Моя чужая новая жизнь: На старых руинах

Ощетинилась тоска, углами отупея «Сверх» и «над» — уже не то, я мыслю «под» идею И подпирая крест, я потакаю демонам твоим Под молчаливое согласие небес Арина Иногда мне кажется, что жизнь специально проверяет нас, разбивая в хлам все наши обещания и принципы. Я уже прошла через многое — обманывала любимых людей, поступалась собственной совестью в угоду эгоистичному страху, но я и подумать не могла, что мне выпадет испытание на прочность того, что казалось незыблемым как скала — любви. Наверное я всё-таки ошибалась, считая что Фридхельм простит мне что угодно. После того как мне пришлось «выйти кордебалетом из всех шкафов», всё изменилось. Он конечно меня не бросил, видимо из-за встроенной ответственности как у Вилли, но безликое «простил» на мой взгляд ой как далеко от настоящего прощения. Меня саму колбасило от самых разных эмоций. Я злилась и на него и на себя, потому что понимала, что не уверена, что простила бы такую многослойную ложь близкому человеку и в то же время мне казалось, что я имела право скрывать от него свою тайну. Меня терзало чувство вины, потому что в своё время я слишком заигралась и рисковала не только своей жизнью, но и его. Меня мучил страх, что так как раньше не будет и не только из-за подорванного доверия. И что вообще делать, когда внутри всё кипит от противоречивых чувств к обоим мужчинам. Мне конечно везёт — мало того что мужики столкнулись лоб в лоб, так ещё и оказались идейными врагами. Просто комбо, блин. И честно говоря я не знаю нормального способа разрулить такой кринж. Теоретически Фридхельму не за что злиться — ведь мы год считали друг друга погибшими. Мы же цивилизованные люди, сели бы, нормально всё обсудили и решили как быть дальше. Но вот то, что Антон является агентом советской разведки автоматически выносило ему приговор.

***

Как только я убедилась, что мне не угрожает разоблачение, рискнула выбраться на разведку по деревне. Фридхельм как будто бы поверил, что я сбежала из русского плена и не стал копать глубже. Я пока смутно представляла себе дальнейшие действия. Не будь между нами этого ломающего душу признания, можно было бы сказать что наступил киношный хеппи-енд. Хотя нет. Уже нет. Я никак не могла увязать в голове свои чувства к нему и ту жизнь, которой жила последний год. Снова переобуться на ходу и тусить в немецкой армии, да ещё накануне полного их разгрома? Спасибо, как-то не тянет. Но тут опять же, моё признание могло бы сыграть на руку — если Фридхельм поверил, что я из будущего, он поверит если я расскажу чем кончится война, и на этот раз я смогла бы его убедить бежать, пока есть время. Но нас больше было не двое. Как я могу с лёгкостью развернуться и бросить Антона? Я ведь даже не знаю удалось ли ему скрыться. Расспрашивать Фридхельма что стало с захваченными партизанами я не могла. Да и вряд ли он бы мне ответил. Мелькнула трусливая мыслишка, что возможно Антон не стал выяснять что там да как, у него стоит задача поважнее чем выручать двух неудачливых девиц. Я всё ещё помнила чему нас учили в разведшколе, да и Антон не горел особым желанием спасать Веру. Может это и к лучшему, если он посчитает меня погибшей и вернётся в Союз. По крайней мере это избавило бы меня от объяснений. Блядь, но так же нельзя! Это неправильно. Не представляю, как бы я ему заявила в лоб — мол встретила потерянную любовь, прости, я остаюсь с ним. Заметив блондинистую макушку, я обрадовалась. Шнайдер! Он-то мне и нужен. Он ничего не заподозрит, если я аккуратно расспрошу его, что тут вообще происходит. — Принцесса, — расплылся он в улыбке. — Давненько тебя не было видно. — Пытаюсь прийти в себя после очередных приключений, — усмехнулась я. — Да уж, знатно тебя потрепало, — он скептически оглядел мой затрапезный вид. — Это точно, — согласилась я. — Покурим? Он с готовностью полез в карман за сигаретами. — Я смотрю у вас полностью обновился состав — ни одного знакомого лица. — Мы даже не успеваем запомнить их имена, — кивнул Шнайдер. — И командир новый. — Ты разве не в курсе? Гауптман Файгль погиб ещё в прошлом году, а лейтенант… Чёрт, вот Файгля реально жалко. Тем более этот новый майор Брандт в отличие от него явно сволочной тип. Как бы не было проблем. — А что с лейтенантом? — Фридхельм так толком и не объяснил куда пропал Вилли. Вроде как жив. Неужто в плен попал? — После Курска его разжаловали в штрафбат, — пояснил Шнайдер. Ни хрена себе. Это что ж он должен был натворить? — Ну а тебя как занесло в лагерь этих поляков? — неожиданно спросил Шнайдер. — А ты сам попробуй тикать через всю страну без документов, — хмыкнула я. — Тебе ещё повезло, что наткнулась на нас, а то бы другие не стали разбираться — повесили с остальными. — В смысле? — зависла я. — Вы же уничтожили их лагерь. — Ну да, — ответил