Моя чужая новая жизнь: На старых руинах

Вильгельм Сколько ни сделай доспехов, орудий Мы всё ещё хрупкие, всё ещё люди И мальчик, и волны или старец на лодке Ему всё ещё больно, его путь ещё долгий — Рота вперёд! На землю! На ноги! Бегом шагом марш! Вот уже неделю мы имели удовольствие наблюдать за муштрой новобранцев. Несколько раз наш батальон был вынужден отступать, основная армия вермахта тоже несла тяжелые потери и вот теперь нас объединили с очередной дивизией чтобы заделать брешь на передовой. Мы находились на берегу Днестра неподалеку от Львова. Три года назад мы начали войну, чтобы спасти наш народ, но принесли только смерть, страдание, опустошение. Тогда мы были героями, сейчас мы стали убийцами. Мы снова там, откуда начали войну. Группа армии центра разгромлена, Красная армия стоит на границе Польши, скоро они возьмут Варшаву. Война давно уже проиграна, но она всё не прекращается. Фридхельм был прав — мы словно скот на скотобойне. Я не знаю живы ли Фридхельм, Виктор, Грета. О Чарли я старался не думать — слишком больно было осознавать что я потерял то немногое, что было дорого мне. Скупые воспоминания о её улыбке, наших невинных свиданиях, нежности в её глазах поддерживали меня три года. Но я больше не имел права цепляться за эти воспоминания. Я словно живой мертвец — для большинства из нас штрафбат — это билет в один конец. И я больше не могу ни на что надеяться, даже если выживу. С клеймом военного преступника. — Они прямо светятся от энтузиазма, — насмешливо заметил Меллер. Я кивнул — мне это было слишком хорошо знакомо. В отличие от усталых ветеранов новички приходят бодрыми, стараясь показать что теперь наступила их очередь утереть нам нос и продемонстрировать как следует воевать. Поначалу это было даже немного смешно. Но я то знаю что несколько ночей в грязи, под обстрелами на голодный желудок заставят поубавить их свою удаль. — Они скоро узнают, что война не всегда вызывает такой восторг как взрыв учебных гранат во время тренировок, — скептически ответил майор Шесс. — Посмотрите как корячится этот дед, — засмеялся кто-то. — Какой смысл брать таких старичков на фронт? Мы с майором переглянулись. Фюрер выскребал последние ресурсы — старики, мальчишки. Этот полицейский ничего толком не умеет, а молодым командирам Вермахта видимо доставляет удовольствие подчеркивать свое превосходство, муштруя вновь прибывших. — Обратили внимание на их форму? — завистливо вздохнул Кинцель. — Новенькая. Зато мы похожи на оборванцев. Да уж, наше обмундирование оставляет желать лучшего — у многих были заметны прорехи или не хватало пуговиц. Серо-зелёный цвет постепенно превратился в выцветший зеленовато-жёлтый. Сношенные сапоги со сбитыми подошвами больше не блестели. Я с грустью улыбнулся, вспомнив как проводил осмотр в начале войны — не дай бог у кого-то заметить на сапоге пылинку или оторванную пуговицу на кителе. — Не завидуй, — ответил Шпигель. — Она может и новая, но самого что ни на есть дерьмового качества. С этим тоже не поспоришь. Довелось мне вблизи увидеть этих «щёголей» — сапоги изготовлены из жёсткой низкосортной кожи, кители пошиты из хилого материала напоминающего картонку. Чёрт бы с ней с формой — меня беспокоило другое. Нам всё больше и больше урезали паек. Постоянное чувство голода вдобавок к истощённым нервам — не самое лучшее испытание на фронте. Учитывая что Фальке совсем не щадил нас. — Глядите, от этих желторотых бестолочей тоже может быть польза, — подбежал к нам Зауэр, размахивая заветным талончиком. — Идите, пока Фальке не передумал. — Пошли, ребята, — оживился Кинцель. — Грех не пользоваться такой возможностью, пока везёт. Я усмехнулся — видимо новобранцам хотят, не откладывая