Моя чужая новая жизнь: На старых руинах

ведь пока ты меня любишь, ты и вправду меня любишь — пули пролетят мимо. Все мы хотим начать новую жизнь. Как правило, с Нового года, ожидая что станем лучшей версией себя. Или встряхнуться после тяжёлых отношений. Или, осознав что в корне хочешь поменять жизненный вектор. Я долгие месяцы мечтала вырваться из замкнутого круга, расписывая во всех подробностях и деталях как буду жить, когда сбегу с фронта и когда закончится война. Продумывала все детали, чтобы не сойти с ума и возможно только это помогало мне держаться. Беда в том, что за столько времени безвозвратно изменилась я сама — и, несмотря на весь мой решительный настрой, временами не видела эту новую себя в той самой долгожданной новой жизни. Слишком много старых шрамов, неизбежных кошмаров и воспоминаний. Но теперь, когда видела что Фридхельм возможно сломлен даже больше чем я, я не имела права опускать руки и быть слабой. Мы спасёмся отсюда вместе… или погибнем. В своё время читала как сбегали нацики по поддельным докам в ту же Латинскую Америку, но тут загвоздка в том, кто сможет подогнать такие доки и самолёт заодно. Всё ж таки я не Менгеле. Какой бы изворотливой и находчивой я ни была, без толковой помощи ничего не выйдет. А к кому можно обратиться так, чтоб тебя тут же не сдали в комендатуру? Тот ещё квест. Бежать и прятаться по лесам и землянкам? Тоже не вариант — через пару месяцев здесь под каждым кустом будет наша армия и поляки. Неприятно давило осознанием того, что мы заперты здесь в ловушке и отрезаны все пути. «Раньше надо было думать, моя хорошая, — вздохнул внутренний голос. — Но ты же так тряслась за свои тайны, как за народное достояние». Что ж, много о чём можно было бы сожалеть, но надо думать как работать с чем есть. Чтобы нас выпустили и помогли с документами нужны либо связи, либо деньги. А точнее и то, и другое. Те же америкосы не за просто так прикрывали нацистов, видимо те сдавали им свои грязные секреты. А с чем мне идти на переговоры, даже если бы я каким-то чудом вышла на нужных людей? В нашем штабе можно стырить разве что донесения с фронта. За это свободу не купишь. Тут нужны секретные архивы Абвера, или хотя бы «чернуха» из концлагеря. Я тайком залезла в ранец Фридхельма и пересчитала имеющуюся наличность. Понятия не имею сколько могут стоить фальшивые доки и хватит ли этого. А ещё надо прикинуть что будут дорожные расходы и первое время нужно на что-то жить. Каждый вечер сталкиваясь с его взглядом я собиралась с духом, чтобы обсудить как продвигается наш вопрос и не говорила ни слова. Если уж я пока не могу придумать ничего годного, вряд ли его осенила гениальная идея. Иначе бы он мне уже рассказал. Так ведь? А если бы не сказал? Влез тайком в какую-нибудь аферу и станет только хуже? Да нет, это же Фридхельм, он не способен проворачивать аферы у меня за спиной. И потом какой смысл был в том, чтобы скрывать? Чтобы немного отвлечься, я пошла на кухню. Сегодня удалось разжиться яйцами, сметаной и домашней курицей. Я подумала, что за столько лет мне осточертели извечные консервы и каши. Хочу хоть напоследок поесть по-человечески. Благо и время для кулинарных экспериментов имеется. Файгль и Вилли бессовестно использовали меня в качестве своей секретарши, но этот Брандт почему-то не спешит завалить новыми обязанностями. Возможно присматривается и не совсем доверяет лезть в «до хера важные» документы. Да мне они без надобности, и так знаю, что скоро Львов отобьют наши. А пока я могу просто побыть обычной женщиной, которая готовит ужин любимому мужу. Так, забацаю-ка я сегодня зелёный борщ, благо и щавель имеется. Из курогруди получатся вполне себе стейки. А из огурцов и редиски сделаю салат. И картошечку запечь надо. С десертом особо мудрить я не стала, да и размах ингредиентов был, скажем так, не на полноценный торт. Из пачки печенья, сгущёнки и какао получилась любимая с детства почти- «Картошка». А ещё растоплю шоколадку и искупаю в этой глазури клубнику. Ну вот, теперь надо себя в порядок привести и я готова.

