Моя чужая новая жизнь: На старых руинах

Фридхельм Раньше я представлял себе прошлое как реку, протекающую под мостом. Течение, уносящее ошибки нашей молодости, потерянную любовь, старые пристрастия, неиспользованные возможности. Но рано или поздно они вновь всплывают в нашей жизни и к нам возвращаются воспоминания о старых ошибках и совершенных грехах. Прошлое никогда не оставляет нас, призраки подстерегают нас по углам готовые напомнить нам о поступках. И если мы оборачиваемся назад, то мы можем обнаружить там друга готового помочь, или старого врага, затаившегося с планами или любимого человека сердце, которого полно прощения. К сожалению некоторые из нас отказываются оглядываться назад не желая понять, что отрицая прошлое, мы обрекаем себя на его повторение. Я щелчком отбросил недокуренную сигарету. История Эрин звучала неправдоподобно, даже фантастически, и у меня не было ни единой причины больше ей верить. Но, как ни странно, я верил. В это верил. Потому что всегда замечал в ней какую-то странность. Она слишком много знала для девчонки нашего времени, учитывая, что не успела получить полноценное образование. Впрочем, теперь это легко объяснить — в своём времени она была гораздо старше условной Эрин Майер и успела и поучиться и поработать. Если это всё действительно правда, то её история вызывает сочувствие — я бы никому не пожелал попасть в прошлое, да ещё в такое, потеряв свою семью, и даже внешность. И я бы сочувствовал, и понял, что она старалась скрываться, если бы не одно но. Она отказала в доверии даже мне. И, хоть убей, я просто не понимаю чего тогда стоят слова любви, если ты скрываешь от любимого человека свою суть — боль, страх, которые она месяцами носила в себе. Я всегда смотрел ей в глаза, а не сквозь них. Там пряталась беззащитная девочка, которая, от давления этого мира держала в руках автомат и никого не подпускала к себе так близко, как меня… Наивный. Застрелен был и я. Если всё, что она мне сказала — правда — какой смысл ей бежать на вражескую территорию? Мало она натерпелась угрозы разоблачения? Разыскивать меня она тоже не могла — изумление, даже шок в её глазах когда мы встретились было неподдельным. Она считала меня погибшим, в это я верю. Она сказала что русские приняли её за немку и отправили в лагерь. В это я тоже могу поверить, потому что признание, что она русская ничего бы не изменило — для своих она считалась предательницей. История её спасения выглядит вполне правдоподобно, вот только как я могу ей снова верить в чём-либо? Сколько может солгать человек, прежде чем исчерпает лимит доверия? Я закрывал глаза на то, что она лгала, когда притворялась Карлом, не один раз наблюдал, как она подправляет детали своей биографии. Господи, да я сам поддерживал эту ложь! А теперь я чувствую себя, словно запутавшаяся в сетях рыба. Что из того, что она говорила мне было искренним? — Герр лейтенант! — ко мне подошёл Миллер. — Мы задержали подозрительных местных. Утверждают, что случайно оказались возле реки. Я обернулся, небрежно осмотрев кучку перепуганных крестьян. Старик, девчонка, двое подростков. Вряд ли они оказались там случайно. Скорее всего им удалось сбежать из лагеря партизан. — Заприте их пока, — кивнул я на ближайший сарай. — И допросите жителей деревни, знает ли их кто-нибудь, документы проверьте. Если честно, мне на них сейчас просто наплевать. Прошли те времена, когда я пытался разобраться действительно ли виновны гражданские. Химмельштос был законченным мерзавцем, но когда-то дал мне вполне дельный совет: «Раз уж кто-то попал под подозрение — не стоит тратить время, разбираясь виновен он или нет. В таких случаях всегда лучше перестраховаться, иначе войну не выиграть». — Шагайте, — Миллер ткнул прикладом мальчишку. Внезапно я остановился, недоверчиво вглядываясь в смутно знакомое лицо. Показалось? Или просто похож? Серые глаза, волевой подбородок, волнистые пряди волос над высоким лбом. Нет, я точно видел это лицо раньше. — А вот этого приведите ко мне в штаб. Прошло больше года, и я вполне могу ошибаться. Гауптман Вайс был объявлен советским шпионом и ему удалось скрыться. Я почувствовал смутную тревогу, не желая даже мысленно выстраивать логические цепочки своих догадок. Скорее всего я ошибся и это какой-нибудь местный партизан. — Обыщи его, — приказал я Миллеру. На сердце легла свинцовая тяжесть. Теперь вблизи я совершенно точно узнал «Вайса». Эрин так и не призналась в их заговоре, но теперь я уверен что это она тогда помогла ему выкрасть секретные бумаги и выпустить русских заложников. И то, что он сейчас здесь тоже не просто так. — Это всё, — Миллер положил на стол его паспорт и всякие мелочи — бумажник, зажигалку. — Ты можешь идти, — если я прав в своих догадках, не стоит ни Миллеру, ни кому-то другому слышать нас. Ну посмотрим кем вы предстанете на этот раз, «герр Вайс». Его паспорт выглядел безупречно, во всяком случае я ничем не мог отличить его от настоящего. Имя конечно вымышленное, какой-то Алексей Яропольский. — Немецкий понимаешь? — невозмутимо спросил я. Интересно, он тоже узнал меня? Скорее всего да, но виду разумеется не показывает. — Немного, пан офицер, — с лёгким акцентом ответил он. «В прошлую нашу встречу, герр Вайс ваш немецкий был безупречен», — усмехнулся я про