Шнайдер, — да только там рядом не только ты болталась. Всех подозрительных отправят на виселицу. Я почувствовала как у меня тяжело ухнуло куда-то вниз сердце. — Ладно, мне ещё надо проверить этих засранцев, иначе опять пойдут в бой с нечищенными винтовками, — спохватился Шнайдер и окинул меня напоследок внимательным взглядом. — Я рад, что ты выжила, но больше не испытывай судьбу — уезжай домой. Видать совсем плохи дела, если даже Шнайдер советует мне бежать, теряя тапки. Впрочем он всегда придерживался мнения, что бабам на войне не место. И на этот раз я с ним согласна. Беда в том, что я не знаю куда мне двигаться дальше. Машинально проследив за ним взглядом, я приметила где здесь находятся служебные сараи. Я должна кое-что проверить. Наугад подойдя к ближайшему строению, я прислушалась. Внутри царила гробовая тишина. Вряд ли пленных держат здесь. Я осторожно пробралась к следующему сараю. Вот здесь кажется кто-то есть. Но не могу же я орать по-русски «Антон, ты здесь»? В конце концов я решилась повторить шифрованную фразу, которую мы придумали для последнего задания. По-немецки она звучала вполне безобидно. — Что ты здесь делаешь? — тихо ответил Антон. — Они не должны узнать, что мы вместе. Тебе можно сказать повезло, а я постараюсь выкрутиться. Выкрутиться? Очень сомневаюсь. Немцы не склонны отпускать тех, кто показался им подозрительным. Иначе бы его не заперли здесь. — Зачем же ты вернулся за мной? — в отчаянии прошептала я. — Ты единственный оставшийся из группы должен был довести задание до конца. — Знаю, ведь я сам тебя этому учил, — в голосе Антона послышалась тёплая усмешка. — Но оказалось, что я и сам могу чему-то научиться у своевольной упрямой девчонки… Я в отчаянии прижалась лбом к деревянной доске. Было страшно понимать что возможно это наш последний разговор, а я даже не вижу его лица. — Я что-нибудь придумаю, вытащу тебя отсюда, — пообещала я и вздрогнула от вопроса. — А ты? Ты уйдёшь со мной…? Я нервно сжала пальцы. Вот оно то, чего я боялась — рано или поздно придётся принимать решение. Выбор без выбора. — Я скажу ему что ты помогал мне добраться до лагеря, здесь все считают что я сбежала из плена, — торопливо заговорила я. — Или дождусь солдата, который приносит вам воду и оглушу его… — Арина, — тихо, настойчиво перебил Антон, — ты должна оставить меня и бежать. Постарайся вернуться на квартиру и найди пана Янека, он свяжется с нашим штабом… — Я не брошу тебя, — Шнайдер сказал всех кто попался около лагеря не сегодня-завтра повесят. — Ты здесь тоже в опасности, пойми, — сказал Антон, — по-моему он узнал меня. Как думаешь он настолько тебя любит, чтобы закрыть глаза, что ты … Он замолчал, но продолжать и не требовалось. Я сама не смогла бы ответить сейчас, стал бы Фридхельм покрывать тот факт что я советская разведчица. — Эрин, — я быстро обернулась и мысленно чертыхнулась, увидев Фридхельма. — Что ты здесь делаешь? Я торопливо скользнула по его лицу взглядом. Он действительно вспомнил, что уже видел Антона в личине Вайса? И если да, то как скоро догадается, что мы с ним связаны общими целями? — Я искала Шнайдера, — едва соображая что говорю, ответила я, — он обещал подыскать мне что-нибудь из вещей. — Казарма в другой стороне, — ровным голосом ответил Фридхельм. Почему он так смотрит на меня — остро, изучающе? Или мне уже на нервяке всякое мерещится? Ладно, не буду вызывать его подозрений, сделаю вид что ушла. Я отошла за ближайший сарай и тяжело привалилась к стене. Сейчас бы сигаретку, а ещё лучше стопку коньяка или чего-то в этом роде. Наверное Антон прав — если мне угрожает новое разоблачение, разумнее всего бежать. Дело даже не в том, что Фридхельм сдаст меня гестапо, я всё же хочу верить что нет. Хотя кто его знает — ведь зная кучу всего о планах наших командиров, я для них ценный информатор. Какие уж там сантименты, когда на кону будущее твоей страны. А может всё не так плохо? Если бы Фридхельм узнал «Вайса», думаю Антона бы уже допрашивали в гестапо. И уж точно, он бы задал мне парочку неудобных вопросов. Блядь! А если он видел мой липовый паспорт? Я конечно сразу же постаралась от него избавиться, но… Выглянув из-за угла сарая, я едва сдержала крик. Зачем Антона повели в штаб? Ёбаный ж ты нахуй! Ну и что теперь делать мне? Я со всей дури саданула кулаком по стене, сдирая костяшки. Я должна что-то сделать, причем немедленно, пока не стало поздно. Я не могу позволить Антону погибнуть. Вот только если Фридхельм вычислил нас обоих, он сейчас жутко злой. Скорее всего это будет последней каплей для его подорванного доверия ко мне. Мне было страшно, как никогда, зайти в эту дверь, хотя я не раз бывала в куда более опасных ситуациях. И тем не менее я не могу поступить по-другому. Я решительно распахнула дверь в штаб. Ебись оно всё, провались!