в долгий ящик, показать, что служба на фронте — манна небесная. — Ты идешь? — оглянулся Меллер. Я покачал головой. Здесь я слышал набирают в бордели для солдат русских, и насколько я помню недобровольно. Не так уж я хочу женщину, чтобы переспать с запуганной, ненавидящей нас пленной. — Смотри, а то Фальке ещё начнет сомневаться в твоей ориентации, — беззлобно подшутил Меллер. — Плевать, — отмахнулся я. — Я вас прекрасно понимаю, — вздохнул Шесс, — я был один раз в подобном заведении. Это же ужас — немытые, безразличные ко всему девки, которых с утра до ночи имеет не один десяток солдат. То ли дело заведение для офицеров, где мы отдыхали в Минске… То, что в армии ты не имеешь права даже на крошечный кусочек личной жизни я давно знал и снова убедился в этом, когда Фальке обрушил на меня поток унизительных насмешек. На него мне действительно было плевать — я презирал этого человека. Можно быть достаточно жёстким командиром, но при этом умным и справедливым. Этот же унижал людей почём зря, при этом чуть ли не на брюхе ползал перед тем же Гильдебрандтом. К тому же в военном деле он полный бездарь и трус, иначе бы дослужился до более высокого звания к своему возрасту. Так что пусть себе мелет что хочет. Но вот то, что Гильдебрандт вызвал меня на личную беседу — это уже настораживает. — Присаживайтесь, Вильгельм, — он дружелюбно улыбнулся и открыл портсигар. — Угощайтесь. Отказываться я не стал, и подкурив сигарету вопросительно посмотрел на него. — Видите ли, я не любитель совать нос в настолько личные дела своих солдат, но фельдфебель Фальке доложил мне весьма странную вещь. Почему вы не воспользовались предложением посетить заведение для солдат? Я не спешил с ответом. Во-первых — это унизительно обсуждать с этим мальчишкой свои интимные предпочтения. А во-вторых этот мальчишка — будущий офицер СС и поэтому нужно хорошо подумать что отвечать. — Вы же видите, фюрер достойно заботится о комфорте своих солдат, — продолжал разглагольствовать Гильдебрандт. — И поверьте, я это ценю, — осторожно ответил я. — Меня расхолаживает то, что эти девушки — русские. Я читал Майн Кампф, — это было скажем так преувеличением, но я действительно пролистал книгу. — И мне бы не хотелось делать то, что не одобрил бы наш фюрер. Брови Гильдебрандта слегка приподнялись вверх. Интересно, а какого ответа он ожидал? Впрочем, я же не знаю что там ему наговорил обо мне Фальке. — Вы конечно же правы, Вильгельм и мне приятно видеть человека, который настолько разделяет взгляды нашего фюрера, — защебетал он. — Хотя проявлять настолько уж строгость к себе немного излишне — ведь на фронте всё по-другому. Но я уважаю ваши принципы и безусловно их разделяю. Ты смотри как засуетился. Меня немного повеселило насколько просто использовать имя фюрера, если хочешь избежать неудобных вопросов. Он собирался меня немного прижать, возможно «вывести на чистую воду» — и вот чуть ли не оправдывается сам. — Почему вы не вступили в нашу партию? — неожиданно спросил Гильдебрандт. Почему? Да потому что терпеть не могу читать заумные толмуды, да и жалко было просиживать столько времени штаны на их собраниях. Ну и ещё потому что я не согласен со всем, что нам преподносят постулаты нацизма. — Видите ли, герр обер-лейтенант, я очень далёк от политики. Возможно я бы и вступил в партию, как это сделал мой отец, но я думал успею сделать это, когда закончится война. — Вы участвовали во французской кампании? — уточнил он, словно не читал не один раз моё дело. — Да, — кивнул я, — а потом сразу же отправился сюда. — Знаете, я склонен считать что вы очень перспективный молодой человек и жаль, что досадная оплошность испортила вашу карьеру. Я бы наверное смог