Моя чужая новая жизнь: На старых руинах

Я давно смирилась, что меня нельзя назвать хорошим человеком. И даже подозреваю, что в аду для меня уже подготовлен отдельный котёл. Может в чём-то я и сильная, но я устала от этой войны, устала от противоречий и сомнений, страха что раздирали мою душу вот уже три года. Бесконечные моральные качели от отчаяния к надежде, от пофигистического смирения перед силой обстоятельств, до яростного порыва действовать, согласно когда-то вложенной морали. И в итоге — прийти к одному, единственно важному для меня в этом чуждом враждебном мире. Совесть, долг, мораль — всё идет в топку, когда по-прежнему единственное что имеет для тебя значение — один-единственный человек. Старая как мир, банальная истина — любовь заставляет нас забыть разницу между добром и злом. Фридхельм, пусть морально израненный, потерявший доверие ко мне — но он есть. И я пока есть. И значит ещё не всё потеряно. Я снова хочу верить в ту самую воспетую классиками любовь, доказать что сказочное «жили они долго и счастливо» ещё может с нами случиться. Подарить ему то многое, что не умещалось в груди. Жаль только времени у нас почти не оставалось, ведь «долго и счастливо» — оно не здесь и не в этих условиях. Нам двоим некуда бежать, когда воюет почти весь мир, как ни старайся — получается всё одно, под огненным, перемалывающим жерновом, несущим смерть. «Дай прожить нам ещё один лишний день, вечно не слышащий меня Господь» — снова и снова воровато проносится в мозгу мысль. Ведь многим удалось выжить в этой войне. Почему это не можем быть мы? Осталось немного — уже меньше года. Пронесётся мимо Европы бурлящая гневом освобождения армия, отгремит последний варшавский выстрел, и в этом мире, заслуживающем радости, а не войны, станет просто хорошо… Мы сможем с тобой гулять по мирным улицам, цветущим паркам, и когда у нас появится свой собственный дом — мы даже сможем завести зверюгу типа Леди, с условием, конечно, что воспитанием будешь заниматься ты, пока мне судьба корпеть на какой-нибудь работе, чтобы возвращаться вечерами в твои объятия и слушать о том, как прошёл без меня твой день. Никто больше не скажет: «Эй ты, недочеловек, расово-неполноценный урод!». Никто не будет держать нас, как свору, за поводок — то слегка отпуская, то налегая до предела, чтобы мы задохнулись железным ошейником и отдавая приказы снова убивать. Осталось как-то дожить до следующей весны, мой Фридхельм…

***

А между тем у меня не было мягко говоря никаких оснований питать такие сладкие надежды. Пару дней назад госпиталь загудел как улей — медсёстры и более-менее целые бойцы поспешно укладывали вещи. — Мы что, переезжаем? — остановила я Чарли. — Снова отправляемся за фронтом, — поспешно ответила она. — А …куда? — растерялась я. — Прости, — виновато улыбнулась Чарли, — мне нужно идти. Ладно. Она действительно может ничего не знать. Мне нужно поговорить с Йеном. Хотя вряд ли этот сухарь скажет что-то путное. — Мы едем в сторону Львова, — всё-таки ответил он, одарив меня сумрачным взглядом. У меня упало сердце — я не великий знаток истории, но помню что примерно в это время будет эпичный замес в этих местах. Наши попрут немцев обратно, ещё и Армия Крайовы всё-таки подтянется. — Но… — я помялась, — как теперь быть мне? Сроки моего «лечения» уже и так затянулись. — Думаю как только переброс войск закончится, за вами пришлют, — ответил Йен. И то верно — не могут же они обо мне забыть, раз уж я снова в строю. Грёбаные сороковые, когда толком нет никакой связи! Но что я могу сделать? Не пешком же мне топать на фронт, да ещё не зная точно куда. Ненавижу вот так ждать, когда в любой момент может прилететь очередная гадость. Если было бы всё более-менее нормально, Фридхельм бы уже приехал за мной, или прислал весточку. Неужели теперь, когда мы чудом нашли друг друга, я снова его потеряю? Нервы жжёт тягостным ожиданием, пока я снова наворачиваю бесчисленные шаги по лестнице, бегая в курилку или часами втыкаю в обшарпанную стену в пустой надежде хотя бы на пару часов уснуть. Получается дела настолько плохи, что их перебросили сразу на передовую? Но там же не только ребята Брандта, кто-то должен знать, что за херня творится? И почему мне сразу не пришло в голову расспросить кого-то из новеньких — вон прибывают к нам пачками. Остановив идущего из перевязочной солдата, я попыталась разведать обстановку, но к сожалению он был из другой части. — За жениха переживаете? — добродушно улыбнулся парень. Я машинально кивнула. — На фронте сейчас из-за этих перемещений царит неразбериха, но думаю скоро всё наладится и вы получите от него весточку. — Что здесь происходит? — прервал наш разговор лейтенант. — Вы разве