***

— Ты его любишь? — в глазах Фридхельма словно переводная картинка мелькает что-то новое, жёсткое, пугающее. Дело возможно не только в ревности, а в том, что я оказалась по другую сторону. Самым правильным будет сказать «нет» и возможно это спасёт Антона. — Я не знаю могу ли я ещё любить, — вздохнула я, — он дал мне возможность почувствовать себя всё ещё живой… Фридхельм смотрит мне в глаза и в ясной глубине его глаз разливается едкая, тёмная злость. Никогда раньше я не стояла перед таким выбором — для меня всегда в этих вопросах было всё ясно и просто. Пока меня это устраивает — мы вместе, но метаться между двумя мужиками, вся в слезах, соплях и пиздостраданиях — это прям фу. Человек всегда должен понимать чего он хочет. И вот сейчас я выкуриваю хер знает какую по счёту сигарету, пытаясь принять решение, которое как ни крути кажется для меня невозможным. Ещё полгода назад я бы до безумия радовалась, что нашла Фридхельма и не задумалась бы ни на минуту — чёрт с ней с войной, мы должны быть вместе. Сейчас же меня разрывали противоречивые чувства. Ну во-первых, я приняла решение помочь нашим и остаться в разведке до конца войны. И чувство долга для меня не пустой звук. Да и как я могу бросить Антона в беде, позволить расстрелять или того хуже сдать в гестапо. Выбор такой сложный — Фридхельм всегда будет для меня особенным, солнечным мальчиком, тем светлым что помогало мне держаться среди этого кошмара. Антон же стал моей поддержкой, силой, которую я смогла обрести после долгих месяцев трусливых попыток спрятаться от реальности. Сколько раз я спотыкалась и падала, готовая всё бросить и тупо сдохнуть и он всегда подхватывал меня, помогая встать и идти дальше. Он полюбил меня настоящую, а не ту которую я позволила увидеть. — Я не позволю тебе уйти с ним, — глухо сказал Фридхельм. — Почему? — уж не ты ли мне вчера сказал, милый, что между нами всё кончено? Точнее это было озвучено как «пауза», но я же вижу что он не может мне простить ложь. Впрочем, чего гадать — мужики все собственники, тут нарисовался соперник и куда всё делось. — Я хочу чтобы ты была в безопасности, — Фридхельм подкурил сигарету, — а рано или поздно ты снова попадёшься. — Здесь я тоже вряд ли буду в безопасности, — фыркнула я. — Мы что-нибудь придумаем, вместе, — он испытующе посмотрел мне в глаза, — пообещай, что не будешь ничего предпринимать одна. — Хорошо, — нехотя согласилась я. Я не знала можно ли верить Фридхельму. У него не было ни единой причины отпускать Антона, но с другой стороны я не видела его и среди повешенных поляков. Да и Фридхельм никогда не врал мне прежде. В отличие от меня. «Ну а чего ты хотела, идиотка? — вылез внутренний голос. — Чтобы он привёл его и вы могли трогательно попрощаться?» Умом я понимала, что если он дал Антону сбежать — это ещё очень хороший вариант для него. Он выбирался и не из таких передряг. Вот только как-то гадко на душе от осознания, что я вроде как добровольно бросила его и снова переметнулась к врагам. При желании я свободно могла сбежать следом, ведь Фридхельм не стал сажать меня под замок, но… Но найдя его живым после стольких дней ада, я не уверена, что могу бросить его. Чёрт, я со всех сторон получаюсь предательницей и сукой. Тем более осталась я с кучей проблем. Фридхельм больше не верит мне, предательство легко не забывается. Я сама не уверена смогла бы я простить человеку столько лет притворства. Да, у меня есть смягчающие обстоятельства, но разве от этого ему менее больно? Нет конечно. Я тоже, скажем так в шоке. В нём появилось что-то новое, жёсткое, страшное. Это не злость, которую я видела у других солдат раньше, а спокойная уверенность человека, готового выстрелить в кого угодно. Безжалостность. Не хочу, не могу поверить, что он теперь такой. И тогда, понятно что ревновал и был пьяный, но он же почти насильно полез ко мне. А если бы не увидел шрамы, остановился? Холодом обжигает мысль делал ли он уже это с кем-то из пленных женщин? Не могу, не хочу его судить, потому что сама далеко не ангел. Просто мне страшно. В кого превратился мой солнечный мальчик, который когда-то готов был выпилиться ради того, чтобы оставаться собой? И как нам заново собрать всё по кусочкам? Одной любви здесь будет пожалуй маловато. Пытаюсь отвлечься от тяжких мыслей и машинально решаю постирать свою замызганную блузку, заодно прихватив рубашку Фридхельма. Я хотела быть с ним, это так, и никак не могла понять почему это теперь так трудно. Формально я получила его прощение и мы остались вместе, так какого ж мы оба несчастны, как будто насточертевшие друг другу супруги накануне развода? По идее между нами вылезло то, что с самого начала было для меня очевидно — мы враги, как ни крути. И если два года назад я, хоть со скрипом, это переварила, то сейчас… Нет, я не стала бы его бросать только из-за того что он немец и возможно что-то бы придумала как нам покинуть поле боя. А вот с преданным доверием уже сложнее. Но