Моя чужая новая жизнь: На старых руинах

Две души заблудшие, падшие, серые. Отрешенный взгляд, дышим неосознанно, Поглощая мрак, лишь друг другу верные. Бесконечных лун с жизнями бесцельными За дверьми, мирами, за стеной искромсаны. Капли крови слизаны, пальцы наши скованы, Двое как один, двое беззаконные. Умирать — так в свет, палача приветствовать, Мы с тобой одни, мы с тобой ответственны. Ты не скажешь «нет», ты молчишь и слушаешь. Только мой — потерянный, миром покалеченный. Ты идешь за мной, злишь, молчишь, нервируешь, Ты любимый мною, мною ненавидимый. Пусть сегодня мы меркнем по отдельности, Все равно вдвоем, все равно единые. Не раз и не два я уже мучилась отсутствием выбора. Причём таким, самым гадким, когда мозгами прекрасно понимаешь как следует поступить, но в душе всё протестующе тянется и рвётся, подсказывая совершенно иное решение. Ни о каком возвращении в Союз разумеется я уже не думала, но уехать хотя бы на лечение в безопасный санаторий следовало. И не только потому что опасно оставаться в эпицентре военных действий. Угроза моего разоблачения по-прежнему маячила над головой словно гильотина. Ну хорошо, один запрос майора Фридхельм перехватил, но что мешает ему ещё раз написать своему коллеге? Да и нам с Фридхельмом похоже нужно больше времени чтобы переварить последние события и принять друг друга заново. Если это ещё возможно. Я по-прежнему без понятия что он ко мне чувствует. Ну да, заботится как может, но это вполне вписывается в догмы его «долга». И как-то мало похоже на любовь. Да и я… Смогу ли я любить его, понимая что в нём ничего не осталось от моего солнечного мальчика? Он потерял себя на этой войне и я совсем не уверена что хочет обрести заново. Да и возможно ли это? Я пыталась и, скажем так, получается хреново. Как будто правда можно обнулить свой счётчик грехов, поступая точно также — убивая, обманывая, только под другим соусом. Фридхельм в этом плане хотя бы честнее меня — он не оправдывает себя и понимает кто он и что он. Я — сильная, могу пережить как выяснилось многое, но как пережить разочарование и отчуждение любимого человека я не знала. Последние дни мы почти не разговаривали — и это как минимум странно, учитывая что год не виделись. Я и сама лишний раз не хотела ничего начинать, понимая что даже нейтральные темы могут привести к ссоре. Прав был старина Фрейд — мы никогда не бываем столь беззащитны, как тогда, когда любим и никогда так безнадежно несчастны, как тогда, когда теряем объект любви или его любовь. — Я подумала что могу помочь с опознанием тех, кто пропал без вести, — Фридхельм удивлённо взглянул на листок, куда я навскидку набросала фамилии знакомых солдат. — Эти попали вместе со мной в лагерь. — Конрад? — раздражённо поморщился Фридхельм. А я и забыла что когда-то он меня к нему ревновал. — Конрад спас меня, вытащил из горящего штаба, когда Штейнбреннер погиб, — ответила я. — Надеюсь Кребс вернётся, — вздохнул Фридхельм, продолжая читать список, — хотя я в этом и сомневаюсь. — Почему нет? — пожала я плечами. — Через несколько лет после войны русские вернут военнопленных. Отстроит пару городов, посидит, подумает о добром и вечном. Так-то в плену даже побезопаснее будет чем на передовой. — Если не умрёт от голода или болезни, — мрачно ответил Фридхельм. — Ты забываешь что я тоже попадал к русским и отлично знаю как с нами обращаются. — Да не хуже, чем ваши, — запальчиво ответила я. — Кормёжка херовая, так это потому что красноармейцы сами живут впроголодь. А то что никто особо там не миндальничает, так согласись у русских нет оснований на то — это ваши солдаты пришли на нашу землю, это наших женщин и детей убивают пачками. Я уж молчу, что через год при отступлении узники концлагерей будут частично уничтожены. — Ты сейчас говоришь, как настоящая русская, — печально усмехнулся Фридхельм. — Так я и есть русская, — не стала спорить я. — Кроме того пару лет назад ты кажется сам был в шоке от ваших методов и вполне разделял мои взгляды. — Это так, — кивнул он. — И не вмешайся когда-то Вильгельм, я может быть и попробовал бы бороться с этим злом. А, да помню что-то такое — студенческие движения против Адика, которые закончились провально. Так что в кои-то веки Вилли всё сделал правильно, вовремя вправив мозги братику. — Толку от этих подпольщиков оказалось немного. На Гитлера вашего было до хера покушений, а он как заговорённый досидел до конца войны. Если уж на то пошло, валить его надо было когда он ещё не обрёл полноценную власть. — Ну тогда тем более нет смысла