Моя чужая новая жизнь: На старых руинах

А вообще знаешь, мама Мало, что тут поменялось Только я теперь другой человек Словно из ниоткуда Ты спросишь, где тот улыбчивый мальчик? И что же с ним стало? Он во сне мне сказал Что готовит побег И всё так же ждёт чуда. Фридхельм Самое тяжёлое, что я когда-либо носил в себе — пустота. Это похоже на чувство, когда тебя пытаются задушить. Ходишь и даже дышишь, словно несёшь в себе груз свинцовой тяжести. Чувствуешь, как внутри тебя словно пизанская башня рушится по частям, а ты даже сделать-то ничего не можешь. Борешься только ради того, что совсем жалкое зрелище выдаётся, если ты даже не попытаешься ничего сделать, и ты пытаешься, пытаешься и пытаешься. Но только напрасно расходуешь и без того маленький запас моральных сил. Душевная боль переходит в физическую. То, что раньше приносило радость, либо перестало быть действенным, либо вовсе исчезло. Твоей мечты больше нет, хотя даже не так — она утратила свое значение. Нас было пятеро друзей — и вот офицер, подающий надежды, оказался в Штрафбате; Чарли продолжает рисковать своей жизнью, Виктор подался к польским партизанам и оказался по ту сторону, Грету арестовали за паникёрство, а я… Я продолжаю исполнять «свой долг» — делать то, чего от меня так ждали и добивались отец и Вильгельм. И даже если я каким-то чудом доживу до конца войны, ничто уже не будет как прежде. У меня нет дома, куда бы я жаждал вернуться. Отец кажется окончательно разочаровался в обоих сыновьях и стал чужим для меня человеком. А Рени… Внутри привычно зашевелилась болезненная, беспомощная злость. Можно пережить что рушится мир вокруг тебя, но как пережить что рухнул твой собственный мир? — Ты не умер. Это она мертва. А ты всё ещё жив… — раздается шёпот в моей голове. — Не умер… — нервозно усмехнувшись, повторил я, фантомно упираясь щекой в плечо брата, обнимая крепче, до ломоты в сжатых лёгких. — Я не умер… Мне кажется, что… ещё немного, и я просто… Однажды я просто… — Что…? — Не вернусь… . Я не возвращусь оттуда, с этого полигона бесконечных смертей. По крайней мере, не сделаю этого таким, каким ты меня привык знать. Потерянные, вырванные из привычной среды, брошенные короли ужаса — вот что представляет собой сейчас непобедимая армия Вермахта. Для нас уже нет надежды. Нет будущего. Нет ничего. А я держусь за воспоминания, несмотря на то, что они по-прежнему причиняют боль. Мне не к кому и не к чему обратиться больше, ничто не проникает в мою душу хуже чем они. Ни разу в жизни я не чувствовал такой пустоты. Мне казалось, что кто-то сгрёб в охапку несколько торчащих из моего сердца проводов, дёрнул их что есть мочи и вырвал с корнем. Каждое мгновение я ощущал одиночество, каждое мгновение чувствовал, как меня уносит печаль. Я опустел. Обман. Всё один большой обман. Всё не по-настоящему — я сам себе это говорю. Утверждаю, убеждаю и, вместе с тем, пытаюсь отвернуться и не смотреть. И вперёд, и внутрь, в себя. Впереди темно, внутри, напротив, пожар. Алое всё, будто пожираемое всполохами. Жадными, голодными и бесплотными. Пустыми и не обжигающими. Не в силах спать, не в силах бодрствовать, не в силах переносить жизнь или, точнее, течение жизни. Я закрываю глаза. — Порой мне кажется любовь — это единственное что реально, — её пальцы нежно сплетаются с моими. — Ты нужен мне так, что кажется каждая минута на расстоянии медленно убивает. Я бы пережила всё, что свалилось на меня ещё раз потому что в моей жизни появился ты. Мы находим любое оправдание для того, в кого действительно влюблены. Но оказывается даже целая жизнь может обернуться ложью. А ведь столько раз я замечал эти странные нестыковки. Она порой не понимала элементарных вещей или знала то, чего по идее не должна знать девчонка её возраста. И тут же находил самые простые объяснения — она рано потеряла мать, отец не был ей близок, вот она и тянулась к книгам и более взрослым друзьям. Я видел, как ей противна эта война, но ничего не заподозрил, потому что сам всегда считал её ненужной и бессмысленной. Вот только я смирился и выполнял свой долг, а она? Я верил, что она защищает русских из сострадания, но вряд ли её доброта ограничивалась банкой тушёнки для деревенского мальчишки. Она помогала их партизанам, теперь я точно уверен в этом. Делала это за моей спиной и потом лгала мне. И каким-то чудом умудрялась выкрутиться из любой ситуации, оставляя осадок сомнений у всех — Вильгельма, Файгля, Штауффернберга. Лишь я верил ей безраздельно. А она получается этим пользовалась. Любила ли она, или я