раз он всё ещё со мной, значит со временем сможет простить. Фридхельм бы не стал меня обманывать в этом случае. Хотя я не исключаю и такой вариант, что он остался со мной только лишь из чувства долга. Ведь за неделю, что я тут болтаюсь он не сказал мне ни одного нежного слова, он даже не касается меня. Я и сама не чувствовала себя готовой как ни в чём ни бывало вылезти из одних объятий в другие, но тут другое. Между нами выросла стена и я должна понять в чём дело. Возможно случилось то, чего я и боялась — он любил Эрин Майер, но ему не нужна русская Арина. Да и со мной тоже не всё ладно… Я чувствовала себя запутавшейся в собственных чувствах. Что-то во мне неуловимо изменилось и я не могла не думать какой могла быть моя жизнь рядом с Антоном. Что можно не чувствовать чувства вины потому что другой человек позволяет тебе сохранить эти важные для тебя тайны; можно быть практически собой и не бояться что это его оттолкнёт; можно расслабиться, зная что тебе позволяют побыть слабой и обо всем позаботятся. Я сжала руками виски, пытаясь отогнать непрошенные слёзы. Перед глазами, словно в калейдоскопе крутились кадры — Антон терпеливо объясняет мне новые обязанности; протягивает мне руку, успокаивая после очередной истерики; его серое от усталости и тревоги лицо в больничной палате; глаза, в которых больше не было привычной отстранённо-снисходительной наигранности, когда он сказал, что любит меня. Я столько раз повторяла себе, что Антон — это временно, но оказалось, что привязалась сильнее и теперь оказалась не готовой к тому, что потеряла его. — Ты не обязана стирать мою одежду, — вскользь заметил Фридхельм, проходя мимо. — Мне не трудно, — в тон ответила я. — К тому же я ведь тоже теперь таскаю твои рубашки. Я ведь можно сказать бомж — из имущества — лишь то, что на мне. Благо хоть денег немного имеется — сказалась привычка не держать их в рюкзаке. — Завтра мы поедем в город, постараюсь раздобыть тебе что-нибудь из одежды, — ответил он. — Я могу и сама купить, — не то чтобы я хотела спорить с ним, просто осточертело, что вечно приходится одевать то, что дают другие. К тому же развеяться мне не помешает — начну новую жизнь с шоппинга. — Ну да, — кивнул Фридхельм, — ты же теперь можешь перемещаться свободно с новым паспортом. Он не сказал ни слова упрёка, но это читалось между строк. Меня снова кольнуло острой болью — неужели так теперь будет всегда? Впрочем всё справедливо — сколько раз раньше я сбегала, не сказав ничего на прощанье, даже когда мы уже были в отношениях. — Я пообещала тебе никуда не дёргаться, — вздохнула я, — знаю, ты больше не веришь мне, но включи тогда логику. Через линию фронта одна я не сунусь, а учитывая что ты и сам хочешь отправить меня в безопасное место, мне нет никакого смысла сбегать. — Хорошо, если ты действительно это понимаешь, — холодно ответил Фридхельм и вышел на крыльцо. Ночью мне снова приснился тот жуткий сон, который преследовал меня чуть ли не с моего появления здесь. Я очнулась в чужом теле, и пытаюсь понять что происходит. Со всех сторон доносятся взрывы, вокруг солдаты. Я встаю и пытаюсь бежать, и словно бегу по кругу, снова и снова натыкаясь на окровавленные тела и пригибаясь от выстрелов. Если меня сейчас схватят, снова будут пытать. Фантомная боль от ожогов и сломанных пальцев заставляет сердце колотиться с сумасшедшей силой, а спазм в горле душит рвущийся крик паники. — Рени, — словно через туман я слышу знакомый голос и чьи-то руки мягко обнимают мои плечи, — Рени, успокойся, ты в безопасности. Губ касаются края стакана и я судорожно глотаю прохладную воду. — Вот так, медленнее…дыши глубже… Разлепляю глаза и сталкиваюсь с встревоженным взглядом. — Тише… все хорошо… — Фридхельм мягко прижал меня к груди, приглаживая растрёпанные волосы. — Это просто кошмар… Днём мы всё ещё почти чужие — настороженные, с отголосками старых обид, не желающие больше нарушать хрупкое равновесие лишним словом. Но ночь с её старыми кошмарами расставляет всё по местам. — Ну что, лучше? — спрашивает Фридхельм, не спеша размыкать руки. — Спасибо что разбудил, — кто знает сколько ещё бы я блуждала в этом липком мареве своего подсознания. — Мне не привыкать, — мягко ответил он. — «Карлу» тоже часто снились кошмары. — Это точно. Сколько раз я тогда просыпалась, не врубаясь спросонок где я нахожусь и что вообще происходит. Общие воспоминания о прежних светлых днях ненадолго вернули меня в атмосферу того времени, когда мы оба были испуганными совестливыми дурашками. — Я скучаю по тем дням, — улыбнулся Фридхельм, словно прочитав мои мысли. Неудивительно. Все люди тянутся к свету. Вот только ни во мне, ни в Фридхельме света уже не осталось. — Останься со мной, пока я не засну, — звучит тупо и по-детски, но мне так нужно сейчас чувствовать тепло его рук и размеренное дыхание под щекой. Он молча устраивается рядом, уютно сплетая меня в объятии и мне становится похер на всё что нас разделяло и разделяет.