***

— Рени, ты дома? — услышала я стук входной двери. Дома конечно, как и полагается образцовой жёнушке. — Проходи, будем ужинать, — я отложила пуховку и бросила последний взгляд в зеркало. Не идеально, но уже намного лучше той загнанной оборванки, какой я предстала перед ним месяц назад. Ужин я сервировала в гостиной, воспользовавшись фарфором прошлых хозяев. И даже раздобыла свечи. — Что за повод? — улыбнулся Фридхельм, глядя на этот островок романтики. — А обязательно должен быть повод? — ответила я, раскладывая вилки. Я может в кои-то веки решила косплеить Гордона Рамзи. — Ты идёшь? А то остынет, а где я тебе буду греть это всё без микроволновки? Фридхельм вернулся, держа в руке бутылку вина. Надеюсь не их любимая французская кислятина, которой я в своё время нахлебалась с Файглем. Да вроде нет, судя по этикетке полусладкое. — Я подумал, такая красота не должна пропадать зря, — он достал штопор. — Отпразднуем сегодня нашу годовщину. Приятно что он помнит такие вещи, но годовщина у нас через месяц. Впрочем спорить я не стала — что будет через месяц ещё непонятно, а романтичный вечер не должен пропадать зря. — Это …суп? — осторожно спросил он, глядя в тарелку. — Зелёный борщ, — ответила я. — Знаю выглядит специфично, но должно быть вкусно. Ну давай уже, дегустируй. Я немного волновалась, постепенно открываясь ему заново. Никогда не знаешь, как немец отреагирует на чисто русские привычки, в том числе и предпочтения в еде. Помню одна моя подружка встречалась с итальянцем, так вот он был в шоке от наших борщей и майонезных салатов. — Действительно вкусно. Но почему зелёный? — Потому что готовится с травой, — беспечно ответила я и на всякий случай уточнила. — Съедобной. Здесь щавель. Полезно, витаминов вон полно. Видя что он вроде как заценил моё творение, я расслабилась, продолжая болтать. — У нас русских вообще всё креативно с названиями. Мой любимый салат, например — селёдка под шубой. — Под шубой? — машинально переспросил Фридхельм — Может как-нибудь сделаю, — пообещала я. А что — там же элементарные продукты, вот только майонез придётся делать самой. Видать совсем вино мне в башку ударило, если я так смело планирую столь отдалённое будущее. Но с другой стороны вечно бегать по потолку в панике, приговаривая «мы все умрём» тоже не выход. — У меня для тебя кое-что есть, — Фридхельм достал небольшую коробочку. Красиво конечно — изящная цепочка, медальон украшен крошечными бриллиантами, но… Да, блин, я всё понимаю, он не снимал эту побрякушку ни с чьей шеи в буквальном смысле, но это сути не меняет. — Тебе не нравится? — я заметила что медальон можно открыть видимо чтобы вставить фотку. Моё внимание привлекла надпись — «Всегда, в горе и в радости, помни — лучшее где-то там». — Очень красиво, — улыбнулась я, надевая медальон. Чёрт с ним, в конце концов а как люди покупают украшения в ломбарде, учитывая что не от хорошей жизни владельцы сдают побрякушки? — Может сходим завтра в кино? — спросил он. — Можем сходить, — согласилась я. — Там по-моему идёт очередной недоужастик. Вспомнив кошмар немого кино, на который меня затащил Хельшторм, я поёжилась. — Тебе же вроде нравится такое? Помню ты нам рассказывала истории и позабористее. — Да нравятся, но не такие… — я хотела ляпнуть примитивные. — Ужастик должен быть либо реально страшным, либо незатейливым чтоб можно было расслабиться и поржать под попкорн. А у вас они гротескно наивные какие-то. — Расслабиться под ужастик? — скептически уточнил Фридхельм. Нда уж, милый, ты многого обо мне не знаешь. — Просто в моё время их снимают пачками и