был для неё «удобным» влюблённым дурачком, за спиной которого можно скрыться от угрозы разоблачения? Горячая ярость, почти ненависть поднимается удушливой волной. Плавлюсь в этом огне, горю, ощущаю, как трескаются мои кости. По одной и одновременно все разом. И после — в прах. Уловка, обман, притворство. Извращенная игра, в которую я играю с собой, вновь и вновь прокручивая в памяти каждое её слово, каждый взгляд. Но ведь она не один раз могла сбежать, уехать, спастись в том же швейцарском санатории! И всё равно возвращалась. Ко мне. Если бы она не любила меня, разве отправилась бы спасать из плена, рискуя собственной жизнью? И тем не менее, она многое от меня скрывала. Сердце тревожно сжимается, когда я снова вижу напряжённый, устремлённый вглубь себя взгляд, в котором мне чудится что-то странное, чужое. Она выглядит в такие моменты, словно случайно попала сюда с далекой планеты. Словно она здесь, но её нет. — Рени? — мягко касаюсь её ладони. — Что-то случилось? Она растерянно моргает, отчуждённость в глазах меняется как переводная картинка, но я всё же успеваю заметить как за привычной нежностью мелькает стылая тоска и что-то ещё. — Я в порядке, — успокаивающе улыбается она и тянется, чтобы поцеловать меня. — Просто мне иногда кажется, что …тебя нет, — осторожно пытаюсь сказать то, что давно меня тревожит. Я понимаю, что у каждого есть свои личные мысли, воспоминания, но это словно разделяет нас. — Словно ты бесконечно далеко отсюда. — Тебе кажется, — её пальцы успокаивающе гладят меня по щеке, — я всегда буду рядом… И лишь позже, когда она засыпает, обнимая меня, я наконец-то понимаю, что не давало мне покоя весь вечер - растерянность в случайно перехваченном взгляде очень походила на тошную, скрытую вину. Жестокая, бессмысленная игра с собственной памятью. Иногда я прошу себя перестать. Иногда это помогает, ненадолго. Пламя гаснет. Становится спокойно, тихо, холодно. Самое сильное чувство — разочарование. Стоит пересечь черту, и темнота, наполнившая сердце, больше не оставит в нем места для света. Не обида, не ревность и даже не ненависть. После них ещё остается хоть что-то в душе. После разочарования — пустота. — Я сегодня получил письмо, — Файгль протягивает мне листок, исписанный каллиграфически-чётким почерком и я пробегаю его глазами, не сразу вникая в смысл строк: «…тщательно проверили данные… Эрин Майер не существует и не существовало никогда… полагаю выданные документы следует считать недействительными…» — Вы можете как-то объяснить это, Винтер? — в сосредоточенном взгляде Файгля мелькает холодная отчуждённость. — Я полагаю…это ошибка, — пробормотал я. Потому что по-другому просто не может быть! Этот чёртов Ягер что-то напутал или пытается снова плести свои интриги. «Вот только зачем ему это теперь, когда Эрин погибла?» — мелькает хладнокровная мысль. — Вы действительно полагаете, что офицер СС может ошибаться в подобных вопросах? — чеканит гауптман. И тем не менее это именно ошибка, потому что если нет, то… Кто же тогда та девушка, которая была рядом со мной два года? Осуждающий, настороженный взгляд Файгля остро царапнул моё лицо, а я чувствовал как внутри нарастает паника. Я не могу позволить ему объявить Эрин предательницей! Я чётко понимал, что для меня единственный выход — застрелить беднягу Файгля. Или застрелиться самому. — Сейчас, накануне боя я не стану ничего предпринимать, — тяжело вздохнул он. — Но потом мы обязательно вернёмся к этому разговору. Онемевший, застывший, морально опустошённый я смотрю на закрывшуюся с грохотом дверь, и с тоской понимаю, что ничто не сможет мне вернуть душевное равновесие. Меня сотрясает дрожь, но не от холода… Это реальность, от которой я всё ещё пытаюсь отмахнуться врывается в мою душу, снося всё на своем пути. Разносит в щепки. Вскрывая до основания, ломая, царапая, разбивая, вытаскивая наружу всю грязь и боль. Долгими ночами, лежа без сна я вспоминал все эти детали и не верил, пытался найти этому объяснение. В её словах, в глазах было столько любви, искренности, она не могла столько времени настолько изощрённо лгать мне. Не в этом. Только не так. Память тут же услужливо подсовывает неоспоримые в своей жестокости факты — она ни разу не попыталась встретиться в Берлине ни с родными, ни с друзьями. У неё не было ни единой памятной вещи из прошлого, даже фотографии матери. Кто же ты «Эрин Майер»? Русская, которая побоялась открыто противостоять нам? Или немка, сбежавшая подальше, чтобы избежать отправки в лагерь? Теперь я этого уже не узнаю никогда.