***

На следующий день Фридхельм сдержал слово — мы поехали в город. У них со Шнайдером были дела в штабе, парни же получили пару часов отпуска. Я осмотрелась, пытаясь сориентироваться где здесь магазины. В Варшаве конечно получше с этим делом чем у нас. Я решила ограничиться лёгким платьем ибо лето на носу, парой блузок и приличным бельём. А то вон Шнайдер предлагал поискать мне на складе комплект формы. Нет уж, спасибо. Надеюсь мне больше никогда не придётся носить мужские семейники и кальсоны. Ну и конечно не смогла пройти мимо магазина с косметикой. Хоть я и пребываю сейчас вроде как в депрессухе, это никогда не мешало мне бороться с ней своими методами. Как там говорится «у меня слишком дорогая тушь чтобы плакать». Ну вот, теперь я снова похожа на приличную девушку, а не на оборванку из сериала про зомби апокалипсис. Возле штаба был небольшой бар, где мы и договорились встретится. Что-то Фридхельма до сих пор нет. Ладно, пожалуй выпью нормального кофе. За соседним столиком сидели несколько солдат, о чём-то тихо переговариваясь. Ещё один склонившись, что-то быстро писал на листке, выдранном из блокнота. Интересно, они понимают, что уже практически всё кончено? Или упорно верят, что их командиры как-то благополучно вырулят на удачную финишную? Я невольно вспомнила Каспера, который больше никогда не рассмешит меня дурацкими шутками; Коха, который мог раздобыть вкусняшек в любых военно-полевых условиях; Крейцера с кем можно было всегда потрепаться «за жизнь»; грубоватую заботу Кребса, старомодную галантность Файгля, да даже бесящую раньше дотошность Вилли — без них эта рота уже не та… Что-то мне уже не хочется никакого кофе. — Коньяк пожалуйста, — мрачно кивнула я девушке за барной стойкой. Отпив немного, я почувствовала как слегка отпускает напряжение последних дней. Глядишь, чего и придумаю что мне дальше делать. То что мне придётся уехать — это однозначно. Вопрос лишь — куда. В безопасную Швейцарию — звучит заманчиво. Видит Бог я заслужила дожить остаток дней в покое и безопасности. Да и к Антону можно при желании вернуться. Янек может связаться с нашими и Филатов придумает как меня отсюда забрать. После последнего задания думаю ни у кого не возникнет сомнений в моей благонадёжности. — Тебе никто не говорил, что пить в одиночестве вредно? — спросил Шнайдер, плюхаясь на соседний стул. — Ну так присоединяйся, — кивнула я. — Плесни-ка нам ещё коньяка, — позвал он официантку.— Ну, за твоё «воскрешение» — усмехнулся он, залпом опрокидывая свою порцию. — Долго ещё Фридхельм будет там? — Да кто ж его знает, — пожал плечами Шнайдер. — Там сейчас как раз решают куда нас перебросить. Хмм, это значит мне надо ускориться с решением. — Чего кислая такая? — Шнайдер по-своему истолковал моё настроение. — Винтер не рад твоему возвращению? — В смысле? — Ну я ж не слепой, вижу что между вами как кошка пробежала. Шнайдер был последним, с кем хотелось обсуждать отношения с Фридхельмом, но с подругами у меня как бы напряжёнка. Да и коньячок, который развязывает язык сыграл не последнюю роль. В общем я сама не поняла, как выдала свои тайные страхи. — Всё это время Фридхельм любил другую, то есть меня, но такой какой я позволяла себя видеть. Я изменилась за этот год, и… вообще всё изменилось. Боюсь он это поймёт… — Ну не знаю, я конечно не шарю в этих ваших сопливых чувствах, но одно могу сказать. Ты сейчас здесь, рядом с ним и каждый день мы делаем всё для того чтобы выжить, а это чего-то да стоит. Может ты изменилась, но да, теперь ты такая. Я всегда считала его недалеким альфа-самцом, думающим тем что ниже пояса, а тут оказывается философа проморгала. — Прошлое в прошлом, сегодня новый день и одному Богу известно что будет завтра. — Смотрю в окопах даже ты стал философом, — улыбнулась я. — Станешь тут с вами, — отмахнулся он. — Смотреть тошно как вы вместо того чтобы не вылезать из койки ходите с кислыми минами, крутя в башке что да как. Живы, вместе — чем не счастье? — Ты и прав и не прав, — вздохнула я, отхлебнув ещё немного коньяка. — Бывает и так что люди меняются, и это… — То, что ты сейчас мне втираешь значит не что люди меняются, а что они больше не хотят быть вместе, — грубовато перебил он. Я не хотела быть с немцами, но не с Фридхельмом. Вопрос лишь в том хочет ли он быть со мной? Сейчас-то понятно — чувство долга, подогретое ревностью к Антону. Но готов ли он любить меня настоящую? — А то смотри, — усмехнулся Шнайдер, — если что — я рядом, — он приобнял