многое уже стало клише. Причём на грани тупости. Ну представь себе — ночь, дом, тётенька стоит моет посуду, беззаботно напевает что-то и вдруг слышит странные звуки. И нет бы срочно покинуть помещение, прихватив телефон и паспорт, она начинает орать: «Милый, это ты?» Милый естественно не отзывается, его уже какая-то хтонь доедает. И эта гражданка с незамутненным сознанием идёт и спускается в подвал. Причем её не смущает, что тут же разбивается лампочка, что хтонь где-то рядом рычит и воняет, она прётся прямо туда. Ну блин, позови соседей, что ли, пусть их первыми сожрут. Наконец она видит что осталось от её милого — там как всегда — кровь, кишки по стенам, и вот эта короночка «а ю окей?» Конечно окей, а что не видно, мужик лежит в луже крови, отдыхает. — Должно быть необычно жить, зная всё наперед, — Фридхельм внимательно посмотрел на меня. — Не то слово, — усмехнулась я. — И чертовски неудобно в техническом плане, когда тебя отбросило на полвека назад. Знал бы ты сколько у нас приблуд, облегчающих жизнь. — Как у Уэлса? — Ну нет, в межгалактических шаттлах мы пока не рассекаем, — рассмеялась я. — Но связь в любое время уже доступна. Слушая как я объясняю что такое интернет и «умный дом», Фридхельм выглядел словно ребенок которого пустили в магазин игрушек. — Так что дремучей бабкой, которую внуки учат как пользоваться мобильным я не буду, скорее я их много чему научу, — усмехнулась я и резко замолчала, осознав что несу. Что-то меня совсем занесло. Видимо периодически пробивается неубиваемый русский оптимизм. — Рени, я пообещал, что вытащу тебя отсюда, — Фридхельм смотрел мне в глаза твёрдо, решительно и у меня сжалось всё внутри. Покоробило, что он не сказал «нас». — И я сдержу своё слово.

***

— Боюсь с десертом нам придётся подождать, — улыбнулся Фридхельм. Согласна, объелись мы знатно. Особенно после окопно-полевых условий, когда кусок хлеба с тушёнкой уже за счастье. — Слабак, — беззлобно поддела я. — Если бы ты хоть раз попал на наше семейное застолье, так легко бы не отделался. — Не думаю, что я понравился бы твоей маме, — помрачнел он. — Почему? — думаю как раз наоборот бы, понравился. Она мечтала, чтобы я замутила с таким вот хорошим мальчиком. — Думаю ты и сама знаешь почему, — он поднялся и отошёл к окну. Я подхватила пачку сигарет и примостилась рядом. Глупо обсуждать то, что никогда не произойдет. — То что ты немец вообще не проблема. Можешь мне не верить, но через восемьдесят лет, наши научились воспринимать вас…толерантно. Ну за исключением турецких отелей, когда перепившись, наши мужики гоняют «фрицев». А вот что точно бы не понравилось маме — увидеть кем стала её дочь. Я со злостью затушила окурок и вздохнула, пытаясь вернуть романтичный настрой. — Расскажи мне о матери, — неожиданно попросил Фридхельм. — Какой она…была? — Я совсем на неё не похожа, — я уютно устроилась на диване, положив голову к нему на колени. — Мама бы ни за что не смогла солгать или убить. Думаю, окажись она в моей ситуации, она предпочла бы умереть с чистой совестью, не предав… — я запнулась, пытаясь подобрать правильные слова. — Что ты чувствовала, когда убивала? — неожиданно спросил Фридхельм. Его пальцы нежно перебиравшие мои волосы, чуть напряглись. — По-разному. Иногда ненависть, иногда сожаление, — я вспомнила полковника фон Штерна. — Но чаще всего отвращение к себе. — Рени… — его пальцы чуть дрогнули, мягко приглаживая мои волосы. — Ты могла поступить по-другому, ты ошибалась, да. Но никто не может дать чётких ответов как оно правильно, когда ты на войне. Что есть предательство? Мы становимся