бы вам как-то помочь. Война скоро закончится и надо будет устраивать свою жизнь. — Благодарю вас, герр Гильдебрандт, — машинально ответил я. Естественно, я не верю в эту «помощь». Потому что прекрасно знаю, что штрафникам не положена реабилитация. Но вот как будет после войны я действительно не знаю. Вопрос в том, что вряд ли этот тип будет помогать мне бескорыстно. Впрочем, с ним в любом случае не стоит ссориться. — Взамен я попрошу вас об одной услуге, — вкрадчиво продолжал Гильдебрандт. — Вы обладаете честностью, и несмотря на ошибки, думаю чувство долга для вас не пустой звук. Он замолчал вопросительно глядя на меня. — Вы можете быть уверены, что это так, — пробормотал я. Потому что в каком-то смысле это так и есть — я сбежал с поля боя, но я никогда не смогу предать свою страну и свой народ. — Прекрасно, — кивнул он. — Видите ли, я опасаюсь что несмотря на все мои усилия уследить, чтобы в нашем батальоне царил правильный дух, не исключено что кто-то снова проявит трусость и поддастся на лживые уговоры, которые русские печатают на своих мерзких листовках. Вы же понимаете, что такие предатели ставят под удар всех нас? Предлагает мне шпионить за парнями и чуть что сдавать их? Мне стало противно — от очередного унижения, от чувства бессильного гнева. Но я прекрасно понимал, что я больше не в том положении, чтобы спорить и поэтому молча кивнул. В конце концов это меня ни к чему не обязывает, а то, что я не собираюсь быть у него мальчиком на побегушках Гильдебрандту необязательно знать. — Я рад, что мы с вами пришли к полному пониманию, — улыбнулся он. Посещением борделя наши командиры не ограничились — на следующий день Гильдебрандт устроил очередное собрание и даже прокрутил фильм, который наши парни окрестили «пропагандистской дрянью» — Я хочу чтобы вы брали пример с доблестных солдат и офицеров которые даже в трудные для нашей армии минуты не теряют мужества и продолжают с честью выполнять свой долг. — Ты погляди, — ткнул меня в бок Меллер, — это называется у них честью — повесить женщин и подростков. Я машинально взглянул на экран и замер, почувствовав как боль стиснула сердце. В лейтенанте который невозмутимо держал верёвку, я узнал Фридхельма. Ошибки быть не может — я узнал бы его из тысячи лиц. Вот только этот солдат ни капли не похож на моего брата — застывший взгляд, лицо — будто высеченная из камня маска. Я отшатнулся, словно увидев призрака. В памяти всплывало другое — открытый взгляд, светлая улыбка… Он всё ещё жив, но эта война убила моего брата. И в этом виноват прежде всего я — тот, кто обещал себе и матери его защищать. Сейчас я понимаю, насколько глупо давать подобные обещания. Я мог сколько угодно прикрывать его от пуль своим телом и отдавать последний кусок хлеба, но я не мог защитить его от жестокости, от тяжелой необходимости ломать себя, чтобы выжить. — Что это с ним? — спрашиваю мать, после того как Фридхельм уже второй день не выходит из своей комнаты даже к ужину. — Опять отец? Она торопливо качает головой. Ладно, ей не сказал, мне скажет. У нас с ним нет секретов, точнее у него от меня нет. Да и какие могут быть секреты у девятилетнего пацана? — Что с тобой? — Фридхельм сидит на подоконнике, спрятавшись за шторой. Отец увидит — крику будет — машинально отмечаю я. — Скажи… а все плохие люди обязательно попадают в ад? — он говорит так тихо, что мне приходится сесть рядом, чтобы разобрать его бормотание. — Нуу, как правило да, — медленно отвечаю я, пытаясь понять что умудрился натворить такого ужасного мой братишка. — Особенно, если они в этом не раскаиваются. — А если раскаиваются? — в его голосе столько надежды, что я невольно пытаюсь подавить улыбку. Что там за такой