меня, притянув ближе. — Да ну тебя, — сердито вывернулась я. Столько времени прошло, а этот павлин всё не успокоится. — А что? Вы конечно та самая сладкая парочка из книжек, но Винтер как ни крути со странностями, — невинно посмотрел на меня Шнайдер, — а я парень без заморочек. И к тебе, если что, не буду лезть с такой хренью. Видимо коньяк сделал своё дело — я лишь добродушно усмехнулась на такое «заманчивое предложение». А что? Идеальный вариант же. Ни заморочек, ни обязательств, ни лишних сантиментов — то, что нужно на войне. — Где ты раньше был со своим психоанализом, — вздохнула я. Знала бы, возможно сразу пригляделась бы к нему. А так — ваша заявка отклонена, ждём вас через год со справкой из налоговой и от венеролога. Почувствовав спиной чей-то взгляд, я обернулась. Ну наконец-то, а то неизвестно до чего бы мы тут договорились. Фридхельм невозмутимо кивнул Шнайдеру. — Скажи парням, что сбор у машины через пять минут. — Да брось, ещё рано, — беспечно, как будто пару минут назад не пытался меня отбить, отозвался Шнайдер, — лучше присядь выпей. — Нам нужно возвращаться, — покачал головой Фридхельм. Я не стала спорить, подхватила пакет с покупками и направилась к машине. Сюда мы ехали практически молча. Обратно тоже будем хранить обет молчания? — Так и будем молчать? — не выдержала я. — А ты разве не наговорилась со Шнайдером? — чуть насмешливо ответил Фридхельм. Мда уж… И чего это я раньше считала, что он в принципе не способен быть токсиком? Возможно потому, что всю эту иронию и сарказм, молчаливое равнодушие он приберегал для остальных. Нет, я конечно всегда за конструктивный разговор и терпеть ненавижу когда устраивают истерики и орут почём зря, но… Но куда проще было бы, если бы мы эмоционально, пусть и с криками, выяснили всё раз и навсегда. А то видите ли простил он меня, а сам ведёт себя изо дня в день как с надоевшей бывшей бабой. — А с кем мне ещё разговаривать? — хмыкнула я.— Ты в основном игноришь, а остальных я не знаю. — Я тебя не игнорю, — вздохнул Фридхельм. — Просто голова в последнее время забита делами штаба. Кажется кто-то очень неумело врёт. — А кроме того, я решил дать нам время… чтобы не ссориться ещё больше, — в этом наверное был резон, ведь наверняка у него была куча вопросов, ответы на которые вряд ли бы понравились. — Ну и что там нового в главном штабе? — без особого интереса спросила я. Мне надо знать сколько у меня ещё есть времени на принятие окончательного решения. — Что именно тебя интересует? — уточнил Фридхельм. — Как долго мы ещё пробудем в этой локации, — ответила я и пояснила. — Мне надо определяться куда уехать. Вопрос не столько даже в том куда, а когда. Потому что я не хочу оставлять тебя, не зная кто мы друг другу. — Ты всё ещё моя жена, — как-то чересчур быстро ответил Фридхельм. — Жена на бумаге, так? — не выдержала я. — Оставь эти свои благородные закидоны, если дело только в чувстве долга, я могу позаботиться о себе и сама! — Ты можешь только проблем найти себе на голову, — отпарировал Фридхельм. Это было несправедливо. Потому что даже если и так, здесь, в этом чёртовом времени куда ни пойди — сплошные проблемы. — Я сказал тебе, что не оставлю тебя и постараюсь простить, — глухо сказал Фридхельм — но видит Бог это не так уж легко… Каждый раз, когда я иду в этот чёртов дом, я боюсь увидеть, что тебя там нет, что ты сбежала… Когда ты плачешь, думая что я этого не вижу, я не могу не думать, что ты тоскуешь за этим русским. А когда ты сидишь погружённая в свои мысли, я не знаю что ты чувствуешь и что ты планируешь вытворить в очередной раз… Господи, да что ж с тобой сложно-то так? Думает он, боится, а у меня спросить не бывает? — Ну так спросил бы, я бы тебе ответила. — Ты бы ответила, да. Вот только смогу ли я отличить говоришь ли ты правду? — в глазах Фридхельма холодом мелькнуло знакомое укоряющее выражение. Ну всё, называется приплыли. Получается он так ничего и не понял. Есть хрень, которую люди вытворяют потому что иначе не могут — ну там пить, бить, изменять на каждом шагу. А есть хрень, сделав которую человек раскаивается и вряд ли станет повторять. Неужели он этого не понимает? Или, образно говоря, поставил на мне крест? — Я уже говорила, что старалась не лгать без крайней необходимости, — резче чем собиралась, ответила я. — А сейчас такой необходимости больше нет. Хочешь верь, хочешь — нет, но уж реши это как-то. Потому что если и дальше так шизовать, то лучше поставить точку прямо сейчас.