***

— Мы их выловим всех до единого, этих чёртовых партизан, — медленно процедил Химмельштос, пристально глядя на деревню. — Я уверен, что местные им помогают. Вперёд! Шнайдер распахнул дверь какого-то сарая, и на нас уставились перепуганные мужчины, женщины. — Все на землю! Лежать! — заорал кто-то. Послышался стрёкот автоматной очереди. — Болваны! — недовольно проворчал Химмельштос. — Не стрелять без приказа. Какие все дёрганые. Мимо меня испуганно пробежал мальчишка лет десяти. Пользуясь тем, что никто не стал его задерживать, он шустро припустил к пшеничному полю. Может они действительно помогали местным партизанам, а может просто испугались. — О, надо же, — усмехнулся Химмельштос. — Охота на зайца. Давай, он твой, — он потянул меня за рукав, разворачивая к двери. — На счёт раз, два…три. Я послушно вскинул винтовку, прицепился, в глубине души надеясь что не попаду. А хотя… какая разница. Ему всё равно не жить, этому мальчишке. Также как этим старикам, женщинам, которых Химмельштос скорее всего прикажет повесить ещё до захода солнца. Выстрел оглушительно прогремел в звенящей тишине. Мальчишка упал в траву как подкошенный. Позади меня послышался сдавленный женский крик. — Остальных в город. На городской площади уже была установлена деревянная виселица, солдаты подводили связанных заложников. Я равнодушно смотрел на толпу людей, которых согнали смотреть на казнь. Наверняка среди них есть эти чёртовы партизаны. Всё это бессмысленно — они не прекратят поодиночке отлавливать нас в лесах, устраивать диверсии и засады, а Химмельштос будет продолжать вешать невинных жителей. Приговорённым накинули на шеи петли и Химмельштос объявил. — Отныне за каждым вероломным нападением на доблестных солдат Вермахта, совершённому озверевшими бандитами, неизменно последует быстрое и беспощадное возмездие, чтобы те, кто только намеревается совершить подобное хорошенько подумали. Он взял конец верёвки и громко окликнул меня: — Винтер, подойдите сюда. Я понял что он от меня требует и послушно взял верёвку из его рук. — По моей команде, — напомнил он и встал поудобнее, наводя объектив фотоаппарата. Неужели нельзя обойтись без этого цирка? А впрочем, всё равно. Пусть делает что хочет, лишь бы это быстрее закончилось. — Давай! Я потянул верёвку, почувствовав как тяжело она напряглась и через мгновение всё было кончено. Люди с ужасом смотрели на раскачивающиеся тела. Где-то в глубине сознания задушенно билась мысль, что я скатился ниже некуда — стал палачом. Это уже нельзя списать на приказ идти на штурм и стрельбу, чтобы выжить в бою. Это что-то куда более низкое, гадкое. Но я не чувствую ничего, кроме всё той же пустоты, разъедающей меня долгие месяцы. Мы все погибнем рано или поздно. Какой смысл искать в этой бессмыслице справедливость, законы, мораль, если конец в итоге один для всех? Я давно стал убийцей, убив в первую очередь что-то в себе, когда в первый раз оборвал выстрелом чью-то жизнь. — Пойдем, выпьем что ли, — подошёл ко мне Шнайдер. — Тошно смотреть на всё это. Рассеянно киваю. Хотя выпивка уже давно не помогает ни забыться, ни облегчить муть на душе. — Паршивый сегодня был денёк, — пробормотал Шнайдер, отпивая пиво. — Вряд ли эти бабы и старики были связаны с партизанами. — Они как минимум снабжают их провизией, — ответил я. — И если тебе так жаль их, пожалей заодно Кинцеля и Штосса, которые угодили вчера в засаду. — Око за око? — криво усмехнулся Шнайдер. — Да пойми наконец, на войне умирают все без разбора и в этом нет ни смысла, ни справедливости. Всё это будет продолжаться, пока не придёт к логическому концу — поражению. Я не уточнил к чьему, но Шнайдер понял меня. — Кто бы мог подумать, что такой нежный цветочек как ты станет таким мудаком, — насмешливо сказал он. — Неудивительно, что ты поладил с этим Хиимельштосом. Я вяло пожал плечами. Сейчас я не чувствовал ни неприязни, ни презрения к этому человеку. Он такой же, как я, всего лишь винтик в этой чудовищной машине. — Он не хуже и не лучше нас с тобой. — Да что ты? — хмыкнул Шнайдер, подкуривая сигарету. — Короткая же у тебя память. Я тяжело вздохнул. — Думаешь, если он пытал пленных, а мы нет это что-то меняет? Мы с тобой точно такие же убийцы. И неважно сколько крови на твоих руках — по локоть или по плечи. В полном молчании мы допили пиво. — Пойду принесу ещё, — поднялся Шнайдер. Я подкурил сигарету. По странной иронии, из всех приятелей, с кем мы делили тяготы войны со мной остался именно он. Мы никогда не ладили, но сейчас я пожалуй был даже рад, что рядом есть человек, с кем можно не притворяться. Новобранцы приходят все, словно отлитые по одной форме, они горят идеалами, которые