забыли, Шеллер, что подписывали документы о неразглашении? Я недовольно поморщилась. В задницу себе засунь эти документы! — А вы, фройляйн, идите заниматься вашими непосредственными обязанностями, — повернулся он ко мне. «Ты ещё будешь указывать мне, придурок?» — мысленно взвилась я. — Я расспрашиваю не из праздного любопытства, — ледяным тоном отрезала я. — Поскольку я тоже являюсь военнослужащей и уже больше недели не имею никаких известий от командира, то вынуждена хоть как-то пытаться узнать обстановку. — Вы служите? — его глаза недоверчиво скользнули по моему простенькому платью. — В каком полку? Я назвала. — А-а, штурмовики, — протянул он, явно недоумевая каким ветром меня занесло к ним. — Майор Брандт сейчас проводит сложную военную операцию, но я уверен, как только это будет возможно, вы получите известия. Зла не хватает, как сговорились — твердят одно и тоже. Я пока дождусь, чувствую поседею или словлю инфаркт. Заметив Чарли мирно беседующую с Хильди в беседке, я направилась к ним. Может милый женский трёп поможет хоть немного сбить нервяк. — А я говорю тебе, он не бросит жену, — запальчиво выговаривала Хильди. — Ты просто дурочка, если надеешься на это! Чарли, потупясь слушала эту тираду. Кажется пора её спасать. — О чём болтаете? — я присела на лавочку. Мне конечно тоже не нравится, что Чарли замутила с этим мутным айболитом, но это её дело. И уж точно не Хильди читать ей морали. — Ты же в курсе, что наш доктор Йен женат? — осведомилась Хильди, прикуривая сигарету. Ну это неудивительно — мужику-то лет сколько. Попробовал бы он не выполнить и этот долг перед фюрером. Небось и парочка киндеров имеется, как и полагается в образцовой арийской семейке. — И что? — То — что это безнравственно, — выдала наша куртизанка. — Кто бы говорил, — не удержавшись, фыркнула я. — Прости конечно, но тебя нельзя назвать королевой добродетели. — Ну мужчины, с кем я кручу романы по крайней мере свободны, — отпарировала Хильди. — Да откуда ты знаешь? — усмехнулась я. — Если мужик не носит кольцо, это ещё ни о чём не говорит. Это ж классика — в командировках и на курортах кольца мирно почивают на дне чемодана. — Да при чём тут кольцо, — упёрлась Хильди, — я нутром чую когда мужик мне морочит голову. Очень самоуверенно с её стороны заявлять такое. Даже я при всём своём опыте не раз ошибалась. — Ну раз все в курсе про его жену, в чём проблема? — А вот пусть она сама тебе расскажет, — Хильди заметила очередного поклонника и томно улыбнулась. — А меня ждут более приятные дела. — О чём она говорит, Чарли? — не выдержала я. — Йен что, заливает тебе что вот-вот разведётся? — Не совсем, — вздохнула Чарли. — Просто… их брак ещё до войны был не очень счастливым, а сейчас…вообще как-то разладился… — И ты ему веришь? — ахнула я. Чарли жалко улыбнулась и неопределённо повела плечом. Вот же влипла девчонка… Сначала тормознутый Вилли, теперь этот престарелый козёл. Я на таких историях можно сказать собаку съела — сначала мужик тебе втирает, что уже давно не любит свою благоверную и у них всё кончено, но вот прям щас подать на развод он правда не может потому что больна тёща, или очередной подростковый кризис у ребёнка, или нужно как-то удержать на плаву общий бизнес. Но как только всё наладится, сразу побежит в загс. И вообще, он уже лет сто спит в отдельной комнате, и секса у них нет, да особо и не было, а потом ты случайно встречаешь его, гуляющего под ручку с счастливой, а зачастую глубоко беременной жёнушкой. — Ты считаешь меня плохим человеком? — тихо спросила Чарли, отведя взгляд. — Конечно нет, — вздохнула я. — Просто я хочу чтобы ты была счастлива, но возможно Хильди права и для Йена это просто временный роман. — Я…просто хотела почувствовать что-то ещё кроме боли и страха, — пробормотала Чарли. — Он был одинок, также как и я… — Я понимаю, — я мягко сжала её ладонь. В конце концов разве не это толкнуло меня в объятия Антона? — В войну ведь всё по-другому. Все понимают, что смерть может настигнуть в любой момент и до этого отчаянно пытаются испытать как можно больше ощущений, чтобы чувствовать себя живыми. Просто надо чётко понимать, где настоящие чувства, а где — временная интрижка. Вот честно, она заслуживает лучшего, чем этот сухарь. Знаю я таких — хрен он разведётся, зачем ему ломать привычную и удобную жизнь? Скорее уж у неё выгорит что-нибудь с Вилли, несмотря на эпичную ссору. — Знаю, ты тоже думаешь что я наивная дурочка, — попыталась улыбнуться Чарли. — Ну разве что самую малость, — обняла я её. — А ещё я думаю, тебе надо расслабиться и разобраться в своих чувствах. И завязывай уже с привычкой носить розовые очки. Они, знаешь ли, имеют свойство всегда разбиваться.