говорить об этом, — отвернулся Фридхельм. — Господи! — не выдержала я. — Почему, ну почему ты в упор не видишь более простого и очевидного варианта? На хрена бороться с химерой если её не победить, можно же просто уехать. Почему ты так открещиваешься именно от этого варианта? — Да потому что жить на чужбине, оторванному от своей семьи, страны — думаешь такое уж счастье? — горько улыбнулся он. — Я не вижу проблемы, — упрямо ответила я. — Человек такая зараза, привыкает ко всему. — А ты привыкла? — вдруг спросил он. — Уехала бы куда-то из Союза, если бы не попала сюда? — Уехала, — без раздумий ответила я. — Это не совсем моя страна. Точнее коммунистический строй мне знаком, мои родители и бабушки жили в это время, но я бы не хотела приспосабливаться к такой жести. Уж лучше бы попала во времена Империи, и то проще было бы выживать. — Тогда ответь мне на один вопрос — непонимающе посмотрел на меня Фридхельм. — Если ты не хотела остаться в Союзе, зачем ты терпела такие пытки ради этих людей? Ведь можно было сбежать даже с поддельным паспортом, который у тебя был. Я медленно закурила. Хороший вопрос. Я настолько нелогична, что уже начинаю подозревать у себя биполярочку. Ну серьёзно. Сколько можно метаться, не сумев окончательно определиться в этой жизни? — Это сложно, но попробую объяснить, — вздохнула я. — Вот представь что у тебя есть мать — неблагополучная по жизни, и любви между вами особой нет, и влипает она вечно в какое- нибудь дерьмо. Короче жить с ней, скажем так невозможно, потому что все мы хотим для себя чего-то лучшего. Но тем не менее ты не можешь отвернуться и пройти мимо неё, когда ей грозит опасность или совсем уж плохо. Коряво конечно, но суть примерно похожа. — Иногда я совсем не понимаю тебя, — Фридхельм смотрел на меня нечитаемым взглядом. Если бы я сама себя ещё понимала. Всё, что делало мою жизнь цельной и понятной в моём времени, здесь рассыпалось сотней осколков, перемешавшись с самыми разными эмоциями и поступками. И не было рядом никого, кто бы мог помочь мне выплыть в этом водовороте, дать спокойное убежище и возможность просто жить.

***

— Послезавтра поедем в госпиталь, — я обернулась. Фридхельм, не глядя на меня, стал что-то укладывать в ранец. — Думаю тебе стоит определиться куда ты поедешь дальше. — Да, об этом, — тяжело вздохнула я. — Уехать-то я конечно уеду, а как же ты? — А что я? — ровным голосом спросил Фридхельм. — Ну…я же говорила тебе чем всё закончится, — растерянно пробормотала я. — По-моему очевидно что нужно бежать вместе. — И как ты себе это представляешь? — иронично улыбнулся он. — Ты поедешь в санаторий, тут вопросов не будет, а я? Думаешь кто-то ждёт с распростертыми объятиями немецкого дезертира? Куда по-твоему мы уедем? — Да куда угодно! Мир огромен. Уедем, где не надо будет врать, не надо будет притворяться, бояться каждого шороха, каждой тени, — я осеклась, увидев, как Фридхельм разочарованно качает головой. — Да почему?! — взорвалась я. — Почему нет?! — Потому что бегство никогда ничего не решало, — жёстко ответил Фридхельм, но смотрел на меня почти сочувственно. — Ну сама подумай, ты всю жизнь притворялась, бежала, пряталась. Помогло тебе это? К чему ты прибежала? — Нет! — я отвернулась к окну, ткнулась лбом в холод стекла, зажмурилась чтобы не видеть ненавистный штаб. — У нас всё бы получилось! Паспорта достать как-то можно. Найти лазейку через границу тоже. Смогли бы! Устроились бы! — Ты — да, — ответил Фридхельм, — ты должна уехать, но не я. — Ты меня вообще любишь? — вырвалось у мня. То что не давало покоя вот уже несколько дней, облёкшееся в слова перестало казаться чем-то тягостным, ужасным. Лучше выяснить всё сразу, как говорится на берегу. — Тебе так необходимы мои признания в любви? — как-то странно усмехнулся Фридхельм. — Да, потому что это многое значит и решает для меня. Потому что если нет, то что ещё мне остается кроме как повернуться и уехать, не оглядываясь и не задумываясь больше ни о чём? И это будет скорее всего точкой между нами. Сможет ли он найти меня после войны, да и захочет? То, что мы смогли встретиться сейчас — это чудо, а насколько я знаю моя жизнь весьма скупа на чудеса. Страшно услышать его ответ, потому что я не готова к возможно единственно возможной в данных обстоятельствах правде. Потому что не смогу биться за свою любовь на пепелище. Потому что слишком тошно понимать, что этот пожар спаливший на хер всё — любовь, доверие, наши планы и мечты разожгла я сама. — Герр лейтенант, вас зовет майор, — поскрёбся в дверь солдатик. Кажется