уже не имеют здесь никакой ценности, они ещё слишком хорошо помнят тепло и безопасность родного дома. И они гибнут быстро…так быстро. Девушка принесла ещё пива, при этом кокетливо улыбнувшись. — Кажется ты ей понравился, — заметил Шнайдер. — Не будь идиотом, пользуйся моментом. — Может я идиот, зато ты смотрю не меняешься, — беззлобно усмехнулся я. — Даже на смертном одре будешь требовать женщину и бутылку шнапса. — Да, буду и что? — неожиданно разозлился он. — Намекаешь что я примитивный индюк? Я иронично вздёрнул бровь — понимай как хочешь. — Знаешь, Винтер, мне казалось что у тебя наконец-то появились яйца, но это ни хрена не так, — сердито выпалил он. — Нам хватит и одного альфа-самца, — я лениво откинулся на спинку стула. Чёрт его знает зачем я начал задирать его, как в старые времена. Зная Шнайдера, дело может закончиться дракой. И пусть. Может это именно то, что нужно мне сейчас. Я давно уже не боюсь его, хотя и не вижу особого смысла впустую размахивать кулаками. — Вот никак не могу понять, с какого хера умники вроде тебя считают себя лучше «альфа самцов»? Вы же, блядь, не приспособлены к этой жизни, только и знаете сидеть и рассуждать, что да как, да почему и мотать сопли на кулак, жалея себя. — Если ты не заметил, мы сейчас с тобой в одинаковом положении. Нет ни «умников», ни «примитивных индюков», а есть пушечное мясо. — И надо отдать тебе должное, выживать на войне ты научился, — более спокойно проворчал Шнайдер. — А что потом? Я неопределённо пожал плечами. Я давно уже не думаю что будет «потом». Хотя бы потому, что не верю что оно будет. — Готов спорить на что угодно, после войны ты будешь никчемным, бесполезным куском дерьма, который будет сидеть, надираясь дешёвым виски и оплакивать остатки своей совести. Я неожиданно для себя рассмеялся. Картинка, которую он мне обрисовал выглядела до отвращения правдоподобной — тоскливой, безнадёжной. Но неужели этот кретин думает, что его это не коснётся? Думает сможет жить как ни в чём ни бывало, забыть сотни, тысячи смертей; забыть что на его руках кровь невинных людей; не испытывать сожалений, вспоминая погибших товарищей, Катарину? — Что тут смешного, кретин? — вызверился Шнайдер. — А ты значит вернёшься домой, снимешь форму и заживёшь как будто ничего этого не было? — Именно так я и поступлю, — прошипел он. — Потому что даже если мы проиграем, я не дам себя сломать. Я буду жить, им всем назло и женюсь на первой попавшейся смазливой бабе и она нарожает мне сыновей. А сейчас пойду и трахну эту блондиночку. — Успехов, — пробормотал я, хотя он не нуждался в подобных напутствиях. Глядя как он с лёгкостью заговаривает с девушкой, как она смеётся над его наверняка пошлой шуткой, я почувствовал злость. Можно сколько угодно говорить, что Шнайдер примитивный индюк, но нельзя отрицать, что иногда я завидую таким как он. Ни о чём не задумываться, идти по жизни, чётко выполняя поставленные цели, и не отказывая себе в простых удовольствиях. Хотел бы я быть таким? Иногда хочется выдавить из себя эти струны в душе, которые мешают отбросить всё лишнее, заставляя чувствовать. — Можно пригласить вас на танец? Я поднял взгляд — возле столика стояла молодая девушка. Одета со вкусом, но не вызывающе, рыжеватые волосы уложены в элегантную причёску. Она не похожа на девиц, которые обычно ошиваются в подобных заведениях. — Или предпочитаете грустить в одиночестве? — у неё приятная улыбка. — Нет, почему же, — я поднялся. Даже не помню когда танцевал последний раз. Точнее помню, но не хочу сейчас вспоминать об этом. Это всего лишь танец с симпатичной девушкой. Внезапно я почувствовал, что не хочу сегодня быть один. Не хочу возвращаться в казарму и смотреть на этих самоуверенных юнцов или переругиваться со Шнайдером. — Могу я вас угостить? Понятия не имею осталось ли ещё шампанское, солдаты сейчас пьют шнапс и спирт. Но думаю сойдёт и вино. Шнайдер оторвался от созерцания пышного бюста своей пассии и окинул оценивающим взглядом мою спутницу. — Если уберёшь с рожи это кислое выражение, глядишь и выгорит чего. — Заткнись, — усмехнулся я. На удивление в этом баре нашлось вполне приличное шампанское. — Часто здесь бываете? — улыбнулась мне девушка. Вопрос довольно глупый, но ведь меня никто не обязывает вести с ней философские беседы. Правда, боюсь я не силен в искусстве флирта, но похоже её это не смущает. Словно не замечая моего молчания, она непринужденно болтала. Зовут Агнешка, служит медсестрой в военном госпитале. Выбралась немного развеяться в редкий выходной. Я расслабленно улыбнулся ей. Чёрт его знает как, но ей удалось ненадолго заставить меня забыть обо всём. Я словно вернулся в один