себя. А их там хорошо учат актёрскому мастерству. Не будь у меня такая хорошая память, я бы сейчас ничего не заподозрил. — Ты русский? Как оказался здесь? — Я из Украины, приехал сюда немного заработать, — спокойно ответил «Вайс», — в основном поставкой продуктов. Я зарегистрировался в комендатуре Гданьска и получил разрешение. — Ну а возле лагеря партизан как оказался? — усмехнулся я. Даже интересно послушать, как он будет выкручиваться. — Я ехал за партией муки на мельницу, машина заглохла, — уверен, что если мне вздумается проверить его слова, обнаружатся и машина, и записи в комендатуре. Хитрый чёрт, не побоялся даже проворачивать свои аферы под носом у немецких офицеров. — Достаточно, — перебил я. Я чувствовал гнев — этот ублюдок смеет как ни в чём ни бывало сидеть и пудрить мне мозги. Знаю я зачем он здесь! Поговаривали, что Сталин хочет объединиться с польскими партизанами против нас. Ну и что мне делать с этим шпионом? Отдать приказ и повесить его с остальными — и дело с концом. Вот только прежде я хочу проверить кое-что… Какой-то отчаянный страх сжимает сердце, но я знаю, что должен пройти до конца. Лекарство нужно пить залпом и сразу, какое бы горькое оно ни было. — Миллер! — позвал я. — Уведи его и запри с остальными. По дороге к дому где я оставил Эрин, я несколько раз останавливался. Сделать последний шаг и окончательно сорвать с неё все маски было тяжело. Потому что я не знаю к чему это приведёт нас… Меня… Я тихо открыл дверь и прислушался. На какой-то страшный миг мне показалось, что в комнате никого нет. А потом услышал в соседней комнате плеск воды в умывальнике и догадался что она пытается вымыться. Да уж, будет нелишним смыть кровь. Кровь немецких солдат, если мои догадки окажутся верны. Аккуратно я взял её пиджак, висящий на спинке стула и нащупал во внутреннем кармане паспорт. Сердце тяжело дёрнулось, когда я прочитал окончательный приговор. Ангелина Яропольская. Я вышел на крыльцо и прикурил очередную сигарету. Во рту стояла горечь и не только от дыма. Сейчас я пожалуй готов согласиться со своим отцом, который шпынял меня за то, что я живу в вымышленном мире книг. Самые лучшие уроки преподносит нам жизнь. Доверие завоёвывают годами, а потерять его можно за считанные секунды. Оказывается, что не только слово, написанное или сказанное, способно причинить невыносимую боль. Я понял, что и несказанные слова тоже причиняют боль и меняют многое. Я понял, что даже те, в ком ты уверен на все сто могут тебя предать, и что на пальцах одной руки я мог назвать тех, в ком я был уверен. Вильгельм ранил меня лицемерием и предательством, а теперь Рени. Я резко открыл дверь в комнату. Как бы я не злился, я не могу избегать её вечно. Эрин стояла перед зеркалом, пытаясь привести в порядок выбившиеся из косы волосы. Сердце тоскливо сжалось — она была похожа на чудесный сон, мечту, которую ты ждал так долго… Даже сейчас мне хочется обнять её, скрыть от всей жестокости этого мира, целовать эти манящие губы. И плевать, что сладкий мёд этих поцелуев горчит ядом лжи, и она, не задумываясь, предаст меня снова и снова… — Я так и не успела тебе рассказать, как мне пришлось выживать в плену, — тихо сказала она. Что ж, любимая, давай, расскажи мне очередную сказку. Уверен, у тебя это получится не хуже, чем у твоего «мужа». К тому же надо прикинуть, есть ли в этой истории чёрные дыры, ведь завтра с ней будет беседовать майор Брандт. Она не обманывает моих ожиданий — история звучит достаточно правдиво и в меру драматично. После распределения под Курском её отправили под Сталинград, отделалась лёгкими работами и опять же навыки переводчицы пригодились. Однажды воспользовалась удобным случаем, спряталась в пустой бочке из-под молока и ей удалось покинуть город. Потом пришлось медленно, практически без денег пробираться через полстраны до границы. — Расскажи лучше когда ты успела снова выйти замуж, — я усмехнулся, заметив как она растерянно моргнула. Ну что же, милая, не только ты умеешь играть. Помню всегда мечтал сыграть в пьесе Шекспира. — Не волнуйся, я всё понимаю. Ты считала меня погибшим, а значит была свободна. — Это поддельный паспорт, — нехотя ответила Эрин. — Я стащила его на вокзале у какой-то женщины. Я понимаю что это мерзко, но мне пришлось. Согласно киваю. Ты, дорогая, совершала куда более мерзкие поступки и даже сейчас темнишь. Хочется устроить им с «Вайсом» очную ставку. Притащить её в допросную и послушать, как они станут тогда изворачиваться. Но нет. Разумеется я не стану обнародовать свои открытия. Даже не знаю как поступить дальше. Этого ублюдка я бы с радостью отдал гестапо, пусть бы разбирались с какой целью он здесь и что успел натворить. Но я не могу так поступить с Эрин. А если его будут пытать, есть риск что он выдаст её. Отпустить её я тоже не могу. Неважно как там сложится у нас дальше, я должен позаботиться, чтобы она была в безопасности. — Поздно уже, — я поднялся из-за стола, — ложись спать. Замечаю как она едва заметно напрягается и бросает на меня быстрый взгляд. Как будто боится, что нам придётся лечь вместе. Не волнуйся, милая, я сейчас тоже не настроен на любовные объятия. Я гораздо более честен чем ты и не смогу как ни в чём ни бывало целовать тебя, нося под сердцем такую тяжесть. — Я вернусь в штаб.