кто-то или что-то даёт мне отсрочку. Нервы жжёт желанием поскорее выяснить и закрыть для себя этот вопрос. Но в тоже время мне дико страшно, потому что я не готова услышать вот такую правду и принимать решения. С чего я вообще решила, что Фридхельм обязан любить меня до гробовой доски? Если даже я поддалась новым чувствам, тем более на войне всё по-другому. Желание почувствовать себя живым приводит к неожиданным поступкам. Возможно появилась та, кто смогла его заставить не думать о своей боли, потерях хотя бы на какое-то время. Это слишком просто, но это многое объясняет. Например то, что он больше не касается меня и ложится спать в соседней комнате. Ну и что мне делать, если это реально так и есть? Не будь между нами этой размолвки, думаю это не стало бы проблемой. Подумаешь, мало ли кто с кем переспал, тем более формально он был свободен. Но сейчас всё по-другому, он во мне страшно разочарован. Может из чувства долга и хочет позаботиться чтобы я уехала в безопасное место, но он не хочет быть со мной по-настоящему. Как любимый мужчина. Можно было бы попробовать рубиться за него с какой-то рандомной бабой, но невозможно бороться с чьими-то тараканами в башке. Тем более возможно это у них семейное — упёртость в этих вопросах. Это что же, получается я сейчас вот так просто повернусь и уеду? И возможно больше не увижу его? Ну нет, пусть это окончательно меня добьёт, но я расставлю точки над «и». Набросив пиджак, я решительно потопала в штаб. — Он ушёл минут пятнадцать назад, — удивлённо посмотрел на меня майор. — Возможно отправился на склад. Хорошо, наведаюсь и туда. Остановившись перед дверью, я нерешительно потопталась. В висках тяжело застучала кровь. Да какого ж чёрта? Трусихой я вроде никогда не была! Потянув на себя тяжёлую дверь, я услышала торопливый шёпот. — Молчи, иначе я выстрелю… Та-аак, что за херня тут происходит? Партизаны что ли осмелели и забрались прямо в центр деревни? Выждав пока глаза привыкнут к темноте, я наконец-то смогла разглядеть две фигуры в углу. Какой-то солдат, вроде в немецкой форме и Фридхельм. Всё внутри затянуло от тихой ярости. Какого чёрта этот придурок тычет ему в висок дулом парабеллума? — Что тут происходит? — максимально спокойным голосом спросила я. — Уходи, — прохрипел Фридхельм. Ну да, щас, уйду я конечно. — Слушайте что он говорит, дамочка, и никто не пострадает, — срывающимся голосом прошипел мальчишка, покрепче сжимая шею Фридхельма. — Может я могу разрешить ваш конфликт? — осторожно спросила я, показательно подняв руки и демонстрируя отсутствие оружия. — Должно быть у тебя есть какие -то причины, раз ты наставил оружие на своего командира, но я уверена что всё это можно разрешить мирным путем. — Ни хрена подобного! — выкрикнул парень. — Я давно просил его дать мне хотя бы неделю отпуска, и что же я узнаю? Что отпуска снова откладываются. Пусть объяснит мне почему? А сам ты что, совсем дурачок, не догадываешься? — Он же всего лишь выполняет приказы начальства, — примирительным голосом ответила я. — Думаю тебе стоит обратиться, например к майору. — Думаете я такой идиот и не понимаю, что он тоже откажет мне? — он резко ткнул пистолетом. — Пусть хотя бы ответит почему так происходит? — И в чём тогда смысл? — спросила я, делая острожный шаг вперёд. — Ты же только наживёшь проблем себе на голову. — Смысл в том, что я вынесу сейчас ему мозги, чтоб они поняли что так нельзя! — парня вот-вот накроет полноценная истерика. Это плохо. В таком состоянии он запросто нажмёт на курок. — Мне терять уже нечего! — Послушай меня, Крюгер, дай ей уйти, — пробормотал Фридхельм, — и после этого мы поговорим. Я обещаю ответить на твои вопросы. Ну нет, такой расклад меня не устраивает. Даже если Фридхельм расскажет ему, что на самом деле творится сейчас на фронте где гарантия, что у него не сдадут нервы и он не пристрелит его? — У меня другое предложение. Отпусти его, — мягко попросила я. — Он всего лишь солдат, как и ты. И он ни в чём не виноват. Он не тот, кто тебе нужен. Можешь взять на прицел меня. — И зачем мне это? — немного растерянно спросил он. — Я не стану убивать женщину. — Я племянница нашего майора, — улыбнулась я. — Отпусти его и возможно сможешь договориться насчёт отпуска с моим дядей. — Вы серьёзно? — похоже у него реально свистит фляга, потому что иначе он бы чётко понимал что для него уже всё кончено после таких выкрутасов. — Конечно, — продолжала вдохновенно врать я, думая только о том, чтобы он убрал грёбаную пушку от виска Фридхельма. — Дядя поймёт что у тебя срыв