предателями своей совести, своей морали как только первый раз нажимаем на курок. Я много думал… что делал бы, если бы оказался в твоей ситуации, — он тяжело вздохнул. — И я действительно не знаю…что было бы правильным… — Нда уж, инструкций для попаданцев ещё не придумали, — невесело хмыкнула я. И решилась задать ещё один вопрос, который не давал мне покоя. — Ты правда веришь мне? Ну, что я из будущего и всё такое? Потому что я вот и не знаю как бы реагировала, если бы мне мой мужик зарядил в лоб — я из будущего и пичкал рассказами как там да чего. Может и Фридхельм думает, что я кукухой поехала и просто не спорит, любовь же. — Правда верю, — по голосу я слышала что он улыбается. — Достаточно вспомнить глаза Карла, когда он просыпался от кошмаров. Это какая-то удивительная сила любви, когда мы умудряемся понимать человека без слов, когда живёшь словно без кожи и чувствуешь всё что происходит с ним. И я никогда не разделяла восторгов слащавого на мой взгляд визга про «половинки души». Раньше я читала мужчин с помощью фактов и аналитики, но лишь теперь понимаю как это — видеть своим сердцем. — Раз уж у нас сегодня вечер откровений, — неуверенно начал Фридхельм. — Могу я кое-что спросить? — Да, — немного растерянно кивнула я. Что такого он собрался у меня спрашивать, раз это нельзя спросить прямо, без танцев с бубнами? — У тебя …есть кто-то, к кому бы ты хотела вернуться? Да блин! Это он что, пытается выяснить остался ли в моём времени у меня мужик по которому я сохну? Ну детский сад чистой воды! Щас, разбежалась рассказывать сколько и кого я когда-то любила. И вообще какой в этом смысл, если обратно я никогда не вернусь? — Прости, если я… — покаянно пробормотал Фридхельм. Взглянув в его помрачневшие глаза, я окончательно разозлилась! Вот угораздило же связаться с такой нежной ромашкой! — Ну давай так, — вздохнула я. — Ты же помнишь, что в моём времени я намного постарше, чем эта девчушка и у нас не считается чем-то порочным пробовать жить вместе, искать …скажем так, своего человека. Короче, замужем я не была, если тебя это так волнует, — бывших мужиков перечислять не буду, а насчёт любви так скажу. — Конечно я влюблялась, и не раз и будет глупо и смешно если я сейчас пафосно начну утверждать что этого не было, я чиста как утренняя роса. Но могу сказать, что ни разу мне не хотелось остаться с человеком …насовсем… А с тобой хочется… Вот. Как-то так. Глядя в его глаза, почувствовала как мне нестерпимо больно — возможно я совсем не та, что должна была быть с ним. Ему бы встретить тихую нежную девушку, которая слушала бы его во всём, а вместо этого досталась я. Циничная, готовая в любой момент солгать, привыкшая принимать решения в одностороннем порядке, если иные варианты меня не устраивают. Будет ли он счастлив со мной? Не когда всё более менее ванильно-спокойно, а вообще — в горе, бедности, с проблемами? — Мне жаль, что я …что я причинила тебе боль… — Кем бы ты ни была, мы созданы друг для друга. Никогда не позволяй себе считать иначе… Он наклонился, заглушая мои возможные возражения поцелуем, и я подалась ближе с жаром отвечая, размыкая губы под настойчивым давлением его языка. Рефлексия и чувство вины на время отступили — его губы сводили меня с ума, также и как и сила его чувств. Такие слова часто звучат чересчур пафосно, но сейчас я так не считала. Все правильно. Другого тут не дано. Вряд ли мы когда-нибудь сумеем понять, как всё это случилось с нами — у нашего притяжения никогда не было рационального объяснения, будто это — ещё одна из аномалий моей вынужденной временной тюрьмы. Но я