тяжкий грех? — Тогда конечно не всё потеряно, — уже не скрываясь улыбаюсь я. — Может всё-таки расскажешь, что тебя так терзает? — Мальчишки дразнили меня что я косоглазый и не умею стрелять из рогатки и я поспорил с Бруно, что попаду в воробья, — Фридхельм подозрительно шмыгнул носом. М-да уж, судя по всему попал и удачно. — Он ещё трепыхался, когда я поднял его, а потом…умер… — Послушай, стрелять в птиц конечно нехорошо, — я обнял его за плечи, притянув к себе ближе, — но ещё хуже делать что-то, поддавшись чьим-то глупым уговорам. Запомни — никогда не делай ничего, если тебе это кажется неправильным или плохим. Понял? — Ага, — брат доверчиво прижался к моему боку и притих что-то обдумывая. Я учил его поступать правильно, а потом нам всем пришлось забыть чему нас учили и приспосабливаться к военным реалиям. Мне тоже нелегко далось осознание того, что эта война несправедлива и бессмысленна, но я не сломлен. Я просто смирился с тем, что моё место здесь — до самого конца, каков бы он ни был. А Фридхельм — остро чувствующий любую боль и несправедливость — если сломается он, боюсь это будет пострашнее смерти. — О чём ты думаешь? — спросил Меллер. — О той девушке-медсестре? Я рассеянно кивнул. — Если любишь её, почему не сказал об этом? — Потому что был полным кретином, — мне не хотелось быть с ним грубым, да и скрывать теперь уже свои чувства нет смысла. — И мне казалось правильным держаться на расстоянии. Мне хотелось уберечь её от лишних переживаний. Да и себя впрочем тоже. — Почему ты ей не напишешь? Если она любит тебя, то должна понять, — предложил Меллер. Признаться я тоже думал об этом — наш разговор собственно закончился ничем. Но во-первых я никогда не любил доверять личное бумаге, а стоило представить как будет глумиться Фальке прочитав моё письмо, бросало в дрожь. А во-вторых — что я теперь могу предложить ей?

***

— Винтер, подойди, — недовольно пробурчал Фальке. Я машинально шагнул к нему. Этому подонку не нужен повод, чтобы изгаляться в очередном наказании. — Иди за мной. Я почувствовал лёгкое беспокойство. Ничего совсем уж криминального он приписать мне не может, но всё же… Мы подошли к палатке и Фальке резко остановился. — У тебя полчаса, щенок. И запомни, если я узнаю что ты ляпнул чего лишнего — лично подорву на мине. Понял? Я кивнул, всё ещё не понимая о чём идёт речь. — Ну, иди, — он грубо толкнул меня внутрь палатки. Я медленно повернулся и замер, остолбенев от неожиданности. Радость что он жив, смятение от моего унизительного положения, привычная тревога — осунулся, похудел. Я двинулся к нему, собираясь по привычке обнять и остановился, сдерживаемый его взглядом. У него есть причины злиться на меня, это так. И в глубине души я боялся, что он никогда больше не заговорит со мной. Либо я не успею сказать ему то, что крутилось в голове последние месяцы. — Ну здравствуй, брат, — Фридхельм иронично выделил это слово. Я отметил, что улыбка не коснулась его глаз, в глубине которых застыла застарелая обида и разочарование. — Как верно отметил твой фельдфебель, у нас мало времени. Так и будешь молчать? — Я рад, что ты жив, — улыбнулся я. — И что я смог ещё раз тебя увидеть. Несмотря на колючий взгляд и ироничную усмешку, Фридхельм заметно нервничал. Я слишком хорошо его знаю. Беда в том, что я впервые не знаю что сказать, чтобы подбодрить и успокоить его. Я больше не старший брат, который в любой момент может защитить или помочь. Отчаянная беспомощность стиснула грудь. — Мне жаль, что всё так вышло, — пробормотал я. — Тебе жаль? — Фридхельм рассмеялся сухим злым смехом. — Чего именно тебе жаль? Что ты дал слабину и оказался здесь? — Фридхельм, это была не слабость, — растерянно ответил я. — Ты ведь сам был там… — То есть всё, что делает непогрешимый Вильгельм Винтер — имеет право быть? — Фридхельм подкурил сигарету. Он смотрел на меня сейчас как на врага — зло, презрительно.