***

— Я поднял архивы и оказалось вы неплохо справлялись с должностью переводчицы, — улыбнулся Брандт. Скользкий, как дохлая рыба гад. — Не думаю, что есть необходимость переводить здесь, — спокойно возразила я. Фридхельм обещал, что меня не припашут снова служить, так что нечего подкатывать. — Это пока мы в Польше, — Брандт неторопливо подкурил сигарету, — вполне возможно нас снова перебросят на восток. О, нет, ублюдок, никуда вас уже не перебросят. Теперь вы только будете отступать, так что если мне если и придётся что-то переводить, то только приказ сдаваться. — В любом случае, моё здоровье после заключения в лагере оставляет желать лучшего. Любая комиссия это подтвердит, — привела я железобетонный аргумент. — В таком случае советую вам не затягивать и пройти эту комиссию, — безапелляционно отрезал Брандт и кивком дал мне понять что аудиенция окончена. Вот же мудак. Ну чего он вообще ко мне прицепился? Обходились же они до этого без переводчика, тем более на хрена он им в Польше? Я напрягла мозг, пытаясь вспомнить как пройдут исторические события ближайшего года. Да, немцев вот-вот попрут с Украины и Беларуси, откроется Второй фронт, но мы же далеко. Неужели перебросят обратно? Тяни-не тяни, но мне действительно нужно ускориться с принятием решения. Так, а что это за движение на деревенской площади? Заметив рыдающих женщин и солдат, я шустро припустила вперёд. Моё сердце тяжело заколотилось, когда я увидела у виселицы очередных приговорённых. Несмотря на то что Фридхельм сказал мне, что отпустил Антона, я невольно шагнула ближе, вглядываясь в их лица. Антона здесь и правда нет. Зато есть женщины, и даже подросток. Этому мальчишке не больше шестнадцати на вид. Приговорённым накинули на шеи петли и Фридхельм бесстрастно объявил. — Отныне за пособничество подпольщикам, которые совершают преступления против солдат Вермахта, неизменно последует быстрое и беспощадное возмездие, чтобы те, кто только намеревается совершить подобное хорошенько подумали. Он взял конец верёвки и громко окликнул ближайшего солдата: — По моей команде, —тот безропотно взял верёвку и встал поудобнее. Я застыла, столкнувшись с безучастным, словно не его взглядом. Значит теперь ещё и вешает гражданских, возможно невиновных? Я торопливо отвернулась и услышала за спиной резкое. — Давай! Безэмоциональный взгляд, словно он робот резанул по сердцу. Я невольно вспомнила отчаянную боль и ужас в этих глазах, когда он стоял на пропитанной кровью убитых детей земле. — Кончится тем, что ты тоже превратишься в такую же бездушную мразь, разве нет? Не заботясь, как это выглядит со стороны и что некоторые могут превратно истолковать мою слабость, я отошла от толпы. Меня вело единственное желание — убраться подальше отсюда, в прямом смысле собрать шмотки и уйти куда глядят глаза. Я снова и снова прокручивала в памяти как пришла в немецкую пехоту, уверенная что никогда не перейду на их сторону. Как постепенно менялась, корила себя и снова выручала своих «фронтовых братьев». Как впервые застрелила красноармейца и с ужасом осознала, что поступила бы точно также, если бы жизни Фридхельма что-то угрожало. Врать не буду, я не горела особым желанием искупать грехи в советской разведке. Там тоже хватало своей грязи и цинизма. Я вообще не хотела больше никогда убивать. И меня пугало как постепенно я менялась снова и сколько душ уже на моём личном кладбище. Я не жалела этих ублюдков, я жалела себя, понимая что исковеркала свою душу всей этой грязью. И я больше не хочу так. Я хочу вернуться к себе прежней, снова засыпать без ночных кошмаров, не чувствовать больше этой тяжести и опустошения. А если я останусь с Фридхельмом, этого не будет. Не смогу я остаться в стороне от военных действий. Ну никак. — Ты видела всё? — сухо спросил Фридхельм. — Видела, — кивнула я. Он посмотрел на вещьмешок, в который я только что уложила вещи и никак не прокомментировав, прошёл к столу. Сегодня мне было не до готовки, так что на ужин у нас хлеб и тушёнка. — Я собрала вещи, не потому что решила сбежать, — вздохнула я. Фридхельм, не глядя на меня, продолжал нарезать хлеб. — Утром меня вызвал Брандт и предложил снова занять должность переводчицы. — Я говорил, нужно было уехать в Берлин, — обернулся Фридхельм. — У меня есть идея получше. Я сказала ему что подорвала здоровье в плену и он отправляет теперь на медкомиссию. Думаю Йен без проблем подтвердит это и предложит дополнительное лечение, например в швейцарским санатории. — Звучит разумно, — кивнул Фридхельм. — Садись, поешь. Есть особо не хотелось, но вот чашку чая я пожалуй выпью. Я молча смотрела