точно знаю, что это — больше, чем любовь. И я боюсь остаться без него сейчас. И всегда. — Я не жалел ни о едином дне, когда любил тебя… — Даже, когда мучился догадками и считал меня предательницей? — отстранилась я, глядя в его глаза. — Даже тогда, — кивнул он, — потому что лучше так, чем умереть не узнав этого чувства… Тянусь к нему и прижимаюсь к его губам своими, провожу по ним языком и не могу сдержать стон, когда Фридхельм обнимает меня, усаживает к себе на колени, запускает ладонь в мои волосы. Прижимаюсь к нему, кожа такая горячая, что через ткань обжигает, а от того, как его стояк упирается в живот, едет крыша. Чувственные неторопливые поцелуи, мимолетные прикосновения, скорее дрязнящие, чем настойчиво-нетерпеливые как раньше — было по-своему прекрасно никуда не спешить, ни о чём не думать и чувствовать как пламя желания неумолимо разгорается между нами. Я снова опьянена нашей близостью, тяжёлым дыханием Фридхельма, умирая и воскресая под его обжигающим взглядом, от интимных прикосновений по рёбрам, бёдрам, груди. Руки сами потянулись к его талии, задирая рубашку. Горячая кожа обожгла кончики пальцев. Фридхельм нехотя отстранился и сам стянул рубашку. Внутри все перехватывает от желания коснуться его. Обвести пальцами контуры мышц на сильных руках, прижаться губами к груди. Пальцы чуть дрожат, пытаясь расстегнуть тяжелую пряжку ремня. Его ладонь накрывает мою, помогая справиться с чертовыми застежками брюк. Фридхельм едва заметно вздрагивает, когда провожу ладонью по его животу, обрисовываю ногтями выпирающую тазовую кость, и когда обхватываю член. Медленно провожу по всей длине, не в силах отвести взгляд от его лица, от его полуприкрытых глаз, от того, как он облизывает пересохшие губы, как смотрит на меня… На то, как он сжимает мою талию, поднимает ладони к груди, касается через ткань., невыносимо медленно расстегивает пуговицы платья. Провожу ногтями по его затылку, прежде чем запустить пальцы в волосы, чтобы прижать его ещё ближе. Горячие губы, обхватывают напряженный сосок, слегка прикусывая через тонкое кружево лифчика и я не могу сдержать нетерпеливый стон. Фридхельм прижался губами к моей шее там где под кожей заполошно бился пульс. Его пальцы опустились на талию, затем ниже между бедер уверенно сдвигая бельё, надавливая и проникая внутрь. От его теплого дыхания, нежных поцелуев и — на контрасте ритмично двигающихся внутри меня пальцев пробирало дрожью. — Хочу тебя… — хрипло выдохнула я, перехватив его руку. — Мне тебя всегда будет мало, — Фридхельм целует жадно, глубоко, приподнимает мои бёдра, чтобы снять мешающие трусы и просовывает руку между плотно прижатыми животами, чтобы направить свой член. Я замираю. Опираюсь на его плечо. Двигаюсь очень медленно, смакую это ощущение единения, накрывает меня сильнее любого оргазма. Сильнее любой физиологии. Возможно то, что подспудно давит на мои мысли - а вдруг это последний раз? заставляет цепляться за каждый момент близости. Пальцы Фридхельма гладят поясницу, сжимаются на заднице. Он прижимает меня к себе и вбивается резко, быстро, даже жёстко. Снова тянет за волосы, приподнимая мою голову над своим лицом, чтобы видеть мои глаза, вглядываясь в меня пока я цепляюсь за его плечи и шепчу его имя. Отдаю всю себя его рукам и губам, взамен вбирая в себя его запах, дыхание и вкус кожи. Реальность словно смещается в сторону — нет ничего, кроме движений наших тел, кроме пламени в моих венах, кроме его везде, в моём теле и крови, в душе, дыхании, мыслях, под кожей, на губах…