из тех беззаботных дней, когда мы собирались после лекций в институте в ближайшем кафе. Музыка, танцы, женский смех, и беззаботная уверенность, что завтра будет такой же день. — Ты проводишь меня? — спросила Агнешка, бросив взгляд на часы. Действительно уже поздно. Ночной воздух был наполнен запахом цветов и я ощутил забытое чувство пьянящей свободы. — Наверное я кажусь сумасбродной особой, ищущей приключений, — грустно усмехнулась Агнешка. — Просто мне иногда кажется я схожу с ума — каждый день одно и тоже: гнетущие сводки с фронта, умирающие, искалеченные раненые. Приходишь домой чтобы только переночевать, и даже засыпая чувствуешь запах хлорки и крови. Я сегодня проснулась и поняла, что если я хотя бы на один вечер не выберусь куда-то, то не выдержу и стащу из аптечки весь морфий что остался и наглотаюсь… Я промолчал, потому что не хотел вникать в историю этой случайной девушки. Не хотел рассказывать ничего в ответ. И всё же отчаянное одиночество в её глазах заставило меня передумать. — В войну всё по-другому. Иногда единственный способ не сойти с ума — это сделать вид, что её просто нет. Я коснулся ладонью её лица, лаская щёку кончиками пальцев. Я был почти уверен, что девушка, сочтя подобное прикосновение неуместным, оттолкнёт мою руку. Однако этого не произошло… Вместо этого потянувшись навстречу, она коснулась моих губ своими. Я неуверенно ответил на поцелуй, аккуратно сомкнув ладонь на щеке. Это было странно, пылко, отчаянно. Я исследовал её губы, окончательно забывшись, больше ни на секунду не задумываясь над тем, что я делаю и с кем. — Пойдём, — Агнешка решительно сжала мою ладонь. Это просто тактильный голод, способ ненадолго забыться. Простые человеческие инстинкты. И необязательно делать из этого драму. Едва закрыв дверь в квартиру, Агнешка обняла меня и несмело прильнула к губам. Словно боялась передумать. — У меня есть немного водки, — тихо прошептала она, но я лишь помотал головой. Она не стала включать свет в крошечной комнатке, но мне хватило и того что тускло светил в коридоре. Я не собирался сравнивать её с Рени, но всё же невольно подмечал, что грудь у неё немного меньше, что на плечах россыпь родинок, что она нервничает и это видно по её скупым движениям. — Чёрт… — пробормотала Агнешка, ткнувшись коленкой на стул. Я тоже чувствовал себя глупо — никогда раньше я бы не смог вот так через пару часов после знакомства переспать с девушкой. Но сейчас это выглядело абсолютно нормальным. Мне возможно было именно потому и комфортно с ней — никто из нас не ждал продолжения этого жаркого свидания, не собирался связывать себя объяснениями и обязательствами. — Иди ко мне, — я мягко обнял её за талию, привлекая ближе. На все остальное действительно становится плевать. Её глаза лихорадочно блестят в темноте и я будто со стороны вижу как наклоняюсь, чтобы снова поцеловать её. Её ладони скользят мне на шею, притягивая ближе, поглаживая и я чувствую дрожь от этого забытого ощущения нежности. На секунду застываю, а затем с силой прижимаюсь к ней, целуя. Руки сжали мои волосы, то ли отстраняя, то ли — притягивая. С каким-то глухим отчаянием. Оставалось поддаться — так соблазнительно ему поддаться. Просто прямо сейчас. Руки скользнули по её бокам и животу, вверх, к груди, нетерпеливо забираясь пальцами под платье, сминая мягкую ткань в гармошку, касаясь нежной кожи, чувствуя, как торчащие соски упираются в ладони. Наверное я кажусь ей грубым солдафоном, но я впервые за долгое время чувствовал в себе какие-то желания и не в силах сейчас себя сдерживать. К тому же похоже ей это нравится. Наконец-то стягиваю с неё мешающее платье и она торопливо тянет меня к кровати. Через голову стаскиваю с себя рубашку, замираю от прикосновения голой груди к её прохладному телу. Серые глаза настороженно распахнуты, чувствую, как быстро бьётся её сердце. Нависаю над ней нарочито близко. Губами почти касаюсь её губ, ловлю кожей лихорадочные вздохи. Руки скользят вверх, по втянутому животу, рёбрам, оглаживают каждое, обхватывают небольшую грудь. Ласкают напряжённые соски, чувствуя лихорадочное биение сердца под ладонью. Какого же грёбаного хрена это так сильно душит сейчас? Разрывает от желания встать и уйти и желания оказаться глубоко в ней. — Ещё… Её сдавленный шёпот пробивается в мозг. Пробирает до дрожи, снова заставляя забыть кто она, отгоняя воспоминания о другом шёпоте и прикосновениях. Губы сминают нежную кожу ключиц, пока пальцы стаскивали бретельки лифчика, освобождая грудь, открывая взгляду дрожащий живот, крошечное углубление пупка, широко разведённые ноги. Пальцы внизу гладят, раздвигают набухшие лепестки, находят заветную точку. В