как он жуёт и думала, что время стремительно бежит, и мне вот-вот придётся снова уехать, а мы всё также далеки друг от друга, несмотря на то что сидим рядом. — Тебя что-то беспокоит? — осторожно спросил Фридхельм. Я вспомнила наш вчерашний разговор в машине. Что ж, раз спросил — отвечу. — Когда-то ты был против расстрела пленных, а теперь преспокойно вешаешь гражданских. — Ты должна понимать, что я выполняю приказы нашего командира, — чересчур спокойно, словно это самая обычная вещь ответил Фридхельм. Да знаю я вашу любимую с братом мантру «Приказ есть приказ», но даже Вилли по-моему периодически мучила совесть. — Что ты чувствовал? Я должна это спросить, убедиться что ещё не всё потеряно. Потому что, если нет… — Знаю, я должен тебе ответить что мне жаль этих людей или я чувствую стыд и омерзение к себе, — с горькой иронией усмехнулся Фридхельм. — Я бы рад чувствовать всё это, но здесь — он ткнул в грудь, — больше ничего нет. Нас учили вырывать из себя все эмоции и ты сама знаешь как я этого не хотел, как пытался бороться. Но потом — я потерял тебя, Вильгельма, потом осознал бессмысленность того что мы делаем. Когда осознаешь, что отныне у тебя есть билет в один конец, что не осталось больше ничего, кроме приказов убивать до тех пор пока не убьют тебя, жить проще. Я не могла в полной мере его осуждать, потому что сама прошла через такое же отчаяние. Когда твоя жизнь рухнула, а ты бесповоротно изменился и как раньше уже не будет, приходит осознание: единственное, что осталось — делать то, что должен. Но я отчаянно боролась с этим сама и теперь должна достучаться до него. — Ты наверное знаешь, что Ленинград три года был в блокаде, — я машинально взяла кусок хлеба. — Вот такую порцию получали люди в день, включая детей. Они медленно умирали от голода, холода, болезней, под разрушенными бомбёжками развалами. Но при этом в городе работали театры и содержался зоопарк. Люди из последних сил пытались спасти зверей. Им требовалось куча корма, воды и прочего. По всему выходило, что проще было перебить животных и ещё немного продержаться самим, спасаясь от голодной смерти. Если он и сейчас ничего не поймёт, тогда наверное всё потеряно. — Они спасали свою человечность, — медленно сказал Фридхельм.— Но это другое. Русские живут надеждой победы, мы же… — Ты действительно думаешь, что мы чем-то отличаемся, если ты убивал русских, а я немцев? Типа я имела право, потому что они враги, а ты нет? Убийство — как ни крути именно то, как это есть и не важно какие причины побудили тебя это сделать. Важно то, что ты при этом чувствуешь. Я не жалею ни о чём, потому что не могла поступить по-другому, но неужели ты думаешь что мне при этом не херово? — Ты не убивала невинных… — Ну это как посмотреть. На моей совести есть и это — я не помогла тогда тем девушкам, — убить, чтобы избавить от страданий — ну, такое себе. — Я не смогла уберечь своих напарников… Я не знаю как я буду выгребать всё это дальше, мне и сейчас порой так тошно, хоть в петлю лезь. Но если я могу ещё чувствовать это — значит я всё ещё жива и не всё потеряно. — Почему ты так борешься за меня? Тебе не всё равно — как именно они умрут? Не я, так другой их казнит, не сейчас, так через неделю. — Однажды ты сказал мне напомнить тебе о том, кто ты есть, — в моих глазах мелькнуло далекое видение — чистый искренний взгляд юного мальчика, — и пока ты жив и жива я, сколько бы ты ни говорил что ничего не чувствуешь, я буду пытаться достучаться. Слова выворачивают душу наизнанку, вытрясают все припрятанные страхи и раскладывают мотивы на истинные и навязанные. Слова убивают и воскрешают, чтобы ещё раз нанести глубокие раны. Губы Фридхельма жалко вздрагивают в призрачной, забытой улыбке, делая его снова живым, а в холодной иронии глаз что-то ломается, прорываясь знакомым открыто-уязвимым, нежным. — Когда я попала в этот мир, мне казалось я схожу с ума. Я чувствовала себя такой одинокой и не могла никому довериться. Порой даже думала — может лучше не бороться, а умереть ещё раз. В моём сердце было столько злости. Ты показал мне, что даже посреди самой жестокой войны можно любить, счастливой меня сделал. Я хочу помнить это, а не то что увидела утром. Мы часто воспринимаем слово «верность» слишком буквально, как будто быть верным означает просто «не ходить налево». Верность — это когда все отвернулись — остаться рядом. Это понимать там, где никто не поймёт. Это поддерживать, даже тогда, когда ты устал. Верность — это уметь говорить правду, даже когда это трудно. Верность — это больше, чем просто быть рядом. Это быть внутри. Это знать сердце и душу.