***

— Фрау Винтер, — майор Брандт окинул меня изучающим взглядом. — После обеда мне понадобятся непосредственно ваши услуги. Никак допрашивать кого-то собрался? Или разжился секретными документами? Впрочем какая разница. Мне придётся пока работать с ним, чтобы не вызывать подозрений. Однако его радужным планам не суждено было сбыться — захваченный мужик говорил на лютой смеси украинского и наверное польского. — Простите, но я не понимаю что он говорит, — с фальшивым сожалением сообщила я. — Скорее всего он говорит на местном диалекте. — Но ведь это все территории Союза, — нахмурился Брандт. — В Союзе насчитывается пятнадцать республик и в каждой имеется свой собственный язык, — пожала плечами я. — Я же не должна понимать их все. — Досадно, что мы не смогли допросить этого ивана, — пробормотал Брандт. — Придётся обращаться к местным полицаям. Обращайся. Они с радостью помогут. А я по возможности больше не буду участвовать в ваших играх. — Вы можете быть свободны, фрау Винтер, — холодно кивнул он. О как. Не то, чтобы я не рада сокращённому рабочему дню, но как бы реально не выпнул. Нет, а что он мне реально сделает, если нет возможности переводить на русский? Я вышла в коридор чтобы разыскать Фридхельма. — Ты уже освободилась? — удивился он. — Ага, — кивнула я. — Тогда пойдём немного пройдёмся, — предложил Фридхельм. — Угощу тебя кофе. Надо же, запомнил как я в красках рассказывала про наши кофейни и как скучаю по лавандовому рафу. Здесь такого конечно нет и в помине, но меня бы устроил и нормальный крепкий, главное натуральный, кофе. Несмотря на военное положение, Львов не выглядел так ужасно, как многие другие города. Величественные старые здания, цветущие каштаны, вымощенные камнем улицы — неудивительно что немчики так прижились здесь — почти Европа. — Такими темпами я останусь безработной, — пошутила я, — усядусь с комфортом на твоей шее. — Ты же знаешь я буду только рад, если тебя освободят от службы, — спокойно ответил Фридхельм. — А почему ты так против заниматься домом? — Да нет, конечно ничего ужасного, просто я к такому не привыкла, — ммм, надо же, действительно настоящий кофе. — И знаешь, через восемьдесят лет у вас в Германии тоже никто не стремится быть скучной домохозяйкой. Феминизм по полной программе — женщины везде, даже в политике и попробовали бы мужики хоть слово поперёк ляпнуть, тут же обвинение в харассменте. Фридхельм немного растерянно слушал мою речёвку. — А у вас как? — У нас похуже конечно. И девчонок, которые хотят сидеть дома за счёт мужиков тоже хватает. Также, как и инфантилов, которые тяжелее хера ничего не держали в руках и хотят жить красиво. С такими нормальную семью не построишь. — Я поморщилась, вспомнив мамину корзиночку Даника. — Ну а что касаемо меня, я решила полагаться только на себя. Быть домохозяйкой — это риск. Мужики зачастую начинают мнить из себя бога и царя и прессовать свою жену, мол без меня ты никто и пустое место, и раз я тебя содержу, то буду творить что хочу. — Рени, — Фридхельм мягко сжал мою руку, — у нас никогда так не будет. — Знаю, — отчасти потому, что действительно верила ему, отчасти потому что никогда не позволю так с собой обращаться. — И я… — О, какая неожиданная встреча, — я подняла глаза, увидев Чарли. За её спиной маячил Йен. — Привет, — улыбнулась я. — Тоже решили выпить кофе? — Надо пользоваться временным затишьем, — кивнула Чарли. — Присаживайтесь, — кивнул Фридхельм. Мне показалось, или ему немного неловко видеть её с доктором? — Что посоветуешь выбрать? — весело спросила Чарли, раскрывая меню. Поддерживая лёгкий трёп, я заметила что Йен тоже держится скованно. Впрочем это