перейти на «светлую сторону» и забыть эти два года? Чушь, конечно… А как тогда? Я прекрасно понимала, что попала. И попала по-крупному — интуиция вовсю вопила о том, что связываться с такими как «Вайс» — себе дороже. Но, раз уж остальные варианты ещё более криповые, попробую рискнуть. — Послезавтра я уезжаю, — без предисловий сказал Антон. — И последний раз спрашиваю — ты не передумала? — Допустим, я согласна, — осторожно ответила я. — Вот только, интересно, как вы объясните моё появление? Скорее всего вы ведёте очередную игру, герр гауптман, — я специально выделила его фальшивое звание, — в надежде расколоть меня на какие-нибудь тайны. Вынуждена вас огорчить — мне известно не более, чем вам. — А откуда тогда ты уверенно рассуждала о ваших планах? — скептически спросил он. Колоться про то, что я из будущего я не собиралась. Эти товарищи не поверят и вцепятся в меня как пиявки, подозревая в шпионаже, так что я попыталась технично съехать. — Один раз подслушала на частном приеме у генерала, скажем так, вольные рассуждения одного из офицеров. — Допустим, — кивнул Антон. — Но ты зря подозреваешь меня в какой-то игре. Я всего лишь пытаюсь выяснить заслуживаешь ли ты, чтобы я многим рискнул. — Пока видно перевешивает практичность, — уверена, он уже давно продумал, как меня можно использовать. — Прежде чем мы заключим новое сотрудничество, я хочу чтобы ты ответила мне на один вопрос, — он пристально посмотрел мне в глаза. — Ты ведь прекрасно понимала что делаешь, когда сказала мне верное направление. Я осторожно кивнула. — Получается ты предала немцев. И как это понимать? Учитывая, что до этого ты готова была сражаться с самим чёртом за своего Фридхельма? — Я уже говорила, что никогда не была на их стороне. Если бы я не полюбила Фридхельма, я бы никогда не осталась в их части. Ну а что касается моего предательства… Скажем так, я поставила глобальные задачи выше своих чувств. И это по-моему куда больше говорит о том, можно ли мне доверять, чем фальшивые клятвы и присяги. Антон задумчиво курил, продолжая сверлить меня напряжённым взглядом, наконец медленно ответил. — Это моё самое сумасбродное и нелогичное решение, и надеюсь, мне не придётся о нём пожалеть. — Мой муж погиб, у меня больше нет причин находиться среди немцев. Вот только я по-прежнему не понимаю, как вам удастся провернуть фокус с внедрением в советскую армию «перебежчицы»? — Сейчас расскажу, — усмехнулся он, — а пока что закроем ещё один вопрос о доверии. Антон достал из ящика стола мой военник и небрежно щёлкнул зажигалкой. Несмотря на принятое решение, мое сердце ёкнуло — он сжигает последние мосты. Без этих документов мне ни за что не пробраться в Германию, разве что в качестве угнанной унтерменши. А вот это уже больно. Он достал плотный конверт — мой пропуск в Швейцарию. Во взгляде майора не было злорадства, лишь выжидательное любопытство. Я не стала радовать его истерикой и с покер-фейсом наблюдала, как горят мои планы и надежды. — Ну а теперь слушай и запоминай свою новую биографию, — бесстрастно сказал он. Вот это я понимаю у человека размах фантазии и безграничный лимит уверенности, ну или наглости, это уж как посмотреть. Почти как у меня. Оказывается я была его ученицей в разведшколе и была внедрена на жутко важное и опасное задание около года назад. Пашины геройские рассказы отлично сыграют на руку, ну а за документами дело не станет — скорее всего он немного подкорректирует военник погибшей разведчицы. У меня в душе мелькали разные чувства. Я не могла не чувствовать благодарность к человеку, который почти единственный поверил в мою мутную историю и действительно дал второй шанс, но в тоже время я боялась его до усирачки. Хотя он ни разу напрямую не угрожал мне, обманчивая маска вежливой доброжелательности не могла обмануть. Стальной блеск в глазах предрекал, что в случае предательства меня закатают тонким слоем под асфальт, и возмездие настигнет куда бы я не попыталась бежать. Впрочем, бояться мне нечего — никакого предательства я не замышляла. Разве что совесть вяло грызла, напоминая что вряд ли я заслуживаю этот самый шанс. На многое можно было бы закрыть глаза, кроме одного. Убийства солдата в Сталинграде. Конечно, я не дура и никогда об этом не скажу, но почему-то до омерзения горько от мысли, что Паша будет видеть во мне запутавшуюся девчонку, не подозревая насколько далеко я зашла по дорожке предательства. У всех есть причины для того, чтобы переписывать историю. Иногда нам надо обеспечить себе алиби, иногда мы хотим защитить тех кого любим. А бывает, что мы хотим начать всё с чистого листа. Конечно, есть и такие, кто считает, что переписывать историю — это всё равно, что врать. Но что такое, в конце концов, история? Как не набор лжи, с которой все согласны?