и пойдёт навстречу. Отпусти его, пока это ещё можно спустить на тормозах. — Хорошо, — парень оттолкнул Фридхельма в сторону и пробормотал. — Держись так, чтобы я тебя видел, иначе я выстрелю в неё. У меня ещё никогда не было опыта общения с психами с оружием в руках, но всё когда-то бывает впервые. Я заметила что парень переступил с ноги на ногу и болезненно поморщился. — Ты ранен? — мягко спросила я. — Нет! — чересчур быстро ответил он. — Ты ранен, — на его висках капли пота, да и щёки красные словно его лихорадит. — Тебе нужно как можно скорее в госпиталь. И кстати, после этого думаю тебя отправят домой. — Не поеду я ни в какой госпиталь! — выкрикнул он, ткнув в мою сторону пистолетом. — Я знаю что там как только подлатают, сразу же отправляют обратно на передовую. Я просто хочу вернуться домой. Этого все хотят, так что теперь — стрелять в своих? — Я знаю, — мягко ответила я, — никто из нас не хотел оказаться здесь и никто не виноват что это происходит. Позволь помочь тебе. Тебя лихорадит, я медсестра я знаю что нужно срочно обработать рану… — Вы правда поможете мне? — убито и в то же время с надеждой спросил парень. — Конечно, — доброжелательно улыбнулась я, — всё это можно решить по-другому. Сделав ещё один крошечный шаг, я осторожно коснулась его руки. Сейчас главное забрать оружие, пока он с психу не пальнул в кого-то из нас. Он дёрнулся, возможно от неожиданности, а возможно снова сдали нервы. Рисковать и проверять я не могла. Жёстко перехватив его в захват, как учил Калугин, я выхватила парабеллум и нажала на курок. — Ты… убила его, — растерянно сказал Фридхельм, глядя на обмякшее тело у моих ног. — Иначе он бы убил нас, — пожала плечами я. — Ты этого не знаешь, — возразил он, — у мальчишки просто сдали нервы. — У меня тоже периодически сдают нервы, но я не приставляю пистолет к голове своего командира, — зло огрызнулась я. — Он всего лишь хотел знать правду. — Далась вам всем эта правда, — в сердцах пробормотала я. — Людям кажется что они хотели бы знать правду, но на самом деле она им не нужна. — Ты понимаешь что сейчас говоришь? — во взгляде Фридхельма мелькнуло разочарование. — Прекрасно понимаю, — ответила я, прикуривая сигарету. — Пока ты не осознаешь самую грязную правду о войне, ты будешь сражаться ведомый какими-то идеалами. И посмотри к чему приводит твоя правда — у солдат так или иначе едет крыша. Я сама склонялась к тому, что в этом смысле правда не всегда нужна. Мне тяжело далась «правда» о подноготной изнанке нашей разведшколы. И это я ещё обладаю довольно устойчивой психикой и изрядной долей цинизма. И кстати я до сих пор не уверена стал ли Антон вытаскивать Веру. Так что в жопу такую правду. — Ну а что насчёт нас? — вдруг спросил Фридхельм. — Считаешь что мне не нужно было знать правду? А сама бы ты так хотела — жить с человеком, который столько скрывает от тебя? Да твою ж налево! Ну и вопросики! Я сейчас уже ничего не знаю, знаю лишь одно — мне отчаянно хочется услышать от него, что у нас всё по-прежнему, пусть это и ложь. — Если ты у нас такой честный, что ж до сих пор не можешь ответить на такой простой вопрос? — не хочу знать была ли у него другая и прочую хрень, мне надо знать лишь любит ли он меня сейчас. — А, вот вы где, голубки, — послышался голос Шнайдера. — Твою ж мать, что здесь произошло?

***

Я завернулась в полотенце и вылезла из корыта. Блин, ещё воду выносить. Почему поляки не могут перенять наши традиции и мыться в банях? Удобно же. Фридхельма до сих пор нет. Ушёл объясняться с майором. Как всегда взял всё на себя, хотя в данном случае необязательно было меня прикрывать. Мальчишка совсем съехал с катушек — что тут неясного? И нет, меня не грызла совесть за то что вальнула его. Некогда мне было разбираться пришёл он в себя или нет, а наставлять ствол в сторону Фридхельма я никому не позволю. Я тяжело вздохнула. Мы с ним в чём-то уравлянись. Также как он без особого сочувствия уже не разбирается виновен человек или нет, предпочитая действовать наверняка, также теперь получается делаю и я. Бежать нам надо обоим, а иначе окончательно превратимся в бездушных монстров. Я отчаянно не хотела такого для себя, и не хотела бросать его в этой мясорубке. Я подошла к зеркалу, бросив в отражение хмурый взгляд. Ничего удивительного что он меня не хочет — я ж страшила. Бледная, под глазами синева, кожу покрывают кое-как зажившие разнокалиберные шрамы, ключицы вон торчат как у бездомной кошки, ручки-тростинки. «Ты прекрасно знаешь, что дело не в худобе и шрамах, — занудно прокомментировал