***

Дни похожи на отравленное тоской болото. С каждым часом надежда увидеть Фридхельма становилась всё более призрачной, слабой и я медленно погружалась в состояние безысходности. Какая доза отчаяния станет для меня смертельной? Сколько боли может вынести человеческое сердце, прежде чем окончательно сломаться? Снова сижу в сумерках, у раскрытого нараспашку окна, пытаясь разглядеть у крыльца знакомый силуэт. И сама не замечаю, как проваливаюсь в ненадежный зыбкий полусон. Возможно из-за таблеток, что постоянно впихивает Чарли мне снятся странные, эфемерные сны. Снился Фридхельм — бледный, уставший, он сидел за каким-то обшарпанным столом, ссутулившись, смотря в одну точку. И почему-то в этих снах я испытывала такой сильный ужас, словно произошло что-то кошмарное. Просыпаюсь, сонно привстав на локте, и нехотя разлепляю глаза, всматриваясь в комнату. Пусто. Лишь тишина и тени. Во рту словно сухая пустыня, и я, вздохнув набрасываю халат. На посту медсестёр сегодня дежурит Чарли. Она сочувственно смотрит, как я судорожными глотками опустошаю стакан и осторожно спрашивает. — Снова кошмары? — Это ожидание …убивает меня, — киваю я. — Я знаю, ждать кого-то тяжело, — печально улыбнулась Чарли. — Но я верю, Фридхельм жив и ты тоже верь. Да верю конечно, но что-то в последнее время получается не очень. Слишком долго я болтаюсь на фронте, и прекрасно понимаю — раз он ещё не вернулся за мной — ничего хорошего там не происходит. — Я хотела утром до перевязок сходить в церковь, — Чарли бросила на меня внимательный взгляд. — Не хочешь со мной? — Нет, — поспешно открестилась я. Был бы ещё толк от ваших молитв. Нет, чудеса бывает случаются, спорить не буду, но получается милость божья как лотерея. А что делать остальным, кому не повезло? Снова утешаться бесполезными молитвами? Мне нужен не священник, а грамотный психолог. Как только я буду чувствовать себя в безопасности, смогу потихоньку избавиться от грызущей душу тревожности и липкого страха, заставляющего с криком просыпаться по ночам. А обряды с крестами и иконами мне не помогут. Всё это я повторяла про себя на разные лады, пока наворачивала круги вокруг старой церкви. Изначально я собиралась просто прогуляться в окрестностях монастыря где разместился госпиталь. Да блин, давай уже решайся раз пришла. От того, что зайду внутрь, я же не превращусь в пепел, чай не вампир. Осторожно я скрипнула тяжелой дверью. Смутно повеяло чем-то знакомым — возможно это был запах воска и ладана или подсвеченный цветными витражами свет. В этом было что-то из детства, что-то далёкое, родное и потому внушающее успокоение. — Я могу чем-то помочь тебе, дитя? Зря я наверное припёрлась сюда. Всё-таки у нас весьма своеобразные отношения с верой. Но… Но я вдруг поймала себя на том, что неуверенно кивнула, пробормотав. — Нужно поставить свечку, прочесть молитву, перекреститься и уйти. Так? Пожилой священник, не выразив недовольства моим невежеством, кивнул. — Всё верно. Тебе знакомы какие-нибудь молитвы? — Нет, — торопливо качнула головой я. — Я… никогда… Я резко замолчала, окончательно почувствовав себя полной идиоткой. Всё это бессмысленно, и никогда не работало, по крайней мере со мной. То, что я столько раз выбиралась из передряг я расценивала не как чудо Божье, а издевательство Вселенной или судьбы если угодно, исключительно с целью продлить мою агонию в этом грёбаном посмертии. — Я понятия не имею что нужно говорить… — Это сделать очень просто, дитя моё, и для этого вовсе не нужно ходить сюда всю жизнь: храм для того и храм, чтобы помогать, когда чья-то душа больше всего в нём нуждается. Ты думаешь, будто не знаешь нужных слов, и тем не менее молиться умеет каждый: в глубине души и в глубине сердца. Позволь я подскажу тебе: поставь свою свечку там, где тебе нравится, и скажи Господу о том, что ты сказала бы Ему, окажись он обыкновенным человеком, видимым только тебе. Скажи искренне, не таясь, и Он обязательно поможет тебе. Это и есть настоящая молитва — для неё не нужны никакие иные слова кроме тех, что хранятся внутри тебя. Ну не знаю… Сколько раз я умоляла Его о чуде, и — ничего. Но возможно… Бред конечно, но