***

Разумеется ни в какой штаб я не пошёл. Просто сидел на скамейке в саду и тупо смотрел в темноту. Неужели даже сейчас она не может быть искренней? Или великая любовь прошла, растаяла как весенний снег? А может этот штамп в их паспортах не подделка и между ними что-то есть? Но даже если нет, дело уже не в этом. Измену бы я простил, ведь строго говоря, о какой измене может идти речь, если человека считают погибшим? Но вот то, что она сотворила и продолжает творить — как мне забыть это? И потом, она даже не раскаивается в том, что сделала. Отчасти я уважал Эрин за то, что она не стала устраивать истерик, не стала пользоваться женским оружием — слезами и мольбами, но и особого раскаяния я тоже не увидел. «Жаль, что так получилось» — и всё? Я сделал глоток обжигающего шнапса. Спиртное давно уже не приносит утешения. Я обязан контролировать свои эмоции, иначе они будут контролировать меня. Простить того, кого любишь можно. Все мы люди и совершаем ошибки. Вот только то, что сделала Эрин не подходит под категорию «ошибки» или необдуманного поступка сгоряча. Я понял, что если человек теряет доверие, он теряет всё. И если что-то осталось в прошлом, это невозможно вернуть. Услышав лёгкие шаги за спиной, я спросил, не оборачиваясь. — Чего не спишь? — Уснёшь тут, — вздохнула Рени, присаживаясь рядом. — Мы поговорим завтра с майором, думаю проблем не будет, — не глядя на неё, сказал я. Наверняка она пришла потому что боится и привычно ищет защиты. — Меня сейчас волнует не это, а ты. Пожалуй я готов принять решение. Тяжёлое, выворачивающее душу, но правильное решение. Этот «Вайс» отправится на виселицу с остальными, а Эрин… Видит Бог я раздумывал дать ли ей ещё один шанс, но похоже зря. Она уже не сможет измениться, даже если рассказала мне частично правду. Эти многочисленные маски настолько приросли к её коже, что их уже не снять. Она мне напомнила русскую куколку матрёшку, в каждой фигурке которой прячется ещё одна. Вот только что скрывает самая последняя? — С нами что-то происходит, — Эрин нервно сжала ладони. — Рени, — я наклонил голову, сжал виски, пытаясь унять тупую боль, — я любил тебя больше жизни, ты была для меня целым миром… — Фридхельм… — тяжело вздохнула она. — Для меня любовь всегда была равна честности. Знаю, тебе трудно в это поверить, но когда-то я была совсем другой. Жаль, что ты не знал меня такой… Её голос чуть дрогнул. — И что же случилось? — невольно спросил я. — Просто никогда раньше мне не было нужды лгать, потому что от моей правды не зависели моя жизнь и свобода. Я сделал ещё один глоток. Я бы хотел сказать как сильно её люблю, что не найду сил жить без неё дальше, что хотел бы исцелить своими прикосновениями эту боль в её глазах. Но ведь даже сейчас она продолжает мне лгать, умолчав о связи с «Вайсом». — Когда, по-твоему я должна была тебе признаться? — горько усмехнулась Рени. — Ну вот скажи, когда был тот самый момент? Когда я не доверяла вообще никому из вас и пыталась выжить? Или спустя год, перед нашей свадьбой, чтобы растоптать и уничтожить твои мечты? Или когда узнала, что беременна? А может нужно было рассказать всё перед тем последним боем, чтобы ты шёл в полном раздрае? — То есть ты до сих пор считаешь, что меня оттолкнуло бы то, что ты русская? — в изумлении спросил я. — Да я и так знал, что в тебе есть русская кровь — и что?! — Одно дело — русская бабушка-эмигрантка, — мягко возразила Эрин, — но ты всё равно воспринимал меня как равную себе, потому что был уверен что я воспитывалась в одной стране с тобой. Ну а другое дело — совсем русская. Мы же находимся по разные стороны, неужели ты не понимаешь, что это всё меняет? Я был вынужден отчасти признать её правоту. Беда в том, что для нас это ничего не меняет. Я любил её и был готов на всё ради неё, и если она этого не понимает или не верит в мои чувства, о чём мы вообще сейчас говорим? — Ты когда-нибудь видела птиц с подрезанными крыльями? — я медленно покрутил в пальцах сигарету. Она растерянно мотнула головой. — Когда мне было семь, отец взял меня на голубятню. Мой дед любил с ними возиться. Отец, чтобы птицы не разлетались регулярно подрезал им крылья. И вот он говорит мне подержать очередного голубя, а я спрашиваю будет ли птице больно. А он, глядя мне в глаза спокойно так отвечает, что крылья подрезают всем — и птицам, и людям, и это есть жизнь, ничего тут не поделаешь, — сейчас я склонен считать, что он тоже жил в своём роде с подрезанными крыльями. Слишком тяжело ему было смириться с проигрышем в первой войне. — И я держу несчастного голубя, который жмётся в моих ладонях, а когда отец занёс нож, не выдержал и отпустил его. Мне конечно в тот вечер досталось, он из принципа заставил меня смотреть как он возится с остальными птицами, а я крикнул ему, что он жестокий и что лучше убить этих птиц чем так издеваться… — Фридхельм… Я давно уже живу с подрезанными крыльями, так что моё решение уже ничего не изменит. — Можешь верить мне или нет, но я любила тебя и никогда бы не ушла… Я просто молчу, наблюдая за тем, как тлеет подожжённая сигарета, и лишь только, когда она догорает до фильтра и обжигает мне пальцы, проговариваю в пустоту то, о чём думал весь день: — Мне нужна пауза. И Эрин пожалуй впервые не знает что сказать сейчас. Даже голову поворачиваю специально, чтобы видеть её лицо и проступившую на нём растерянность. Растерянность потому что ожидала, что я обниму её и скажу что-то вроде «мы со всем справимся» и прижму к себе. Так было раньше. Так не будет сейчас. Не собираюсь ничего объяснять, а она не спрашивает. Не то боится, не то тоже не находит сил. Задаёт только один-единственный вопрос, да и тот, когда я, выбросив окурок, поднимаюсь на ноги. Её ломкое «надолго?» летит уже в мою спину, и единственное, что я могу сказать — это безликое, ничего не обещающее «не знаю». Я теперь ничего не знаю. Ни про себя, ни тем более про неё. Я, который никогда ничего не решал для нас, только что в последний раз решил за неё.