голове мелькает мысль: все женщины устроены одинаково, главное — терпение и ласка. Она стонет; вместо того чтобы закрываться от меня, подаётся навстречу всем телом. Моим рукам, моим губам. Влажные пальцы выскальзывают из неё и врезаются обратно, заставляя стройное тело извиваться, а бёдра — лихорадочно дрожать. Учащая движения, сжимаю зубы, представляя, что почувствую, когда войду в неё по-настоящему. Глубоко и сильно. Её пальчики пытаются справиться с ремнём на моих брюках, расстёгивают пуговицы. Рука движется быстрее, а мысли невозможно ухватить, ни одной. Накаляются, как железо под открытым огнём. Член предсказуемо твёрдый. Действительно, как подросток. Даже немного стыдно. Стыдно ровно до того момента, когда её пальцы обхватывают напряженный до боли член, а горячая волна прокатывает по позвоночнику. Тело отзывается моментально. Хочется закрыть глаза и утонуть в этом ощущении, представить, что Рени действительно здесь, что это её рука движется в штанах, что это её губы нежно касаются моей шеи. Не хочу больше думать о ней, не хочу болезненно вспоминать и гадать что было ложью, а что нет! Приподнявшись, резко избавляюсь от мешающих штанов. Скользнув по лицу девушки напряжённым и цепким взглядом, я впился в её губы жарким и томным поцелуем, резким толчком войдя в горячее и влажное лоно. Вскоре нам удается найти общий ритм. Ритм в котором всё смешивается: влажные звуки секса, её стоны, моё хриплое тяжелое дыхание. Я так крепко обвил руками её шею, что едва не душил, но она лишь улыбалась краешком губ, глядя затуманенным взглядом в мои глаза, не пытаясь освободиться. Я двигался всё быстрее и жёстче, наблюдая за тем, как она извивается, дрожит в моих руках. С каждым толчком я чувствовал, что оргазм всё ближе. Сильнее. Чувствовать её. Яростное трение, горячее до свихнутых мозгов. В которых что-то кипит, что-то сотрясается в непрекращающемся вопле… её имя… и так страшно. Что это навсегда. Что это глубоко под кожей. Чёрт… Ещё, ещё, ещё…. В голове звон, а внутри уже дрожит бесконтрольное, удушливое удовольствие, закручивающееся в паху. Вырывающееся рваным стоном вместе с первым спазмом, скрутившим нутро. Чувствуя, как горячие волны одна за одной бьют в низ живота синхронно с тем, как судорожно и сильно сокращаются мышцы её плоти. — Мне пора идти, — я легонько погладил её по плечу. Девушка рассеянно кивнула. Теперь, когда мы разделили отчаянное одиночество, нам было нечего сказать друг другу. Наощупь найдя свои вещи, я быстро оделся и вышел, тихонько закрыв дверь. На губах ощущаются прикосновения мягких губ. Пальцы ещё помнят тепло женского тела. Неужели это правда случилось со мной? И… ещё случится? Я уже не помню в своей жизни дней, когда бы я не чувствовал боли. Свежий ночной воздух немного отрезвил меня. Такой странный контраст — приятная, знакомая расслабленность в теле и по-прежнему свинцовая тоска на душе. Я нащупал в кармане брюк сигареты и зажигалку. Подкурил сигарету, почувствовав как привычная горечь обволакивает лёгкие. Как это всё глупо и нелепо. Ведь я читал столько книг, и согласен с великими писателями — от любви нет средства. Невозможно выбросить человека из памяти, из сердца, как бы ты ни пытался, сколько бы ни старался. Наверное должно пройти время, а может это происходит в один прекрасный момент само собой, когда ты вдруг просыпаешься самим собой, свободный и излечённый. Я смотрел на отражение своей сигареты в мёртвом провале окна и думал, что тлеющий огонёк — это я, и я живу в иссохшем мире пыльного запустения за стеклом. В груди спотыкалось сердце. Я ненавидел эту жалкую, ущербную мышцу, которая тыкалась мне в рёбра, как недобитая собака. Воспоминаниями жгло, и я глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Вздох вышел каким-то уж больно судорожным. Где-то там, наверху, уже определили мою судьбу. Осталось только понять, какую. Жить с постоянными мыслями о ней? Всё в этом мире связывает любовь — жизнь и смерть, тьму и свет. Я любил Рени, она стала для меня светом в этой пахнущей порохом и гарью тьме, маяком, к спасительному свету которого я возвращался снова и снова. Но смог бы я любить её тьму, принять её тайны, скрытые от меня? Я потушил сигарету о деревянный выступ и со злостью стукнул по столбику крыльца. Как бы ни сильна была злость и обида, я бы без колебаний продал душу самому сатане, чтобы ещё раз увидеть её. Живой… Мне плевать кто она на самом деле — русская, преступница, или шпионка Сталина. Прошло то время, когда я хотел бы вытрясти из неё правду. Вот только одно… Я спросил бы о том, что занозой сидит внутри, не давая покоя, перечёркивая всё, что мы чувствовали. Почему ты не доверилась мне, Рени?