— Это я был трусом и кретином, когда не хотел лезть в это дерьмо. Я смотрел на него и не знал как достучаться, объяснить, что человеку не дано заглянуть в своё будущее. Что в далёком тридцать девятом, когда всё начиналось мне и в голову не могло прийти что всё закончится именно так. — Три года назад я говорил тебе вещи, в которые и сам верил, — вздохнул я. — Как только мы сели в поезд идущий на восток, у нас не было выбора как поступать. И если бы я не вмешивался и не останавливал тебя, ты бы закончил также как и я. Или ещё хуже. — Ты не можешь этого знать, — поморщился Фридхельм. Я полез в карман за сигаретами. В груди щемило от горького чувства потери. Весь этот год я тосковал по нему, не зная что с ним, жив ли он и теперь, самый близкий человек стоит рядом, но бесконечно далёкий от меня. Пусть так, возможно я заслужил, я ведь действительно не всегда был к нему справедлив. — Чёрт, — пробормотал я, перехватывая выпавшую зажигалку. Из кармана выпала затёртая фотография. Фридхельм наклонился поднять её. — Я видел Виктора, он примкнул к польским партизанам, — бесцветным голосом сказал он, возвращая мне фотографию. — Мы стояли напротив, держа друг друга на мушке. Заметив невысказанный вопрос в моих глазах, он криво усмехнулся. — Конечно я его отпустил. — Я в этом и не сомневался, — кивнул я. — А Грета? — Её отправили в лагерь, обвинив паникёрстве, — ушам поверить не могу. Легкомысленная Грета которой всегда было начхать на то, что происходит на фронте? Обвинение в паникёрстве? — Как Эрин? — осторожно спросил я. — С ней всё в порядке, — ровным голосом ответил Фридхельм, но в его глазах промелькнула боль и что-то ещё. Я с грустью подумал что наша открытость, лёгкость и доверие наверное безвозвратно ушли. — Я напишу Чарли, что ты жив, — добавил он. — Не нужно, — поспешно ответил я. — Мы виделись в госпитале. — Надеюсь ты не будешь снова вести себя как кретин, — слабая улыбка тронула губы Фридхельма. — Она любит тебя. Я машинально кивнул, вспоминая её отчаянно-злые слова «Ты должен был погибнуть!» Но я не могу рассказать ему об этом, у нас и так мало времени. Да к тому же брат справедливо ответит, что я виноват сам. Я столько хотел бы ещё ему сказать, но отмеренные минуты утекают словно песок. Да и станет ли он меня сейчас слушать? — Возможно мы больше не увидимся, — я действительно не верю, что могу выжить, что у меня есть будущее. — Думаю война уже проиграна. — Ты только сейчас это понял? — иронично спросил Фридхельм. — Я не хочу чтобы ты бессмысленно погиб, сражаясь за то чтобы Третий Рейх просуществовал ещё несколько месяцев. Как только представится возможность, беги как можно дальше отсюда. — А что ж ты не убежал? — хмыкнул брат. — Раз уж дезертировал, нужно было прятаться лучше. — Это другое, — вздохнул я. — Я не мог и не хотел предавать свои клятвы, но и не мог больше нести этот груз ответственности, — Фридхельм бросил на меня острый взгляд в котором мне смутно почудилась…жалость. — Сейчас я по крайней мере не отдаю приказы вести на убой мальчишек едва вышедших со школьной скамьи. Но ты — ты другой. У тебя может получиться. К тому же у тебя есть Эрин. Моя находчивая «сестрёнка» вполне способна придумать немало хитростей чтобы они смогли сбежать, в этом я не сомневаюсь. Фридхельм более гибкий, в него не вбито намертво чувство долга как в меня. Ему вообще никогда не было место на войне. — Всё ещё пытаешься играть в старшего брата? — неожиданно разозлился Фридхельм. — Спасти значит меня хочешь? А может я уже