допустим… Возможно Он услышит меня сейчас. Ведь я прошу не за себя. Я помялась, но всё-таки взяла свечку. Никогда не различала среди икон где какой святой, а тем более здесь католический храм, поэтому решила остановиться на единственно-знакомом — распятии. Ещё раз поглядела на чужого для понимания Иисуса и, не особенно интересуясь, он ли всё-таки тот единственный первозданный Бог или кто-то другой, осторожно водрузила трепыхающую огоньком свечу на одну из трёх ступенек, склоняясь в положенном поклоне. А затем тихо прошептала, не смея поднять глаз: — Я не знаю, слышишь ли ты меня и говоришь ли с такими, как я, но… Прошу тебя, побереги его. Защити Фридхельма, не позволяй ему ни во что встрять и помоги вернуться домой, в этот чёр… в этот госпиталь, где без него нет сил даже дышать. Я ничего не буду обещать взамен, потому что кто-то говорил, будто торговаться с тобой нельзя, и мне плевать, что, быть может, для всех мой любимый и пропащая, и трижды проклятая душа: я хочу верить, что для тебя это не так. Потому что ты сам сделал его таким, какой сейчас он есть, и потому что ты, наверное, всё ещё его любишь. Поэтому просто позволь ему вернуться и позволь мне остаться рядом с ним. Я… я больше не могу представить, что мне делать без него, и он — твоими, наверное, потугами — единственное, что у меня теперь есть. Поэтому я… я прошу тебя, Господи, верни мне его. Верни…

***

— Ты не могла бы мне помочь с ранеными? — спросила Чарли, заглянув в мою каморку. Вот уж не горю желанием. Выхаживать этих гадов, чтобы они с новыми силами шли в бой? — Ингрид уехала домой, а Бригитта больна, — Чарли просяще заглянула мне в глаза. — Ну…хорошо, — нехотя кивнула я. Только потому что мне тебя, дурёху, жалко, вон чуть ли не падает от усталости. Я присела на край кровати, чтобы сделать перевязку и замерла, вглядываясь в лицо раненого. Был ли этот мужчина среди тех, кто упивался страданиями беспомощных пленных? Сжигал ли он заживо людей в сараях? Расстреливал детей? Я почувствовала как тремор слабо прошёлся по кончикам пальцев. Нет. Я не могу, не буду выхаживать их! — Мне нехорошо, — пробормотала я, протискиваясь мимо Чарли. Она рассеянно кивнула, разматывая повязку на груди солдата. — Почти зажило, да? — жалко попытался улыбнуться он. — Я ведь говорила, с вами будет всё хорошо, — мягко ответила Чарли. — Нет…не будет, — его губы дрогнули, — меня снова отправят на фронт… — Думайте о хорошем, — Чарли кивнула на распечатанный конверт на его тумбочке, — близкие любят и ждут вас. — Я обещал матери вернуться, — вздохнул он, — но вряд ли сдержу слово. Чарли, поколебавшись взяла из лотка пузырёк медицинского спирта и быстрым движением опрокинула на ожог на его груди. Парень сдавленно застонал. — Тише, — шикнула она. — Возможно доктор оставит вас ещё на пару недель. Да-а, это она конечно хорошо придумала — сжечь почти зажившую кожу, вот только вряд ли это чем-то поможет мальчишке. Я вышла на крыльцо и подкурила сигарету. — Дай мне тоже, — попросила Чарли. Я протянула ей пачку. — Ты же понимаешь, что это не выход. — Понимаю, — ответила она, зло чиркнув спичкой. — Ну и зачем тогда рискуешь своей головой? — Я понимаю, что не могу спасти всех, — вздохнула Чарли, глубоко затянувшись. — И что они обязаны выполнить свой долг. Но разве это преступление — подарить несколько дней спокойной жизни, если не сегодня-завтра они могут погибнуть? Этого мальчишку отправили на фронт со школьной скамьи, он и не жил ещё толком. Мы настолько привыкли к постоянным смертям, что уже не задумываемся о ценности жизни, пусть это и всего несколько дней. Я тоже стала той, что лишь отбирает жизни. Но разве я имею право решать кто достоин жить, а кто нет? Здесь они всего лишь раненые беспомощные люди. Формально враги, да, но ведь люди. Наши солдаты показали, что способны на милосердие и не стали после победы отвечать таким же геноцидом. — Ну вы даёте! — возмущенно завопила Хильди. — Пока вы тут прохлаждаетесь, там новую партию раненых привезли. — Идём, — вздохнула я, потушив окурок. Потом буду разбираться со своей совестью. В конце концов я тоже устала от зла вокруг, устала чувствовать себя убийцей. Возможно сейчас — всего лишь момент, когда я не русская и не солдат, а просто человек, который облегчает страдания раненым. — Принеси побольше чистых бинтов и шприцы, — остановила я санитара. Я не знала сколько прошло времени — час, три, десять — время словно законсервировалось в этих стенах. Крики боли, стоны, бурые от крови лохмотья когда-то серой формы, белеющие в открытых ранах кости, ошмётки израненной плоти… Чарли я не видела с тех пор, как она зашла с Йеном в операционную. Да я бы и не заметила её — все действия превратились в привычно-отточенные движения. Вколоть морфий, наложить жгут в попытке остановить кровотечение, вытащить застрявшую пулю, обработать йодом. Невольно я вглядывалась в каждое лицо, обмирая от страха. Нет…не он… А что, если он лежит сейчас в окопе, истекая кровью и умирает, так и не дождавшись помощи? Сколько раз я уже видела такие картины… Нет, я не буду думать об этом! Иначе не выдержу и просто сойду с ума. Бои идут тяжёлые, но когда-нибудь на передовой наступит затишье и он ко мне вернётся.

***

Кажется всё. Самых тяжёлых предстоит ещё штопать Йену. А я чувствую, если не выйду отсюда — вырублюсь. Распахнув тяжёлую дверь, я вдохнула свежий прохладный воздух. Дождь идёт, что ли? Не дождь, а настоящий ливень. Я полезла в карман фартука за сигаретами и поморщилась — вся в кровавых пятнах, будто убила кого-то. И расчленила. Поколебавшись, я шагнула наружу. Глядя как потоки дождя постепенно смывают кровавые дорожки с моих пальцев, я подумала что некоторые пятна к сожалению не так-то легко отмыть. Как бы я ни пыталась обрести надежду и найти подобие мира в своей душе — это навсегда останется со мной — кошмары от которых просыпаешься в липком поту, никуда не проходящее чувство вины, страх за будущее. Куда бы я ни бежала, что на той, что на этой стороне — бесконечная вереница смертей, кровь, чьи-то страдания. Сколько бы я не искала выход — каждая дверь передо мной закрывалась: «Ты не пройдёшь». Я словно бегаю по кругу и даже сейчас — тот выход, который я отчаянно пытаюсь найти будет неразрывно связан с новыми проблемами и возможно смертями. Ты выдержишь это. Ты выдержишь всё, что угодно, или просто сдохнешь — приходит обречённое понимание, потому что, а как иначе? Дикий, нечеловеческий крик вырывается откуда-то из глубины души и разлетается сквозь дождь. Я кричу за маленького, испуганного ребёнка, на чьих глазах только что убили родителей. Кричу за девочку, чью первую, невинную и чистую любовь жестоко сломали и растоптали похоронкой. Кричу за девушку, молчаливо вытерпевшую в застенках гестапо дикую боль. Кричу за ту, что больше тысячи дней засыпала и просыпалась каждое утро с мыслью, что уже мертва для своего мира, и всё, что остаётся, — это не сломаться до конца. Горло перехватывает сухим спазмом, когда я замечаю чью-то фигуру, медленно идущую ко мне под стеной дождя. Неверящей радостью узнавания разливается тепло где-то внутри, но затем холодом отрезвляет мысль — между нами всё изменилось. В уставшем взгляде Фридхельма я не вижу ничего, что позволило бы думать иначе — если бы он придумал выход не смотрел бы на меня вот так. — Ты вернулся, — меня хватает только на эти жалкие слова. Мой взгляд скользит по его лицу, пытаясь найти нужные мне эмоции. Что он сделает? Снова оттолкнёт меня? Закроется щитом небрежного сарказма? Сердце напряжённо замирает в ожидании нового удара. Я не могу потерять его, во всех смыслах, иначе я просто умру. И прежде чем через судорожно сведённое горло успевает протиснуться новый вдох, я чувствую как меня сжимают его руки. Крепко. Жёстко. Почти грубо — но в этом обхвате, в этом прижимании к груди, пахнущей дымом, потом и старой тканью, была вся та любовь, которую нельзя вымолвить словами, которую можно только выстрадать и принять. Осторожно прижимаюсь лбом к его плечу и почти физически ощущаю как в груди что-то треснуло словно лёд на озере: не от разрушения, а от того, что наконец началось таяние. Все страхи, мысли что терзали меня по ночам, вновь вспыхнувшая тошная волна вины смывается подступающими слезами. Фридхельм держит меня молча, просто держит, пока меня трясёт в истерике, не позволяя безвольно