***

— Герр штандартенфюрер, в тылу участились нападения на солдат. Массовые казни гражданских не помогли — партизанские движения продолжали устраивать диверсии. Химмельштос сдержанно кивнул, продолжая жевать бутерброд. — Что ещё? Будто мало нам потерь солдат, они же ещё перехватывают поставки нашего оружия и провизии, медикаментов. — Поступают новые донесения. Взорваны десятки мостов и несколько километров железной дороги. — Завтра начнем облаву, есть наводка от населения, — невозмутимо ответил он. — Отдайте приказ всем приготовиться. Я кивнул. Возможно Химмельштос не силён как военный стратег, но в тылу он своё дело знает. Сумел каким-то образом выйти на осведомителя, который согласился выдать где рассредоточены землянки этих диверсантов. В этом смысле они конечно в более выгодном положении — мы неделями могли прочёсывать лес, чтобы обнаружить их укрытия. Одно из них было замаскировано под старый колодец. — Всем сюда! Послышались выстрелы, крики. — Следите, чтобы никто из них не ускользнул! — крикнул Химмельштос. Краем глаза я заметил фигуру, мелькнувшую за деревьями. Если его не застрелить, не сегодня-завтра они снова попытаются убить нас. Я бросился следом. Возможно этот человек убегает ведомый страхом, а возможно заманивает меня в ловушку, где затаились его соратники. — Стоять! — крикнул я. — Стой, не то выстрелю! Выстрелить мне придётся в любом случае. Я вскинул автомат, держа его на прицеле. Мужчина медленно обернулся, переводя на меня прицел винтовки. Вот же чёрт! Значит в прошлый раз мне не показалось и Виктор действительно примкнул к польским партизанам. Какого чёрта он тут делает? Грета же уверяла нас, что он уехал в Америку и ему ничего не грозит! Но для разговоров сейчас было самое неподходящее время. Виктор первым опустил винтовку, но смотрел недоверчиво, растерянно, словно ждал что я выстрелю в него. — Уходи, пока можешь, — сказал я, опуская автомат. — Что с моими родителями? — спросил Виктор. Я торопливо оглянулся, голоса как будто стали ближе. — Откуда мне знать, — в сердцах пробормотал я. Нашёл же время выяснять что да как. — Беги отсюда и побыстрее. — А с остальными? С Гретой? — настойчиво повторил Виктор, делая шаг ближе. Вот же идиот! Неужели не понимает, что если его заметят другие, то выстрелят без раздумий? — Уходи! — прорычал я. — Как она? — словно не слыша моих слов спросил Виктор, продолжая идти на меня. — Ты оглох? — я сердито оттолкнул его. Каждая секунда на счету, а он стоит и твердит как попугай одно и тоже. — Пошёл вон! — Пожалуйста, скажи мне, если ты что-то знаешь… Видеть мольбу в его глазах было невыносимо. Всё же он любил Грету. И наверное должен узнать. — Чарли писала мне, что её арестовали. — Но…за что? — растерянно моргнул Виктор. — Кажется за паникёрство. — Этого не может быть… — недоверчиво рассмеялся он. — Наша Грета… О, приятель, ты удивишься сколько сейчас происходит вещей, которых «не может быть». — Осторожнее, Фридхельм, — услышал я вкрадчивый голос. Бросив быстрый взгляд поверх плеча Виктора, я заметил Химмельштоса. — Давай, на счёт три… Передо мной стремительно понеслись напряжённые секунды — он сейчас выстрелит в Виктора. Я потерял слишком многих друзей. Я не смогу. Прежде чем осознать и продумать как быть дальше, мой палец соскользнул на затвор и я услышал сухой щелчок. Виктор поражённо уставился на меня, переводя взгляд на упавшего штандартенфюрера. Это оказалось легко, поразительно легко — выстрелить в своего командира. Во всяком случае никакой разницы по сравнению с предыдущими убийствами я в себе не ощутил. Все умирают одинаково — русские, евреи и немцы. Химмельштос беззвучно шевелил губами, смотря мне в глаза, его пальцы судорожно сжимали пистолет. Я подошёл и нагнулся, чтобы вытащить его из ослабевшей руки. — Беги! Второго шанса не будет! Вильгельму, Грете, Рени уже не спастись, но он может жить. Если конечно соберёт нервы в кулак и уберётся отсюда, пока не прибежали остальные. — А ты? — растерянно спросил Виктор. Я почувствовал как что-то дрогнуло внутри. Так, словно ловишь пробившийся