внутренний голос. — Ты такая же уродливая и внутри и он это прекрасно понимает». Поднимаю голову и встречаюсь в отражении зеркала с чужим взглядом. Смотрит остро, цепко, словно видит меня в первый раз. Невольно начинаю дрожать под этим сканирующим взглядом, потому что не хочу чтобы он меня видел…такой. — Майор Брандт выражает тебе соболезнования по поводу неподобающего поведения Крюгера, — тихо сказал Фридхельм. — Угум, — буркнула я, торопливо шагнув мимо него. Мне сейчас хотелось как можно скорее прикрыться привычным щитом одежды. Дожились, когда такое было, чтоб я так шугалась от него. — Рени, — тихим ровным голосом говорит он, — постой. И тянет руку, словно пытаясь меня остановить, но в последний момент так и не решается коснуться. — Что, — моё лицо перекосила гримаса не то боли, не то злости, — даже трогать меня уже не хочешь? Его лицо дёргается, словно от неожиданного удара, но я разворачиваюсь, чтобы уйти и зло цежу. — Имей хотя бы мужество честно сказать мне это в лицо, любитель правды. Выхожу в спальню и торопливо натягиваю бельё и какое-то платье, думая лишь об одном — уйти сейчас из этого чужого дома, где даже стены давят. Мне осталось-то пережить здесь одну ночь, а завтра я если потребуется вытрясу из Йена направление в первый попавшийся санаторий и свалю. — Ты куда? — останавливает меня тихий вопрос. — Воздухом подышать, — почти огрызаюсь я. — Или нельзя? — Тебе стоит сначала успокоиться, — обеспокоенно говорит Фридхельм и меня бесит это напускная забота. Не надо меня опекать из чувства долга. Неужели он не понимает, что это унизительно? — Не бойся, я не буду убивать твоих солдат, — усмехаюсь я и шагаю к двери. И не ожидаю от него того, что он в два шага догоняет меня. Рука опускается на дверной косяк, перекрывая выход. Даже стоя спиной я чувствовала его взгляд — сочувствующий и это бесило ещё больше. Неужели мне только и осталась эта мерзкая жалость, ведь не будь этих грёбаных шрамов он бы чувствовал только разочарование и безразличие. — Рени, — тихо выдыхает он и я чувствую сейчас почти ненависть, потому что в глубине своего израненного сердца отчаянно нуждаюсь в его тепле, нежности. Я замерла, напряжение между нами словно дрожало в воздухе. Ладони Фридхельма осторожно, почти невесомо опустились на мои плечи, обнимая меня, притягивая спиной к груди. Почему он не отпускает меня сейчас? Ведь он спит и видит поскорее отправить меня отсюда. А я ведь…правда уеду. Я не хочу больше бороться. Ни с ним, ни с собой. Слёзы хлынули градом. Всхлипывая, я попыталась оторвать его руки — безуспешно. — Не смотри на меня так! — я била его по груди, по плечам. — Уходи! Хватит на меня смотреть… Голос сорвался на надрывный шёпот, пропитанный слезами. Он взял меня за запястья. Я сжала кулаки ещё сильнее, но вырваться из его железной хватки не получалось. — Отпусти… — голос окончательно сел. Слёзы текли ручьями, я шмыгала носом, задыхаясь от истерики. — Рени…успокойся…всё будет хорошо… Да куда уж лучше. Фридхельм мягко опустил мои руки себе на плечи, а сам обнял, прижимая к себе. — Ненавижу… — всхлипывала я, уткнувшись лицом в его плечо. — …жалость эту твою…ненавижу… И всё же обняла его. Вцепилась, желая опереться, повиснуть на нём, раствориться. И плакала, пока силы не оставили меня. Он же в ответ лишь гладил меня по спине и пояснице. — Ты когда-то сказала что любовь не теорема, её не надо доказывать, — губы Фридхельма мягко коснулись моего виска, — её надо чувствовать. Я вдруг подумала что ему наверняка тяжело — врать напропалую своим же. Да и отпустить Антона — поступок скажем так анриал для такой ситуации. Всё это он делает из любви ко мне, и я почему-то ни разу не подумала об этом из-за своих обид. — А не трогаю я тебя лишь потому, что сейчас это неправильно. Если ты забеременеешь…словом сейчас главное — отправить тебя в безопасное место, а я не уверен что смогу тебя снова отпустить, если мы будем близки. Кого-то мне это напоминает. Кого-то, кто Вилли. — Ты не прав, — прошептала я. — Ты тоже можешь спастись вместе со мной. Это трудно, да, но возможно. — Нет, — твердо ответил он, — тебя искать не будут, но меня — да. Я не могу снова подвергать тебя опасности. — Тогда спаси меня ещё немножко. И самой странно от того, как это звучит. Наивно, по-детски, и голос в довесок ещё дрожит. Я вся сейчас как сплошная судорога, но я не могу справиться с этим. Чуть-чуть спаси. Нужно сказать ещё и «прости». Нужно сказать, но слова встают поперёк горла. Что мне замаливать? За что извиняться? Что отреагировала как могла в такой