недостоин никакого спасения? Об этом ты не думал? Я давно уже не тот Фридхельм, который таскался держась за твою руку и верил всему что скажет любимый братик! В его глазах я видел то, что чувствовал сам — боль от осознания во что превратилась наша жизнь, отвращение к себе за поступки которые приходилось совершать, отчаяние от понимания что из этой клетки нет выхода. И мне отчаянно хотелось ему помочь. Хотя бы поверить в то, что это можно попытаться изменить, исправить. Если я покорно смирился с тем во что превратился, то Фридхельм — нет, я же вижу. Маленький он держался за мою руку, и чувствовал защиту, теперь же мы выросли и он давно научился ходить сам, но мы по-прежнему нуждаемся друг в друге. Поддавшись порыву я шагнул к нему и обнял, чувствуя как протестующе напряглись его плечи. — Ты всегда будешь для меня любимым братом, — горло предательски стиснуло спазмом. Если бы у меня была возможность что-то исправить, я бы сделал что угодно, чтобы достать ему поддельные документы и отправил бы в ту же Америку. — Прости…меня… Глаза жгло от невыплаканных слез, пальцы словно намертво цеплялись за жёсткую ткань его формы. На какой-то краткий миг Фридхельм стиснул мои плечи, а затем отстранился. — Ты верно сказал, что возможно мы больше не увидимся, — он твёрдо удерживал мой взгляд. — И я не хочу чтобы вдобавок ко всему тебя грызло чувство вины из-за меня. В конце концов я давно уже взрослый и принимаю решения сам. И если я поступил так, а не иначе или чего-то не сделал — это только моя ответственность. Он мог не говорить больше ничего — в его глазах я увидел и незаслуженное прощение и теплоту которой мне так не хватало. — Винтер, время! — раздался окрик Фальке. — Командир у тебя — тот ещё гад, — усмехнулся Фридхельм. — С этим не поспоришь, — улыбнулся я. Мне всё ещё сложно было осознать, что мы прощаемся возможно навсегда. — Береги себя, — на этот раз Фридхельм обнял меня сам. — Ты тоже. Фальке окинул меня пренебрежительно-цепким взглядом, но в кои веки не сказал ничего. И это хорошо, потому что если бы он что-нибудь ляпнул в этот момент, я бы не сдержался и врезал ему, подписав себе тем самым окончательный приговор.

***

— Сколько ещё нам придется здесь торчать? — новобранцам смотрю не терпится сунуться в окопы. Не понимают своего счастья — дни затишья на фронте так редки и быстротечны. — Вот же кретины, — проворчал Кинцель, соскребая коркой хлеба остатки каши. — Сейчас накаркают, такая заваруха начнётся. — Она в любом случае начнётся, — ответил я. — Нас сюда согнали не просто так. На следующий день в лагере лихорадочно закопошились — солдаты снова туда-сюда, укладывали вещи. — Что тут творится? — Шагом марш! Поторопитесь! — прикрикивал Гильдебрандт. — Мы уходим! Не прошло и часа как все погрузились в грузовики и двинулись на север. Лагерь подожгли. Вокруг только и слышно было. — Что происходит? — Почему мы так внезапно сорвались? — Где вообще проходит линия фронта? Я предпочитал отмалчиваться — и так понятно что линия фронта скорее всего сместилась и возможно нас везут, чтобы закрыть очередную брешь. — Что такое? Почему мы остановились? Дорогу перегородили стволы деревьев. Обычно так делают русские партизаны. Послышались отдельные выстрелы и шум самолётов. К «фольксвагену», где ехали наши офицеры подъехал на мотоцикле офицер связи. — Внимание! К нам приближается вражеская авиация! Самолёты русских не тратили время понапрасну — я насчитал их штук десять. Они разделились на две группы, приготовившись к бомбёжке. — Отводите грузовики за вал! — прокричал Шесс. Интересно, где носит Фальке? Наверняка уже мечется в поисках укрытия. Я знал, что нужно быстро отходить в лес в поисках укрытия, но не двинулся с