свалиться. Держит, когда мне самой непонятно, как и за что держаться теперь. За его плечи? За его обещания? За его чувства? — Тише, родная, я здесь, с тобой, — горячий шепот опаляет мою шею и меня накрывает холодной волной дрожи, приходящим вслед за движением ладоней по моей спине жаром, сумасшедшим волнением и трепетом. В этот момент я понимаю, что всё это — реально. Всё настоящее. Мы существуем, перемещаемся, разговариваем в том же самом мире, что и раньше. Время идёт своим чередом, только мы стали другими. В том же самом мире, что и раньше, теперь существуем мы. — Рени… Все слова, что мы хотели сказать друг другу съедаются впившимися в губы губами, так сильно, как будто в попытке стереть всё, что с нами происходило недавно. Поцелуи, — требовательные, яростные, голодные, — сменяются на его горячее дыхания, ложащийся поверх моих измученных, ноющих губ. — Я ждала тебя…всё время ждала… Смотрю на него, слушаю наше дыхание, даже сбившееся в такт друг другу, всё ещё до конца не веря, что это происходит со мной, здесь и сейчас, а дождь продолжает хлестать по нам сплошным потоком. — Тебе не кажется, что это плохая идея — ждать под ливнем? — его губы изгибаются в знакомой, светлой улыбке. И я хватаюсь за его ладонь, и бегу вместе с ним к машине, поскальзываясь на мокрой траве и земле, пару раз только чудом удерживая равновесие. Он заталкивает меня на заднее сидение, так и стоя на улице прямо под ливнем. Я беру его за руки и тяну на себя, с не пойми откуда взявшейся силой стараюсь затащить внутрь машины, встречаясь с неожиданным сопротивлением. — Рени, ты вся промокла, давай зайдём в госпиталь, — ему приходится кричать, чтобы перебить звуки стучащих по крыше и стёклам капель дождя и моих клацающих зубов, но в ответ я лишь мотаю головой и снова уверенно дёргаю его на себя. — Потом, — голос хрипит, горло саднит после криков, но мне удаётся добиться своего, и он всё же залезает ко мне. Не хочу ломать сейчас этот момент вернувшейся близости. Дверь машины захлопывается, погружая нас в вакуум, и моё сердце колотится в унисон с ритмом дождя, с идущим по телу ознобом, пока заледеневшие пальцы подцепляют пуговицы его кителя, почти срывают их с рубашки, вскользь касаясь оголённого торса тыльной стороной ладони. Нам двоим здесь слишком мало места, поэтому приходится вжиматься друг в друга телами, переплетаться руками и ногами, помогать стягивать прилипшую от влаги одежду. Чтобы кожа к коже, губы к губам, глаза в глаза, с таким трепетом и нетерпением, словно впервые в жизни. Голова идёт кругом, и я уже не понимаю, где заканчиваюсь я и начинается он. Где граница моих губ и мягкость его. Где моё дыхание, уже перемешанное со стонами, и где его сердцебиение, сотрясающее пульсацией крови по венам наши возбуждённые тела. Где его прикосновения, где мои — я иду по оставленным им следам, дотрагиваюсь до помеченных поцелуями участков своего тела. — Рени, — он пытается что-то сказать, но я перехватываю все возможные слова поцелуем, не позволяя прекратить это, не желая ничего больше слышать. Только шёпот своего имени, повторяющийся раз за разом, сливающийся для меня в одну беспрерывную мелодию. Опускаюсь спиной на сидение и тяну его следом за собой, наслаждаясь тем, как наваливается сверху тяжесть горячего тела, придавливая меня и не позволяя толком пошевелиться; как зарываются в волосы пальцы, обхватывая мою голову; как вспыхивают губы под поцелуями, наливаясь кровью и разбухая. Как одну из тех ночей, что у нас были, как в любую из тех ночей, что у нас забрала война. — Помоги мне забыть… — тихо шепчу, пробегаясь пальцами по шее, по крепкой и напряжённой спине. Забыть почти год разлуки, забыть гложущую боль, все те полные обиды слова, что мы наговорили друг другу недавно..... Он вновь находит мои истерзанные губы и на этот раз поцелуй другой, не голодный, но утверждающий в абсолютной безоговорочной принадлежности. Пальцы с властной нежностью сплетаются с моими, вжимая их в холодную обивку сидения. Мне не хватает выдержки и дальше растягивать нашу прелюдию, и я подаюсь ближе пока он вводит в меня член — настолько медленно и аккуратно, насколько это вообще возможно, когда