жопной ситуации? Что с ним не посоветовалась? За то, что не хочу тихо и молча убраться из его жизни? Наверное, да. За то, что прошу его сделать что-то для себя, вот так. За то, что прошу себя «спасти». Не от солдат с автоматами, не от интриг майора. От себя прошу спасти. Или я прошу спасти не себя? Спаси остатки «нас». Поцелуй меня и скажи после, что не любишь меня. Поцелуй меня и скажи, что всё. Скажи мне «прощай», выпроводи на вокзал и посади на поезд до Берлина. Я не умру от этого, правда. Никто не умрёт. Подумаешь, ещё разок порыдаю, а после соберусь с силами и в очередной раз попытаюсь начать жизнь заново. Не знаю, можно ли прочитать всё это в моих глазах, или всё это только в романах можно. Не знаю, зачем он так долго смотрит и что там решает. Знаю только, что опущу руки, если начнёт отталкивать от себя. — Спаси от самой себя, потому что я по-прежнему не могу найти в себе силы покинуть тебя. А если останусь, значит буду снова ломать себя, чтобы тебя защитить. — Я не хочу снова быть уязвимым, Рени, — Фридхельм мягко отстранился и сел чтобы подкурить сигарету. — И ты и Вильгельм слишком тяжело ранили меня предательством. — Ну я-то понятно, — я тоже потянулась к пачке. — А с Вильгельмом что? Он жизнь готов был за тебя отдать. — Хочешь знать? — Фридхельм спросил с какой-то злой иронией. — Под Курском он меня бросил. И ладно бы ранен был или ещё что, он просто сбежал. Всё ещё считаешь его отличным братом? Я растерянно моргнула. Не верится что доблестный Вилли на ровном месте переобулся и трусливо почапал в кусты. Тут должно быть что-то другое. Есть у меня парочка догадок. — Может до него дошло, что эта война бессмысленна? Так бывает — рано или поздно торкает даже самых упёртых. — Даже если так, то что это как не предательство? — стал заводиться Фридхельм. — Я с самого начала ему это говорил и он всеми способами старался выбить «эту дурь» из моей головы. А когда припекло — развернулся и сделал ровно то, чего изначально не позволил мне! Нда уж. До Вилли конечно долго всё доходит, но ведь доходит же. Каждому своё время. — Я понимаю что ты обижен, но подумай с другой стороны. Он не предавал тебя в том смысле как ты это понимаешь. На тот момент когда он вправлял тебе мозги, он и сам в это свято верил и пытался тебя уберечь от трибунала или лагерей. Так бывает, когда окольными путями к человеку приходит понимание и переосмысление своей жизни и меньше всего он в данный момент думает о ком-то ещё. — Я никогда его не прощу, — отрезал Фридхельм. — Хочешь сказать ты даже ему не написал? — опешила я. — Я же сказал — не хочу больше ничего о нём знать и хватит об этом! Бедный мой принципиальный мальчик. С одной стороны я его понимаю — он не нашёл у Вилли понимания и поддержки когда его ломало морально, а теперь братик получается переобулся, а он прочно завяз припечатанный грёбаным чувством долга с которым прочно и намертво сросся. Но и Вилли как-то жалко. Он реально верил в их цели и идеалы и разочарование всегда дается с кровью и болью. Как он там сейчас в штрафбате всеми отверженный? Батя небось открестился как только узнал, Фридхельм насмерть обижен. Разве что Чарли всё ещё любит и поддерживает его. — Если я уеду, ты останешься совсем один, — я аккуратно погладила его плечо, — а так быть не должно. Всем нужен рядом близкий человек. — Ну да, особенно такой что развернётся и сбежит, оставив тебя умирать в окопе, — желчно ответил Фридхельм. — Он бы так не поступил, — возразила я. — Кроме того, братья и сестры — это не просто друзья. Это твоя кровь от которой ты не можешь отказаться, как бы ни был обижен. — Ты-то откуда знаешь? — усмехнулся Фридхельм. — Потому что у меня есть…была сестра, — вздохнула я. — И сколько бы мы ни обижались и не ссорились, всегда приходили друг другу на выручку. В глазах Фридхельма мелькнуло красной строчкой «чего ещё я о тебе не знаю?» — Помню однажды мы всерьёз поссорились с Полей. Она выцыганила у мамы фамильное кольцо, которое бабушка велела отдать мне. Как объяснила мама попросила «поносить» и благополучно посеяла. Я тогда здорово разозлилась и не разговаривала с ней полгода. А потом она позвонила мне ночью, вся в слезах — оказалось муженёк её ненаглядный в командировке, а у неё видите ли воды отошли. В общем мчалась я в роддом как заправский гонщик, как только не разбилась по дороге до сих пор удивляюсь, но к родам успела и была первой кто обнял мелкую козявку. — Это совсем разные ситуации, — уже без прежней враждебности ответил Фридхельм. — Ситуации разные, а смысл один, — усмехнулась я.