сквозь грозовые тучи слабый луч солнца. В этом весь Виктор — вечно думает прежде всего о других. И каким-то образом он умудрился остаться прежним. — Войне конец, — пробормотал я, — в этом нет никакого смысла, его и не было. Виктор окинул меня пронзительным взглядом, словно хотел ещё что-то сказать, затем медленно кивнул и торопливо зашагал в сторону дороги. Я почувствовал сожаление от того, что не мог пойти с ним. Там где он прячется, вряд ли обрадуются компании солдата Вермахта, да и какой смысл бежать? Бессмысленная война, бессмысленная теперь жизнь. Останься и выполни свой долг до конца, потому что кроме как убивать, что ты теперь можешь? Я привалился к стволу дерева и достал фляжку, в которой плескалось немного спирта. Он обжёг горло, но внутри сразу же разлилось приятное тепло. Я устало прикрыл глаза. Я не стал бы раздумывать дважды, если бы пришлось выбирать вновь. Застрелить немца — это предательство, но куда большим представительством было бы сдать друга. Хотя бы в этом моя совесть будет чиста. Все мы по сути предатели. Вильгельм любил Чарли, позволил ей уехать за ним на фронт, но так и не сказал ей тех заветных слов, которых она ждала. Грета спуталась с каким-то типом из гестапо и понадеялась что он спасёт Виктора, но тот похоже вместо документов на выезд в Америку отправил его вместе с семьёй в концлагерь. Вильгельм делал всё, как ему казалось, чтобы защитить меня — и оставил, бросил прямо на поле боя. Рени говорила мне о любви, но скрывалась от меня под чужой личиной. Почувствовав чьё-то присутствие, я открыл глаза. Передо мной настороженно оскалилась волчья морда. Зверь стоял подобравшись, готовый прыгнуть и вцепиться мне в горло, втянул носом запах пороха и глухо зарычал. Я застыл, не в силах заставить себя пошевелиться. Почему-то казалось, что стоит мне двинуть хотя бы пальцем — и он тут же бросится. Оскалив напоследок жёлтые клыки, он вдруг фыркнул и, перепрыгнув через мои колени, побежал дальше в лес. Даже волки человечнее нас, не нападают без причины. Скорее всего он был не голоден, а может почуял, что поблизости находятся ещё люди. По странной иронии меня пощадил дикий зверь — и с большой охотой убьёт человек. Да и сам я такой же — убивал десятками и не помню ни одного лица, стёр их из памяти. Но я рад, что Виктор остался жив. По воле случая ему повезло, что я нашёл его первым. Любой солдат остается в живых лишь благодаря тысячам случайностей. Случайно я остаюсь в живых и так же случайно могу погибнуть. В надёжном блиндаже меня может раздавить в лепешку, а в чистом поле я могу уцелеть под десятичасовым ураганным огнём. Если хорошо подумать, то всё вокруг — череда случайностей. Чей-то приказ превратил безмолвные фигуры русских в наших врагов; другой приказ мог бы превратить их в наших друзей. Какие-то люди, которых никто из нас не знает, сели где-то за стол и подписали документ, и вот в течение нескольких лет мы видим нашу высшую цель в том, что род человеческий обычно клеймит презрением и за что Бог карает самой тяжкой карой. Я почувствовал как что-то колет запястье. Оказалось попала заноза. Пришлось снимать часы, чтобы вытащить жалящий кусочек дерева. Прежде чем надеть часы снова, я не удержался и перевернул их, обводя пальцем заученные наизусть буквы. «Когда-нибудь мы обязательно будем с теми, о ком наши мысли и сны…». Бессмысленно бороться со своими чувствами, когда несмотря на злость, обиды, разочарование единственное чего ты хочешь — быть вместе. Теперь, когда в моей голове встала на место такая простая истина, я чувствовал себя побеждённым солдатом на поле боя — один на один со своими чувствами. Но в том, чтобы чувствовать себя побеждённым, есть своя едва уловимая лёгкость. Я медленно вытащил из рюкзака блокнот, в который продолжал писать письма, что никогда не будут отправлены. Я не желаю ничего другого, кроме одного: оказаться где-нибудь наедине с тобой, по ту сторону времени, по ту сторону всех уз и узлов лет, по ту сторону мыслей и воспоминаний, по ту сторону самого себя и моей растраченной и постылой жизни.