***

— Расскажите, как вам удалось сбежать, — майор Брандт недоверчиво прищурился. — Я спряталась в пустой бочке, — невозмутимо ответила Эрин, — в городе мне удалось продать серьги и уехать. — Ваше стремление вернуться понятно, и я уважаю вас за мужество, проявленное в данной ситуации, — Брандт задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Но позвольте спросить, зачем вы скрывались, раз уже добрались до Польши? — Я же понятия не имела, что моя военная часть находится так близко, — обезоруживающе улыбнулась Эрин. Улыбка не затронула её глаз и я теперь видел, что за обманчивой мягкостью в их глубине скрывается нечто новое, жёсткое.— Но, согласитесь, с краденым русским паспортом было бы глупо пытаться добраться в Берлин. Я хотела обратиться за помощью в Красный крест. Слушая снова её историю, я подумал, что если бы не знал правды, безусловно в очередной раз бы поверил, да ещё сопереживал и сочувствовал её злоключениям. Но теперь окончательно убедился, что она сообщница этого русского. Потому что было бы огромной глупостью с её стороны действительно пытаться вернуться — ведь простая проверка документов бы подтвердила снова, что никакой Эрин Майер не существует. — Что ж, я согласен с вашими доводами, Эрин, — вздохнул Брандт. — Не правда ли, ваше спасение похоже на чудо? — У вас ещё есть вопросы ко мне? — Эрин бросила на меня быстрый взгляд. — Нет, вы можете идти, — улыбнулся Брандт. — Кроме Шнайдера может кто-нибудь подтвердить личность вашей жены? — повернулся ко мне майор. — Остальные, кто знал её погибли, — ответил я. — Простите, не понимаю к чему столько вопросов? Разве вам недостаточно моего слова? — Достаточно, — Брандт окинул меня цепким взглядом, — но вы же знаете, я обязан всё тщательно проверять. — Вы можете поднять архивы нашего штаба. — Пожалуй, я так и поступлю, — кивнул Брандт. — Вы позволите выписать для Эрин новые документы? — главное сейчас легализовать её. — Конечно, — Брандт откинулся на спинку стула и внезапно сказал. — И всё-таки меня кое-что смущает. — Что именно? — я отложил в сторону отчёт, который должен был закончить ещё вчера. — Как-то странно, что ваша супруга оказалась возле партизанского лагеря. — Это случайность, — отрезал я. — А остальные? — иронично вскинул бровь он. — Никакой, понимаете ли, секретности у этих поляков — все кому не лень разгуливают неподалеку. — Остальные скорее всего из партизан, — я ответил ему таким же красноречивым взглядом. — Завтра их повесят в назидание остальным. — Хорошо, — кивнул Брандт. Нужно как можно скорее избавиться от этого русского. Само его существование представляет опасность для Эрин. Я не знаю пока, хочу ли я с ней говорить об этом. Не собираюсь я больше слушать очередную ложь. Моя задача — обеспечить её безопасность. Если сейчас сделать ей документы, она сможет уехать в Германию. Раз уж смогла продержаться столько времени, сможет и дальше если не будет делать глупости. Грета поможет ей устроиться. Во всяком случае это лучше, чем угодить в застенки гестапо. А это определённо когда-нибудь случится, если она останется шпионкой. Я вышел на крыльцо и заметил Шнайдера. — Что-то ты не очень похож на счастливого мужа, — хмыкнул он. — Тебе показалось, — ответил я. Мне вдруг пришло в голову, что «Вайса» стоит попробовать допросить ещё раз. Брандт всё ещё сомневается по поводу Эрин. Если я узнаю что за миссия была у этой парочки, я смогу отвлечь его от неё. Вот только как мне расколоть матёрого разведчика? Почему-то мне кажется, что угрозы пыток его не сломают. Да и обнародовать свои открытия мне бы не хотелось. Внезапно я кое-что вспомнил и нащупал в кармане поддельный паспорт Эрин. Ну что ж, герр «Вайс» попробуем поиграть с вами. Я подошёл к сараю и остановился как вкопанный, услышав торопливый шёпот. — Я что-нибудь придумаю… вытащу тебя… Осторожно выглянув из-за поленницы, я тут же отдёрнулся. Последние сомнения рассеялись как дым. Когда же она успокоится? Её жизнь всё ещё в опасности, Брандт вон сомневается насчёт чудесного спасения, а она всё не угомонится? И как же она рассчитывает его вытащить? Пойдёт напролом с автоматом? В памяти всплыло всё, что так и осталось загадкой для Вильгельма и Файгля — как смогли те двое русских сбежать несмотря на охрану; кто выпустил русских заложников; как могла русская радистка, за которой охотился весь штаб, передавать сообщения у нас под носом? Да много чего можно сейчас вспомнить! Я почувствовал дикую злость на них обоих. Ладно «Вайс», что с него взять, но Эрин! Снова будет пользоваться моими чувствами, зная что я не отвернусь от неё и сводить на нет мои старания ей помочь? Но я больше не позволю ей этого. — Что ты здесь делаешь? — спросил я. — Я искала Шнайдера, — она немного растерянно взглянула на меня, — он обещал найти мне что-нибудь из вещей. — Казарма в другой стороне, — сухо ответил я. — Прости, всё никак не запомню, — улыбнулась она. Я же думал, что не могу больше откладывать разговор с «Вайсом». В штаб тащить его не хотелось, впрочем насколько я знаю Брандт уехал в город. Я отодвинул тяжёлый засов. Старик хмуро посмотрел на меня, девушка испуганно сжалась в углу, мальчишки настороженно вскочили. Зато герр «Вайс» просто образец арийского спокойствия и невозмутимости. Так уж уверен, что Эрин поможет ему выбраться? Или привык бывать в таких передрягах? — Подойди, — коротко приказал я. Он послушно поднялся и молча прошёл следом за мной. Я немного нервничал. Прикурив сигарету, я предложил ему тоже. — Благодарю, пан офицер, — сдержанно кивнул «Вайс». Нет больше никакого смысла продолжать ломать комедию. — Вы ведь узнали меня, герр Вайс? Ни один мускул не дрогнул на его лице. — Простите, но я не понимаю о чём вы. Я медленно достал паспорт Эрин и положил его на стол. — Бросьте, Вайс, или как там вас, у меня отличная память на лица. Во что вы снова втянули Эрин? — Думаю вы прекрасно понимаете, что я не буду с вами объясняться, — пожал плечами он. — Полагаю перспектива оказаться в подвалах гестапо вас также не пугает? — уточнил я, уже предполагая ответ.