***

— Помимо тремора рук, есть жалобы? — Йен нахмурился, выслушивая что-то в стестоскоп. — У вас небольшая аритмия, но это не критично. Хмм, что мне ему сказать? Что меня преследуют ночные кошмары и панические атаки? Вряд ли это достаточное основание чтобы косить от службы. — Мне порядком досаждает эта аритмия, когда сердце начинает стучать со страшной силой и кажется что не хватает воздуха, — пожаловалась я. — К тому же этот тремор всегда случается в самый неподходящий момент. — К сожалению это последствия контузии, — вздохнул Йен. — У меня не было контузии, — возразила я, хотя кто теперь знает, сколько раз я оказывалась в эпицентре масштабного взрыва. — Я могу предложить препараты на основе морфина, — Йен присел за стол и начал сосредоточенно что-то писать. — Мне бы не хотелось их принимать без крайней необходимости, — осторожно возразила я. — Вы же знаете, они вызывают привыкание. — Я хочу, чтобы вы оказали Эрин всё возможное лечение, — вмешался до этого молчавший Фридхельм. — Я понимаю что вы имеете в виду, герр лейтенант, — Йен устало потёр переносицу. — Но я отправляю солдат на передовую с гораздо более тяжёлыми последствиями травм, а насколько я помню Эрин всего лишь переводчица. Её состояние ничем не помешает выполнению этих обязанностей. Вот это он мне подгадил. Вряд ли конечно специально, но всё-таки… Честно говоря я не ожидала, что с этим возникнут трудности. А хотя, меня же признали годной в Советском Союзе, с чего бы немцам позволять филонить? — Поскольку в Польше нет нужды в русском переводчике, думаю Эрин сможет вернуться к службе где-нибудь в тылу. — Не сможет, — глухо ответил Фридхельм. — Нас на днях перебросят снова на Восточный фронт. Йен довольно долго молчал, затем медленно сказал. — Максимум что я могу — оставить её на пару недель подлечиться. — Спасибо, — вполне искренне улыбнулась я. От такого сухаря получить поблажку — считай подарок. А мне сейчас видит бог пригодится небольшая передышка хорошенько всё обдумать. Мы вышли на улицу. Фридхельм нервно щёлкал колесиком зажигалки, пытаясь прикурить и я не выдержала. — В этом есть и положительный момент — раз я годна к службе значит не совсем инвалид, жить буду. — Я постараюсь приехать через пару дней и привезу деньги. Сядешь на ближайший поезд. — Нет, — перебила я. — Я не оставлю тебя расхлёбывать последствия. — Не будет никаких последствий, — отмахнулся он. — Сейчас нужен каждый солдат. — Ага, расскажи это Брандту, — хмыкнула я. — Он из тебя всю душу вытрясет, ещё бы семейка диверсантов какая-то. — После побега Вильгельма меня никто даже не допрашивал, — возразил он. — Ну правильно, ты ж валялся в операционной, а тут совсем другой расклад. Это надо быть полным кретином чтоб не догадаться, что ты устроил побег своей жене. — Это всё неважно, — вздохнул Фридхельм. — Я пообещал, что ты будешь в безопасности и я сдержу своё слово. — Мы можем всё это провернуть по-другому, — осторожно предложила я. — Необязательно жертвовать собой. Если ты конечно всё еще хочешь быть со мной «в горе и в радости». — И у тебя, надо полагать, уже готова авантюра на этот случай? — насмешливо спросил Фридхельм. — Ты всё ещё злишься из-за Крюгера? — вздохнула я. Он вчера не сказал мне ни слова, но это понятно и так. — Какой смысл злиться на тебя? — небрежно пожал он плечами. — Ты же всегда делаешь всё по-своему. Ну уж какая есть. И если любишь меня — принимай такой. — Но так больше продолжаться не может, — тихо, напряженно продолжал говорить он. — Ты лжёшь, рискуешь собой, убиваешь вроде как для спасения в том числе и моей жизни, но ты ни разу не дала мне возможности решить это самому. И если мы будем вместе — так быть не должно. Я должен знать что ты делаешь и для чего и решать такие вопросы мы должны вместе. Мне было нечего возразить на его слова. Возможно я действительно заигралась в бабу-супергероя. Привыкла считать его нежной фиалкой и оберегать от грязных решений и лишних проблем, чтоб не страдал потом как я от угрызений совести. Но, да, признаю — это неправильно. — Хорошо, — улыбнулась я, — хочешь решать вместе — придумай как нам смыться из этого гадюшника, потому что я отказываюсь уезжать одна. — В любом случае я приеду, тогда и обсудим всё, хорошо? — в улыбке Фридхельма мелькнуло смутное недоверие и …надежда что ли? У меня сжалось сердце — он по-прежнему до конца не верит мне, опасается что я сделаю всё по-своему. — Обещаю что дождусь тебя, — я шагнула ближе чтобы обнять его и почувствовала как он притиснул меня в ответ. Мне действительно нет никакого резона никуда дёргаться. Одна я никуда не побегу, это я решила твёрдо. А чтобы сбежать вместе — тут нужно всё хорошо продумать и в любом случае он будет полноценным участником, так что да, будем решать вместе. Чем больше я думала на эту тему, тем больше понимала что окончательно зашла в тупик. Или у меня к концу войны поплыли мозги и закончился креатив. Ну серьёзно, что можно придумать чтобы смыться из эпицентра военных действий двоим военнообязанным людям? Чтобы обзавестись поддельными паспортами нужно выйти на связь с тем кто умеет их штамповать, да и стоить это подозреваю будет как крыло от Боинга. Бежать собственными силами? Ну скажем так, до первого патруля. Можно конечно было бы попробовать как-то выйти на «красный крест», но опять же, допустим я навешаю им лапши, мол я беглая русская помогите, а Фридхельм? Ни за русского, ни тем