места. Смотрел, как медленно летят вниз смертоносные бомбы. Послышался оглушительный взрыв. Один грузовик поднялся в воздух и его обломки посыпались на нас. — Бежим! — Меллер схватил меня за руку. Бежать с дороги которую обстреливают из артиллерии и автоматов — та ещё задачка. Послышался новый взрыв — бомба попала в очередной грузовик и тот вспыхнул как факел. Все бросились врассыпную. Для большинства из нас это было не боевое крещение, а обычное дело. А вот «доблестным» новобранцам ещё предстояло узнать, что медали за героизм как правило вручают уже посмертно. — Ну что, небось наложили в штаны? — добродушно усмехнулся Шесс, глядя как парочка перепуганных «героев» трещит ветками импровизированного укрытия. Мы в отличие от них были фаталистами — раз уж всем суждено умереть, то не всё ли равно когда? — Выбирайтесь из вашей берлоги, кажется всё стихло. Я бы предпочел выждать ещё немного — зачастую враг лишь прикидывается что отходит и ждёт случая атаковать снова. На дороге раскисшей от недавнего дождя лежали завалы из искорёженных машин и трупов. Их внутренности разнесло на несколько метров. Я услышал сдавленные стоны — кого-то из новеньких по-моему стошнило. Зато откуда-то нарисовался Фальке, бодрый и полный праведного гнева. Сейчас как обычно начнёт учить нас жизни. — Банда трусливых предателей совершила очередное покушение на солдат Третьего Рейха, но у Германии есть свой бессмертный символ — Адольф Гитлер. Фюрер жив! Есть кто-нибудь кто недоволен? — Трусливый, чванливый козел, — тихо пробормотал Меллер. — С ним мы никогда не прекратим борьбу. Мы будем бороться за каждый город, за каждый дом, но мы должны победить. Приказ — это святое для немецкого солдата. В последней войне мы тоже не сдались, виноваты евреи которые предали армию, но на этот раз такого не случится! — Зауэр, Кинцель, Шесс, перетащите уцелевшие вещи в машины, а вы, — кивнул он мне и Меллеру, — собирайте трупы. — Что будешь делать, когда вернёшься домой? — спросил Меллер, когда мы прервались покурить. — Пока ещё не думал, — вздохнул я. — Да к тому же… — Да не будь ты так серьёзен как на экзамене по латыни, — рассмеялся Меллер. — Говори первое, что придёт в голову. — Ну если так… то наверное залезу в нормальный горячий душ, а потом по-человечески поем, — я улыбнулся, вспомнив мамино мясное рагу. — А ещё пожалуй высплюсь на год вперёд. Ну а если серьёзно, то я правда ещё не думал. А ты? — А я посажу с матерью огород, — мечтательно протянул Меллер. — У нас будут огурцы, помидоры, горох, может быть картофель… — Любишь возиться в земле? — улыбнулся я. — Мы привыкли, когда жили в России — там без огорода никуда. — Мне бы наверное не хватило терпения, — я проводил каникулы в деревне и помню что это такое. — К тому же урожай может пропасть из-за засухи или ещё чего-нибудь и весь твой труд пойдёт коту под хвост. — Это так, —согласился Меллер. — Как-то раз мы посадили кучу всего, а лето выдалось засушливым, и всё пропало. Мы посадили и на следующий год — были дожди, но урожай сожрали вредители, жуки. Но мои не сдавались и мы посадили всё и на следующий год — мать узнала у соседки средство как отвадить насекомых, и… Меллер выжидающе замолчал. — Дай угадаю, опять случилась засуха? — Нет, в то лето шли хорошие дожди — и всю зиму мы ели свою морковку и картошку. Чему ты улыбаешься? — искоса посмотрел на меня Меллер. — Да так, — отмахнулся я. Не говорить же ему, что его рассуждения порой слишком наивны для места где мы оказались. — Считаешь меня наивным дурачком? — насмешливо спросил он и я смутился, чувствуя себя мальчишкой которого поймали с поличным. Сердце больно сжалось — его улыбка так напоминала мне Фридхельма. Не того конечно