— Ну а если вы там окажетесь вместе с ней? — Не блефуйте, Винтер, — спокойно отпарировал «Вайс». — Она же ваша жена. — Разве? Судя по этому, — в небрежно махнул паспортом, — уже нет. — Паспорта фальшивые, — невозмутимо ответил он. — Это уже не имеет значения. — Вы не поступите с ней так, — тихо сказал «Вайс», — я прекрасно помню как вы защищали её тогда, вы любите её Винтер… — Всё меняется, — жёстко перебил я. — Или вы не слышали выражение «от любви до ненависти один шаг»? Я узнал что она обманывала меня, даже больше того, проворачивала аферы за моей спиной, а помимо любви у всех нас есть долг. И уж свой я выполню, можете не сомневаться. Ну так что, даю последнюю возможность уладить этот вопрос относительно мирно… Я обернулся, услышав скрип двери. Вот только этого не хватало! Слышала ли она, что я говорил? Судя по взгляду — да. — Что ты здесь делаешь? — резко спросил я. Эрин застыла, продолжая смотреть мне в глаза пронзительным выворачивающим душу взглядом. — А впрочем, проходи. Давай окончательно всё выясним, раз уж все маски сорваны. — Фридхельм, я… — Что? — оборвал я. — Ну давай, расскажи мне очередную сказочку! — Я не рассказала тебе всей, — она выделила это слово, — правды, потому что не имела права предавать своих. — Ну да, куда проще продолжать использовать человека, который тебя любит, правда же? У тебя это прекрасно получается. — Я тебя не использовала! — вспыхнула Эрин. — Да, лгала, но всегда готова была ответить за свои поступки. — И сейчас готова? — зло спросил я. — Отправиться со своим подельником на допрос? Она покорно кивнула и несмотря на бешеную злость, мелькнуло уважение за то, что она не стала ни о чём умолять. — У меня есть идея получше, — я взял со стола парабеллум, — этого ублюдка я пристрелю прямо сейчас, а с тебя отныне не спущу глаз! Неуловимым движением она бросилась между нами, закрывая собой «Вайса». Я поморщился, чувствуя себя идиотом оказавшимся на театральных подмостках. Нужно было по-тихому убрать его, как я изначально и собирался, а потом уже решать как поступить с ней. — Эрин, отойди, — она же не дура, прекрасно понимает, что я всё равно это сделаю. — Нет, — решительно помотала она головой, — или стреляй в меня тоже. — Я сказал отойди! — рявкнул я. — Если убьёшь его, я сама сдамся гестапо! — отчаянно выпалила Эрин. Снова она играет на моих чувствах. Я не знаю блефует она сейчас или нет, но насколько я её знаю такой отчаянный поступок вполне в её стиле. Вопрос только почему она так отчаянно защищает этого русского? Я заметил, что он успокаивающе сжал её руку и наклонившись, тихо сказал по-русски: — Успокойся… Она чуть вздрогнула от его прикосновения, и неосознанно подалась ближе. — Винтер, опустите пистолет, — спокойно и даже властно сказал «Вайс». — Поскольку наша миссия всё равно провалена, я могу признаться, что мы собирались убедить польских партизан объединиться с нашими войсками. Мне всё равно, что вы со мной сделаете, но прошу, оставьте в покое Эрин. Она не по своей воле стала для вас предательницей. Тогда в штабе я случайно вычислил её секрет и можно сказать шантажом заставил мне помогать. Вот же ублюдок! — Потом я наткнулся на неё в лагере военнопленных, ну и судите сами — какой у неё был выбор? Отправиться за предательство на расстрел или послужить Родине и искупить свои грехи? Я отвернулся к окну, пытаясь скрыть растерянность. Слишком много всего навалилось — невольная жалость к Рени, злость на «Вайса», который втянул её в это, сомнения как поступить дальше. Нужно увести Эрин отсюда, она мешает мне внятно мыслить. А с этим ублюдком мне ещё есть о чём поговорить. Точнее я буду не разговаривать. Бешеная злость на них обоих должна найти выход. Запутавшаяся девчонка, попавшая в беду — и он этим хладнокровно воспользовался. Кто знает как именно они заставили её, я же помню как она боялась лагерей. Может Рени и русская, но она никогда не хотела быть быть в эпицентре войны, а он снова швырнул её в это дерьмо. Открыв дверь чулана со старыми книгами, я втолкнул туда «Вайса». — Пойдём, — взяв Рени за руку, я заметил что её бьет мелкая дрожь. — Что ты с ним сделаешь? — нервно спросила она. Что между ними, раз её это волнует? — Он должен исчезнуть, — жёстко ответил я. — Ты должна понимать, что мне нужно полностью оправдать твоё появление. Майор Брандт не похож на моего доверчивого братца. И не вздумай больше повторять свои угрозы, я всё равно не поверю. Ты больше всего на свете боишься попасть к руки СС. Втолкнув Эрин в дом, я остался на крыльце. На скамейке валялась фляжка с недопитым шнапсом. Видит Бог, мне сейчас необходимо немного выпить. Эрин, что же мне с тобой делать? Я не мог допустить даже мысли, что она сбегает с этим «Вайсом» на Родину. Неужели мы нашли друг друга, чтобы вот так расстаться? Я не смог вырвать любовь из сердца. И не мог быть с ней как раньше, потому что обида и недоверие теперь стояли между нами плотной завесой. Я уже ни в чём не был уверен. Любит ли она меня ещё? Она закрыла собой человека, которого по идее должна ненавидеть за то что он ей сделал. Моя девочка, всегда немного чужая, словно не из этого мира, родная, навеки вплетённая в моё сердце… Кто мы теперь друг для друга? Враги? Бывшие супруги? Разве я смогу жить без неё? Этот год стал для меня адом, жалким существованием в зыбкой пустоте. Я не могу её отпустить, и не могу больше открыть ей сердце, ведь она снова и снова сделает мне больно. Слишком многое нас разделяет. Допив остатки шнапса, я зашёл в дом. Она сидела на подоконнике, по-детски поджав ноги