более за еврея выдать его не прокатит. И тем не менее я должна что-нибудь придумать и придумаю. — Вот ты где, — позвала меня Чарли. — А я ищу тебя сделать укол. Йен всё-таки прописал мне какие-то таблетки, и я согласилась поколоть витамины. Лишним не будет. — Может по чайку? — предложила я. Чарли выглядит уставшей, да и мне не помешает отвлечься от тяжких мыслей. Чаем сейчас назывался непонятный суррогат, но с капелькой джема вроде неплохо. — Знаешь, я рада что ты вернулась, — улыбнулась Чарли. — На Фридхельма последний год было больно смотреть. — Да уж, ему досталось, — вздохнула я, отпив немного кипятка. — Я слышала это ты спасла его. — Скажешь тоже, спасла, — смутилась она. — Оперировал доктор Йен. — Если бы было так же легко залечить душевные раны, — сказала я. — Ну ты же теперь рядом, все будет хорошо. Дай-то Бог, чтоб так и было. Я конечно всё ещё периодически рефлексирую и накручиваю себя, но вижу что он по-прежнему готов рубиться за меня до конца. И никакой долг здесь ни при чём. А что холоден… Всё-таки обиды бесследно исчезнуть не могут, да и подорванное доверие восстановить тяжело. Тут надо набраться терпения и подождать. Он сам должен увидеть что я люблю его и понять, что груз ошибок прошлого не стоит тащить в настоящее. Ладно он ещё скажем так не сильно взрослый, но я должна быть более мудрой. — Он так и не простил его? — вдруг спросила Чарли. Объяснять кто — кого конечно не надо. Я вздохнула. — Нет. — И я его понимаю, — резко сказала Чарли. Не поняла… Что, закончилась её любовь? Всего лишь из-за того, что Вилли слетел с пьедестала безупречного офицера? — Ты разочарована тем что он дезертировал? — осторожно уточнила я. — Нет, хотя и это тоже, — сумбурно пробормотала Чарли. — Но он же…предал не только Фридхельма и остальных… Ты представить не можешь что я почувствовала, когда мне сказали что он погиб… а я буквально неделю назад с ним говорила и он не сказал мне на прощание ни одного нежного слова… Да, помню я эту дебильную недовечеринку у Греты. Ну что сказать — Вилли конечно тормоз, но ты же всегда это знала. — Несколько дней я места себе не находила, всё думала… я теперь одна…да и была одна… а потом как в тумане. В общем, я приняла ухаживания доктора Йена, — Чарли стыдливо залилась краской. Блин, ох уж мне эти стеснительные барышни. Если я всё правильно поняла, они с доктором переспали. Ну и хорошо. В том смысле, что это дело здорово помогает снять стресс. А Чарли всё ж таки молодая здоровая девушка, а не столетняя бабка. — И представь, через несколько месяцев я увидела Вильгельма среди каких-то оборванцев, — всхлипнула Чарли. — Он сказал что любит меня и всегда любил…но не хотел связывать меня обязательствами… Ну ни хрена себе Вилли прокачался. Как же его торкнуло, что он одним махом признал наконец всё, что годами подспудно носил в себе. — Лучше поздно, чем никогда, — пробормотала я. — Нет, — помотала Чарли головой, — не лучше… Я ведь уже отпустила его в душе и…теперь всё по-другому… — Это не так, — решительно возразила я. По мне так вообще особой проблемы нет — ну переспала в моменте с коллегой, так и никто ж никому ни в чём не признавался и ничего не обещал. А Вилли это будет уроком, что нельзя быть тормозом в сердечных делах. Чарли конечно дитя своего времени — первый мужчина, все дела, вбила небось себе в голову что теперь должна быть с этим Йеном по гроб жизни. — Ты любишь его? — Не знаю… — беспомощно всхлипнула она, — наша дружба с Вильгельмом и моя влюблённость…словно остались в прошлой жизни где-то далеко в Берлине. А Йен каждый день рядом… — Тебе необязательно решать что-то прямо сейчас, — я успокаивающе погладила её по плечу, — вот закончится война, тогда и подумаешь кого из них ты любишь и что с этим делать… Всё наладится. — Ты думаешь? — снова зарыдала Чарли. — В сердцах я сказала Вильгельму, что ненавижу его и лучше бы он умер. Мда… Как-то это всё же перебор. А с другой стороны я бы ему на её месте ещё и не такого сказала, особенно после того последнего вечера. Ну серьёзно, где ты раньше был со своей любовью, чувак? Как бы там ни было, жалко их обоих. Вилли сейчас в штрафбате думаю совсем не весело — отвернулись считай абсолютно все. Тем более я как бы понимаю сейчас и Чарли. Когда пытаешься как-то жить дальше и вроде бы привязялся уже к другому человеку, вдруг появляется призрак из прошлого и как это всё увязать и разрулить хер его знает. Но у нас как бы и ситуации разные. Она по-настоящему никому из своих мужчин ничего не должна, тем более Вилли. А Фридхельм — мой муж, это другое. Мне оставалось утешать себя тем, что повернись ситуация чуть по-другому, ну допустим объявилась бы жена Антона и он вернулся к ней, я бы постаралась это как-то понять. И свой выбор я сделала. Приходит момент, когда наша жизнь меняется навсегда: момент, в котором мы признаем свою слабость; момент, когда мы принимаем вызов; момент, в котором мы чем-то жертвуем или отпускаем любимых. Мы не можем знать правильный ли выбор мы сделали. Мы просто его делаем и принимаем ответственность за его последствия. Если постараться, я бы наверное смогла бы найти лазейку для себя, чтобы хотя бы под конец войны пожить в безопасности. Но я не смогу пережить ещё одну разлуку с Фридхельмом. Какой смысл цепляться за жизнь, если она теряет все краски без другого человека? К тому же как показывает жизнь — смерть не самое худшее, что может с нами случиться.