циничного, разочарованного в войне солдата, а мальчишку-студента, которого я потерял ещё три года назад. — Не дурачком, нет, — примирительно улыбнулся я, — но мне кажется ты не совсем понимаешь насколько крепко мы встряли…и здесь…и вообще… — Да всё я понимаю, — неожиданно серьёзно ответил он и потянулся к карману, чтобы достать пачку сигарет. — Просто считаю что нельзя терять надежду. После того как мы с родителями переехали, мне больно было на них смотреть. Они потеряли двоих детей и пытались выжить в новой стране. Я тоже страдал, понимая что скорее всего не увижу больше ни брата, ни сестру, но при этом чувствовал, что нельзя сдаваться и позволить себе сломаться. Я пообещал себе видеть светлое и хоть что-то хорошее в каждом дне. Да, знаю звучит отчасти наивно, но постепенно, по капельке мама оттаяла и снова стала улыбаться. И я тебе скажу, что даже сейчас нужно видеть эти крохи хорошего — мы всё ещё живы, сегодня был вполне сносный обед, а война рано или поздно кончится. — И что тогда будет с нами? — рассеянно спросил я. Я привык думать и поддерживать свой моральный дух этой мыслью — что все войны заканчиваются, но я не видел больше в этом спасения для себя. И дело не в том, что я могу не дожить до этого события, нет. Что ждёт меня, всех нас? Если мы проиграем, какая судьба будет у Германии, которую сейчас ненавидит весь мир? — Будем как-то учиться приспосабливаться жить в новых реалиях, — вздохнул Меллер и хлопнул меня по плечу. — Так что хватит киснуть. — Тихо! — шикнул я. — Слышишь? Откуда то из громкоговорителя снова вещал очередной перебежчик. — Немецкие солдаты, война проиграна! Гитлер и его генералы вас обманули! Я тоже был солдатом из одиннадцатой пехотной дивизии я честно воевал четыре года, пока не понял что нас обманывают. Красная армия победит Германию, но Сталин протягивает вам руку. Бросайте оружие и переходите на нашу сторону. Сталин вам гарантирует гуманное отношение, питание и возвращение на родину Мальчишка имя которого мы так и не удосужились узнать, нерешительно посмотрел на меня и развернувшись бросился бежать. Что ж, это его выбор. — Желаю удачи, — негромко крикнул я. — Вот же засранец, — усмехнулся Меллер. — Он в отличие от нас с тобой не был по ту сторону и верит что вещают эти предатели, — отозвался я. Мало мне своих забот, чтобы ещё переживать о нём? В конце концов каждому своё. Мы здесь тоже находимся в положении заключённых. Может русские и не убьют его. По крайней мере сразу. Они действительно нуждаются в рабочих руках. Другое дело, что такой путь — не для меня. Несмотря на то что я разочарован в политике фюрера и в наших генералах, я не смогу предать свою страну. Почему-то мне кажется что это — билет в один конец. Несмотря на то что перспективы у меня далеко не радужные, я всё ещё могу надеяться, пусть и призрачной слабой надеждой, что смогу вернуться когда-нибудь домой и попытаться что-то сделать со своей жизнью. — Многие здесь находятся не по своей воле, так что не думаю что речь идёт о предательстве, — осторожно возразил Меллер. — Или им просто страшно. А трусость — плохой советчик. — Хочешь сказать, будь у тебя возможность как-то улизнуть ты бы не воспользовался? — прищурился Меллер. — Представь себе — нет, — Фридхельм верно сказал — если бы я поставил себе цель сбежать, я бы давно уже это сделал. — Но я не буду осуждать за это тебя. Ты ведь знаешь русский — можешь попробовать. Меллер посмотрел на меня долгим задумчивым взглядом. — Ну так что? — нетерпеливо уточнил я. — Сейчас, пока нет поблизости ни Фальке, ни других — вполне подходящий момент. — Благодарю за предложение, но я пожалуй воздержусь, — с привычной насмешливой беспечностью отозвался Меллер. — Ну, как знаешь.