к груди. Одинокая, чуждая здесь. Я хорошо помнил, что по каким-то причинам она боялась вернуться и к русским. — Кто он для тебя? — я заметил, как она вздрогнула от моих слов. Короткий взгляд которым они обменялись, интимно уверенное движение когда он взял её за руку — в голове словно складывалась мозаика из битого стекла, оставляя кровавые дорожки в сердце. — Очередной любовник? — презрительно вырвалось у меня. — А даже если и так, — гордо выпрямилась она, — в чём проблема, милый? Мы считали друг друга погибшими. — Вот как ты значит заговорила, — насмешливо протянул я. — Ну ты же хотел, чтобы между нами не было секретов, — прищурилась она. — Кроме того мои любовники — не самая сейчас великая проблема. — Ты права, — кивнул я. — Надеюсь ты не рассчитываешь, что я отпущу вас обоих в Союз, чтобы вы продолжали вредить моей стране? В глубине души я уже понимал, что война кончится для нас вовсе не победой, но какое это имеет сейчас значение? — Я прошу тебя только об одном — не убивать его, — мольба в её глазах цепляла глубоко спрятанные нервы в моей душе, заставляла плавиться от едкой, удушливой ревности. Так не просят за случайного напарника, тем более если всё, что он мне сказал — правда — она должна ненавидеть его за шантаж. — Пожалуйста, — её пальцы робко, несмело коснулись моей ладони и от этого простого движения всё внутри словно обожгло огнём внезапного желания. Она смотрела на меня как раньше, стояла так близко, что я мог почувствовать запах её волос. Я старался не замечать то, что она спит за стенкой, лишний раз не задерживать взгляд на манящих изгибах фигуры, но, чёрт побери, я в конце концов мужчина. И да, я не святой. К чёрту благородные принципы, я слишком долго мечтал об этом. — Что ты делаешь? — Эрин настороженно замерла, глядя как я снимаю китель. — Собираюсь переспать со своей женой после долгой разлуки, — сухо улыбнулся я. — Ты против? — Ты же сам говорил, что секс проблемы не решает, — пробормотала она, — а мы сейчас ещё далеки от примирения. — Да наплевать, — я шагнул ближе, притянув её к себе. В голову ударило хмельное ощущение близости. Подтолкнув её к кровати, и не дав ей опомниться, навалился сверху, впиваясь в губы жадно и глубоко. Стремясь выжечь память о ком-то ещё. — Ты привыкла использовать меня, вот и я теперь буду делать так же. — Убери руки, — она дёрнулась, пытаясь вывернуться, — поговорим когда протрезвеешь. — Мне не о чем с тобой говорить, — я резко подмял её, прижав руки к постели, — я в конце концов всё ещё твой муж и имею право… — Ты не можешь делать это, если я не хочу, — снова дёрнулась Эрин. — А раньше тебе нравилось, — пробормотал я, продолжая целовать открывшуюся шею, ключицы. Я говорил что смог бы простить другого мужчину, но не думал что это будет так тяжело — представлять её с кем-то. Особенно, если этот кто-то находится рядом. Остро вспыхнуло желание вернуть своё, подчинить если надо силой. Возможно я найду какое-то успокоение, пусть и на время. — Фридхельм, отпусти, — всхлипнула она, — не надо …вот так… Просто дай мне время… Нет у меня этого времени, милая, потому что я теперь тебе ни на грош не верю. С тебя станется попытаться сбежать, или выкинуть что-то ещё. — Ему ты так наверняка не говоришь, — я снова представил это ненавистное лицо и со злостью рванул её блузку. Рени обмякла в моих руках, позволяя целовать открывшуюся кожу, и эта покорность почему-то ещё больше меня разозлила. Впрочем плевать, на всё сейчас плевать. Ладони скользнули по бокам, жадно исследуя каждый изгиб её тела. Чёрт! Я резко отодвинул мешающую ткань. Нежно-фарфоровая кожа была исчерчена круглыми шрамами. Словно об неё тушили сигареты. Боже, сколько же их… — Что это? — отшатнулся я. Эрин промолчала, пытаясь дрожащими пальцами стянуть края блузки. — Я спрашиваю что это? — я разжал её руки, и сдёрнув с плеч блузку, увидел ещё много мелких шрамов, от ножевых порезов. И ещё один от пулевого ранения. — Эрин? — нахмурился я. По-моему с ней что-то не то. Бледная как смерть, стиснула руки пытаясь унять дрожь. — Успокойся, я ничего тебе не сделаю. Она судорожно вздохнула. Я вскочил, чтобы налить воды. — Вот, выпей, — я заметил, что дрожь не прошла и она умудрилась вылить на простыни чуть не половину стакана. — Это сделали русские? — настойчиво повторил я. — Нет, — Рени с вызовом посмотрела мне в глаза, — это сделал нацистский ублюдок. И вот это, — она стиснула чуть дрожащую руку — тоже. Я подкурил сигарету и молча передал ей. — Я убила его. Воткнула нож в его горло и смотрела, как он корчится у моих ног и получила удовольствие. Знаешь почему? Я машинально покачал головой. — Он руководил приютом смерти. Слышал о таких? Нет? Откуда как ты думаешь берётся кровь для раненых немецких солдат? Не в Германии же находятся эти доноры. К тому же не забывай, что кровь русских нежелательно мешать с высокородной арийской. И вот твои соотечественники нашли выход — нужно брать кровь у детей, типа ребенок это ещё несформировавшийся человек, а значит не считается. — Боже мой, Рени, я понятия не имел, — ошарашенно пробормотал я. — Значит тебе повезло. Потому что развидеть это нельзя — полностью высосанные этими вампирами детские тела. Не в буквальном смысле, — усмехнулась она, заметив как я поморщился, — достаточно сделать надрезы в нужных местах и подставить контейнеры, чтоб ни одна капля не пропала. А потом стоять и смотреть, как медленно умирает пятилетний малыш. Всё ещё считаешь меня предательницей? — Нет, — я осторожно обнял её за плечи. — Тем более он подтвердил, что заставил тебя. — Когда я попала в лагерь для пленных, мне в любом случае пришлось бы оказаться за решеткой. Признайся я русским, что одна из них, меня бы расстреляли за предательство. Он вытащил меня оттуда, дал шанс, поверив в нескладную легенду, которая