нас обоих пробивает крупной дрожью от возбуждения. Я так досадно успела отвыкнуть от него. От этого чувства распирающей, разрывающей, запредельной наполненности, сейчас граничащей с болью. От тихих стонов, срывающихся с его губ и рассыпающегося мурашками под моими рёбрами. От ощущения максимального растворения меня в нём, а его — во мне. С каждым толчком. Медленным, коротким. Быстрым, глубоким. С каждым хриплым, рваным стоном. С судорожно стиснутыми ладонями, со жгучим трением о вспотевшую кожу плотной ткани приспущенных им брюк, с будущими синяками на случайно задетой об острую ручку коленке. Отдаюсь поцелуям, глубоким и нежным, опьяняющим сильнее тех капель коньяка, который когда-то впервые попробовала. Каждый толчок члена, — быстрый, размашистый, глубокий, — пролетает по телу метко выпущенной стрелой, пронзающей меня насквозь и вырывающейся изо рта стоном, разбивающимся о его губы. Мои же печёт от коротких поцелуев, скользящих по шероховатой щетине на подбородке, но я запрокидываю голову и подставляю шею под невесомые и тёплые прикосновения языка, а сама улыбаюсь ненормально широко и искренне. И позволяю себе раствориться в обманчивом чувстве переигранного прошлого, повернувшегося вспять времени. Мне кажется, что мир вокруг исчез, захлопнулся как прочитанная до конца книга, свернулся клубочком до размера одной машины, сжался до узкого сидения, прилипающего к обнажённой коже. И впервые за долгие месяцы я чувствую себя настолько живой. И настолько же счастливой. Ногами обхватываю его бёдра, вздрагиваю болезненно-блаженно от новой глубины, и чувствую долгожданную горячую пульсацию удовлетворения, впервые сконцентрированную не внизу живота, а в груди. Фридхельм кончает сразу же следом, заливая спермой мой живот, а потом целует нежно, ещё подрагивающими и плохо слушающимися пальцами убирая с моего лица прилипшие к влажной коже пряди волос. А следом приходит опустошение. Непривычный, ранее незнакомый тоскливый страх того, что это — абсолютный пик, вершина всех возможных эмоций, предел счастья, растекающегося в груди хрупкой тёплой нежностью. И дальше, как и всегда прежде, будет становиться только хуже, и хуже, и хуже… Дождь так и не заканчивается, но яростная дробь огромных капель сменяется на размеренное, почти деликатное постукивание как раз к тому моменту, как дыхание прижимающегося ко мне Фридхельма становится ровным, спокойным, глубоким. Только сейчас приходит запоздалая мысль, что надо бы наверное одеться. Мало ли кто может нас увидеть. Хотя вряд ли, уже вон стемнело. Мокрое платье неприятно холодит кожу и я с сожалением думаю, что всё же придётся покинуть наше временное укрытие. Мысль о том, что в наш мир снова вернутся другие люди кажется сейчас почти кощунственной. — Я тебя люблю, — тихо сказал Фридхельм. — Хочу, чтобы ты знала, что нет и не может быть между нами ничего, что я не смогу тебе простить. Перехватив мой удивлённый взгляд, он слабо улыбнулся. — У меня не было времени, чтобы много размышлять, но за эти дни я понял что ты была права. Есть люди, от которых мы не можем отказаться или перестать их любить. Он закурил, и красный огонёк сигареты на мгновение осветил лицо. Показалось вдруг, что вместо глаз у него тёмные провалы. Тени причудливо обтекли скулы, подчеркнули щетину, и я растерянно моргнула отгоняя морок. — Понимаю что старых нас больше нет, — осторожно сказала я, раз уж мы коснулись этой темы, — но ничего не мешает быть вместе нам новым. Знаю, с доверием теперь туго, но верь хотя бы в то, что я люблю тебя. Это больше, чем любовь — что-то неумолимое как стихия. Как разбушевавшийся смерч. Как цунами. Вот только даже сумей я отмотать время вспять — снова бросилась бы в эту стихию. — В это я верю, — улыбнулся Фридхельм, — и понимаю, почему тебе приходится носить маски. Просто прошу — будь со мной настоящей. — С тобой я поняла что эта жизнь — настоящая, и я больше не хочу играть. Давно нет упрямой, честной, до отвращения принципиальной девочки Арины Новиковой. Больше нет эгоистично-трусливой, бесчувственной и просчитывающей всё наперёд Эрин Майер. В этот раз не нужно собирать себя по кусочкам. Складывать, сшивать как