у меня была. — Если ты хотела воевать за своих, почему не сделала этого раньше? — Потому что считала, что это не моя война, к тому же я наперёд знаю чем всё закончится. Конечно я не хотела рисковать своей жизнью, я просто пыталась выжить. — И всё же, думаю если бы ты хотела, ты смогла бы сбежать от них, — я испытующе посмотрел ей в глаза. Эрин медленно кивнула. — Могла бы, да. Вот только сколько можно бегать от самой себя? Сначала я лгала, чтобы выжить, потом — потому что хотела остаться с тобой. Когда мне сказали, что ты погиб всё потеряло смысл. Что мне было делать в Германии без тебя? Я смотрел в её глаза и словно видел себя и свои чувства — боль и пустота от потери и обречённое смирение, когда тебе просто наплевать что завтра будет с тобой. Да собственно со всем этим грёбанным миром! Я возвращался в штаб, твёрдо уверенный, что собираюсь уничтожить «Вайса». Что бы там ни говорила Эрин, он использовал её. — Выходи, — я распахнул двери кладовки. Он медленно шагнул мимо меня и остановился. Спокойный, с этой своей омерзительно-снисходительной усмешкой, он словно пытался показать, что не воспринимает меня всерьёз. — Иди впереди меня, — я держал парабеллум наготове, готовый к любой выходке. Я приметил в конце деревни небольшую рощу и решил, что она вполне нам подойдёт. Убедившись, что поблизости никто не ошивается, я резко остановился. — Стой. «Вайс» обернулся, непонимающе глядя на меня. Видимо он всё ещё ждал выстрела. — Она любит тебя, — полувопросительно сказал я. «Вайс» ничего не ответил, продолжая смотреть мне в глаза непроницаемым взглядом. — Я не позволю ей вернуться и дальше рисковать собой. — Если действительно любите её, отпустите туда где безопасно, — медленно ответил «Вайс». — Я не нуждаюсь в твоих советах, — резко ответил я. — Ну разумеется, — кивнул «Вайс». Снисходительная насмешка в его голосе была оскорбительна. Этот мерзавец не имеет права судить о наших отношениях. — Я никогда ни к чему не принуждал её в отличие от тебя, — я с трудом подавил порыв вмазать по его невозмутимой роже. — Знаете, Винтер, любовь — это не только романтические вздохи под луной и пафосные клятвы, но и ответственность, — прищурился он. Где-то я уже кажется слышал подобное. Ах да, помню как же, мой высокоморальный брат говорил мне это. — Заткнись! — прошипел я. И не говори того, о чём понятия не имеешь. — Не тебе говорить о её безопасности! — Если бы я не забрал Арину в разведшколу, её бы засунули в лагерь где-нибудь в Сибири, и, поверьте, ей бы не удалось сбежать оттуда. И тогда парочка ожогов показались бы цветочками, — отпарировал «Вайс». — И потом, вам никогда не приходило в голову чего ей стоило оставаться с вами и фактически идти против своих? Я едва не ответил, что со своими ей тоже не слишком хотелось быть, ведь они тоже представляли угрозу в случае её разоблачения. — Да, ей пришлось нелегко и физически она пострадала, — безжалостно продолжал «Вайс», — но в душе она перестала себя винить, потому что наконец-то поступила правильно. Долг и чувство патриотизма ведь не пустой звук, во всяком случае для нас, русских. Сколько бы она ни бежала от этого, это разрывало ей душу и странно что вы этого не замечали, Винтер. Замечал конечно, но списывал это на ужасы и тяготы войны. — Вы знали, пусть не полностью её секрет и даже этого было достаточно, чтобы ей было опасно оставаться рядом с вами. Неужели вы настолько эгоистичны что не замечали этого, раз не отправили её в Берлин, дожидаться вас? Прикурив сигарету, я ответил. — Если бы она сразу рассказала мне всё, я бы поступил по-другому. — А вы бы на её месте рассказали? — вдруг спросил он. — Отбросьте сейчас вашу обиду и хорошенько подумайте. Дело ведь не в её недоверии к вам, на карту были поставлены и её жизнь и ваша. Если бы тогда её раскрыли, вам бы удалось выкрутиться. Не сразу,но вам бы поверили, что вы ни о чём не знали. Но, согласитесь, если бы обнаружилось, что вы прикрывали русскую диверсантку, это сразу меняет дело. — Я бы не выдал её, — упрямо продолжал я. — И смог бы защитить. — Возможно, — небрежно пожал плечами «Вайс». — Но то, что знают двое, может узнать и третий. Думаете ваш брат позволил бы вам жениться на русской? Или оставил бы её, рискуя навлечь беду? Конечно же нет. Вильгельм прежде всего — человек долга. Он бы не стал скрывать под боком русскую даже ради меня. — А вы бы простили такое? — мне вдруг пришло в голову — а насколько он в курсе секретов Эрин. Неужели она ему рассказала то, что скрывала от меня годами? Но не спрашивать же у него об этом в лоб. — Думаю да, — невозмутимо кивнул «Вайс». — Почему? — поинтересовался я. — Или вам шпионам соврать — всё равно что стакан воды выпить и принято обманывать даже друг друга? «Вайс» неожиданно рассмеялся. — Давайте так, Винтер, я тоже знаю о ней далеко не всё. Арина сказала, что помнит только своё имя и что она русская, никакие допросы не смогли из неё выбить большего. Но я знаю, чувствую, что это не совсем так. По каким-то причинам она не говорит о своём прошлом и я это уважаю. Потому что знаю, что есть тайны, которые должны оставаться тайнами. Можете ли вы принять это — решать конечно же только вам. Я отбросил погасший окурок. Если судить трезво и отбросить банальную ревность — вынужден признать, что «Вайс» неплох для неё, учитывая обстоятельства в которые попала Рени. И пожалуй он понимает её даже больше чем я. Я всего лишь чувствовал её боль и метания, а он принял её с ними. И получается, по-своему защищал. Правильные решения всегда даются нам нелегко. Тем более, если вступают в противоречия долг и твоя совесть. Я должен был отправить его через несколько часов на виселицу или расстрелять прямо здесь. Кроме того то, что я собираюсь совершить смело можно классифицировать как предательство против своей страны.

***

— Вы что-то хотели сказать мне, Винтер? — спросил Брандт, подняв голову от своих бумаг. — Вчера я ещё раз тщательно допросил этих людей и оказался прав — они числились в партизанском отряде. — Утром вы приказали их повесить, в чём же проблема? — Один из них рассказал, что их командир держал связь с русской разведкой и велись переговоры о слиянии, — не знаю правильно ли я поступаю сейчас, заостряя на этом внимание, но Брандт не должен сомневаться ни во мне, ни в Рени. — Я давно предполагал подобное, — пожал плечами майор, — нужно перебить все их маленькие отряды и тогда русские останутся без поддержки. — Этим мы сейчас и занимаемся. — Отлично, — кивнул Брандт и крикнул. — Миллер! Куда он запропастился? Машина с почтой вот-вот уйдёт. — Давайте, я отнесу, — предложил я. Я зашел за угол и остановился, торопливо перебирая конверты. Так, письмо жене, в штаб Берлина, а это у нас что? Штурмбаннфюрер Дорн. С каких это пор наш майор пишет лично командирам СС? Не колеблясь, я вскрыл конверт. " …Вы знаете, мой друг, мою патологическую осторожность и подозрительность и скорее всего я окажусь неправ, но прошу вас всё же проверить данные Эрин Винтер, урождённой Майер…» Проклятие! Что же ему не понравилось в нашей истории? Сначала Ягер, теперь ещё и какой-то Дорн. Я знаю какие въедливые эти товарищи. Этот эсэсовец, как и Ягер, быстро обнаружит подлог. Письмо не должно дойти до адресата. Сейчас вон почта работает с перебоями, у меня есть в запасе пара месяцев, чтобы что-то решить с безопасностью Рени. Заметив Миллера, который чуть ли не бегом припустил к штабу, я сердито окликнул его. — Где ты ходишь? Герр Брандт уже спрашивал тебя. Вот, возьми, — я сунул ему конверты, — и отнеси, пока машина не уехала. Отдав ещё несколько распоряжений, я направился к дому. Солнце уже почти по-летнему припекало и я подумал, что возможно Эрин там нет. Мы по-прежнему толком не разговаривали друг с другом, и я боялся, что она снова выкинет очередную глупость. Хотя умом понимал, что без документов ей не сбежать. Никуда. Может не отдавать пока новый паспорт? Мне бы не хотелось прибегать к таким методам, но я должен защищать её, даже от самой себя. Она сидела в саду и рассеянно поглаживала приблудившуюся кошку. Потерянная, всё ещё чужая здесь, такая же изломанная и неприкаянная как и я. Жалость к ней, к нам обоим защемила внутри. Я не знаю что бы я делал, оказавшись на её месте. Наверное «Вайс» прав, есть тайны которые лучше не знать. — Ты приказал повесить людей, которые случайно попались при облаве, — вместо приветствия сказала Эрин, и я не стал с ней спорить. Такое происходит не первый раз, так что не вижу смысла обсуждать. Другое дело, что я понимал к чему она начала этот разговор. Наверняка заметила, что среди повешенных нет её напарника. — Что ты с ним сделал? Я вздохнул, подавив резкий ответ. Лучше сказать ей правду, чем она снова начнёт проводить самостоятельное расследование. — Он всё ещё жив, если ты об этом. — Спасибо, — коротко ответила она. — Почему ты не сказала ему, что ты из будущего? — спросил я. — Потому что мои знания попытались бы использовать. Я не верю ни вашим, ни своим. Слишком велик соблазн перекроить будущее на свой лад. Я подумал, что это слишком большой груз — хранить такие тайны, которые могут изменить ход истории. И что наверное ей страшно, что вернувшись она может не найти привычной жизни. — Это обратимо…ну в смысле ты можешь вернуться в своё время? — осторожно спросил я. — Скорее всего нет, — Эрин покачала головой, — технически я, точнее моё тело, скорее всего мертво, как и душа этой девчонки. Но я думаю о тех, кто остался и не хочу, чтобы их жизнь кардинально изменилась. Наверное ей нелегко было смириться, что она больше не увидит никого из своих близких. Где-то в глубине души я почувствовал низкое, мелкое облегчение от того, что она больше не исчезнет обратно, и вместе с тем понимал, что я — единственный, кто сможет о ней позаботится, и что ответственность за это отныне — на мне, как бы ни сложились наши отношения. — И что теперь с нами будет? — словно прочитав мои мысли, спросила она. — Я не отпущу тебя в Союз, но и здесь оставаться опасно. Как только получится, постараюсь отправить в Германию. — Нет, — твердо сказала она, — ни в какую Германию я не поеду. Через год от Берлина останутся лишь руины. — Тогда мы вместе продумаем новый план, только пообещай мне больше не делать ничего за моей спиной, — попросил я, особо не веря что она меня послушает. — Хорошо, — быстро согласилась Рени. — Только у меня одно условие — отныне я больше не военнослужащая Вермахта. Для всех я буду просто твоей женой. Я вдруг понял, что неважно что она говорит — правду, ложь. Я не могу проверить её слова, но я могу чувствовать её эмоции. Эти глаза, эти губы не лгали мне, когда она отчаянно пыталась найти выход, примирить в сердце любовь ко мне и свои принципы, и всегда верх одерживало сердце. — Ты …сможешь простить меня? — в её глазах блеснули слёзы. — Уже простил, — глухо ответил я. — Ты моя жена и я не брошу тебя, тем более сейчас. — Я имею в виду… по-настоящему? По-настоящему? В смысле вернуть былую близость? Я ничего не ответил. Не хочу в отличие от неё лгать. Как мало мы ценим доверие. Завоевав его, не храним. А потеряв, понимаем что его уже не вернуть. Но как узнать угадать кто достоин доверия, если самые близкие люди могут тебя предать? А совершенно чужие придти на помощь? В конечном итоге верить или не верить решать нам самим. Ведь это единственный верный способ не обжечься.