попало грубыми грязными нитками, создавая нового уродливого Франкенштейна, неполноценного и не способного выжить без толкающей вперёд жажды выжить. Не нужно восставать из пепла и пытаться расправить переломанные крылья, неприспособленные к полёту. В этот раз у меня уже есть новая-старая жизнь. С ненавистью, для которой ещё найдутся причины. С надеждой, которая может оказаться ложной. С необходимостью снова быть сильной. И с безграничной любовью. — Ты конечно уже поняла, что дела на фронте совсем плохи, — неожиданно сменил тему Фридхельм. Я медленно кивнула, не совсем понимая к чему он клонит. Так-то если что, я всегда это знала. — Ты обещал мне, что будешь рядом, — зачем-то напомнила я, начиная подозревать очередной непростой разговор. — И я выполню своё обещание, — он повернулся и взглянул мне прямо в глаза. Так, словно спрашивал, можем ли мы двигаться дальше в одном направлении. — Я сделаю всё, чтобы быть с тобой. И всё брошу, не раздумывая. Моё сердце делает очередной кульбит. Зачем он снова портит то, что едва наладилось? Сейчас я доверяю ему даже больше, чем самой себе, уязвимой и ослабленной испытываемыми чувствами. Я знаю, уверена, что он говорит правду. Вот только в конце, как и положено, должно появится хотя бы одно веское и перечёркивающее всё к хуям «но». — Как только буду уверен, что тебе больше ничего не угрожает. Как только перестану трястись каждую секунду, что тебя могут у меня отобрать. — А что делать мне? Скажи? Просто ждать? Снова ждать того, на что я не в силах никак повлиять? — мои пальцы бессильно скользят по влажному подолу платья, дрожат, собираются в кулаки. Сжать бы их и лупить со всей силы, расшибать до крови от отчаяния. — Да, ждать. В безопасном, мирном городе подальше от фронта, — говорит чётко, с напором. Придавливает мою голову затылком к стеклу и отстраняется совсем немного, смотрит мне прямо в глаза. — Ты должна жить, Рени. Смеюсь хрипло, рвано. Истерично. Потому что не знаю, как выполнить его просьбу. Не умею жить иначе, как порывами постоянного безграничного саморазрушения. — Я не горю желанием сдохнуть в окопах, это так, — тянусь к нему губами. Прикусываю совсем немного, одной рукой яростно обхватываю его затылок и царапаю горячую кожу. Сама не понимаю, кому хочу сделать больно: себе или ему. Всё равно ощущать это буду одинаково сильно. — Но если ты думаешь, что я приму от тебя эту жертву — то подумай ещё раз. — Рени, пойми дело не только в том, что ты можешь погибнуть, — мягко отстраняется он. — Я ведь знаю чего тебе стоило принять эту сторону и я не хочу, чтобы ты и дальше терзалась от этого. Я невесело усмехнулась. Поздно пить боржоми, когда отказали почки. Я уже не смогу повернуть обратно. Пока рядом есть ты, не смогу. — Ну пойми, тебе постоянно угрожает опасность, — продолжал уговаривать Фридхельм, — если Ягер докопался до архивных документов, это может сделать кто-то ещё. — Я буду паинькой, сидеть тихо и не отсвечивать, — беспечно отмахнулась я. — К тому же это временно. Я всё ещё думаю над тем как нам сбежать. — И как ты себе это представляешь? — нервно усмехнулся Фридхельм. — Даже если нам каким-то чудом удастся добраться до швейцарской границы, думаешь нас там ждут с плакатами «Добро пожаловать»? — Значит придумаем что-то ещё, — упрямо ответила я. Я горы могу свернуть ради нас, мог бы уже в этом убедиться. — Пойми, невозможно всё время чего-то бояться, — поймав его растерянный, беспомощный взгляд, вздохнула я. — Я прожила здесь три года и столько раз ходила на краю, что не сосчитать. А в моей прежней безопасной жизни меня сбила машина на переходе. Все мы когда-нибудь умрём, весь вопрос в том — как прожить отпущенное тебе время. — Рени, если я… если со мной что-то случиться, кто тогда защитит тебя? — его пальцы до боли сжали мою ладонь. Да на хер все эти «если»! Я один раз уже повелась на «более безопасный штаб» — и к чему это всё привело? Второй раз я такого не допущу и даже не пробуй меня переубедить. — Довольно об этом, — я притиснулась ближе, чтобы обнять его, — неважно сколько ещё времени мы проведём вместе — несколько месяцев, недель или дней. Важно, что это время мы будем друг у друга.