как раз таки неудивительно — мужик тот ещё сухарь, похлеще Вилли. Ну а с Фридхельмом тоже понятно — раньше у них была общая компашка друзей. И где они сейчас — Виктор примкнул к партизанам и играет против, Грета кукует в лагере. Про Вилли уж промолчу. В общем, допив кофе мы не сговариваясь решили отчалить, предоставив сладкой парочке побыть вдвоём. — Береги себя, — Чарли поднялась, чтобы обнять Фридхельма. — Ой, Рени, чуть не забыла, у меня же к тебе дело. Фридхельм кивнул мне. — Я буду ждать на улице. — Что за дело? — улыбнулась я. Чарли достала из сумочки конверт. — Хильдегард попросила передать одному солдату. Шнайдер. Кажется он в вашей части? — Да-аа, — кивнула я, мысленно хихикнув. Наша любвеобильная Хильди вцепилась в какого-то ефрейтора и даже пишет ему письма? Чудны твои дела, Господи. Впрочем ладно, согласна, в наше время почти не покоцанный мужик — уже счастье, ей же в госпитале приходится работать с такими, что без слёз не взглянешь. К тому же Шнайдер, как и крути обладает обаянием альфа самца, пусть примитивным, но всё же. Так что совет вам да любовь, голубки. Выйдя на крыльцо кафешки, я огляделась. Ну и где там Фридхельм? Он обнаружился за углом, о чём-то тихо переговаривался с каким-то мужиком. Заметив меня, он торопливо попрощался и направился навстречу. — Встретил старого знакомого, — пояснил он, хотя я ни о чём ни спрашивала. Что-то он какой-то невеселый, напряжённый. — Ты из-за Чарли психуешь? — осторожно спросила я. — Она живой человек и имеет право на счастье. А то сколько можно быть Хатико, так и жизнь пройдёт мимо. — Я злюсь конечно же не на неё, в этом ты права, — вздохнул Фридхельм. — А на своего брата, который повёл себя как настоящий идиот. Есть такое, согласна. — Ну раз теперь ты знаешь, что я тоже старшая сестра, попробую объяснить как это работает, — то что начудил Вилли я хоть и не одобряла, но отлично понимала причины. — Обычно старшим братьям и сёстрам достаётся тяжкий груз ответственности. Если родители адекватные, они просто будут воспитывать в детях крепкие семейные узы, ведь это в общем то правильно — помогать и поддерживать друг друга. Но бывает и перебор. Например моей маме было некогда полноценно заниматься Полинкой, вот она и пыталась сгрузить эту почётную обязанность на меня — забери из садика, разогрей и покорми обедом, сделай с ней уроки — роль матери пришлось примерять рано. А потом мамы удивляются, почему дочери не спешат обзавестись собственными детьми. Спасибо, мне хватило. — У вас ещё хлеще — бедняга Вильгельм стоял буфером между отцом и тобой, ещё и мать подливала масла в огонь. Получается он с пелёнок всем и всюду был должен — оправдать ожидания отца, быть помощником матери и защитником тебе. Ну куда ему ещё было брать ответственность за Чарли, учитывая что идёт война и тут бы себе дать ладу? Синдром отложенной жизни, когда человек откладывает «на потом», ну и ещё немного потому, что он всё-таки тормоз, — усмехнулась я. — Ничего, сейчас он обнулился, всё переосмыслит и начнет может наконец думать о себе. Не думаю что у Чарли вот прям всё серьёзно с этим Йеном. Она любит твоего братца, так что после войны может и сойдутся. — Не думаю, — медленно ответил Фридхельм. — Они оба сильно изменились и такие вещи нужно проходить вдвоём, вместе, иначе это отдаляет. Я понимала, что он имеет в виду. Вилли и Чарли продолжали любить тех, кем они были до войны. Он ведь ни разу не поинтересовался, каково ей тут, да и она вряд ли имеет представление что за ад происходил в его душе последние месяцы. Что-то как-то совсем грустно всё выходит. — А мы? — вдруг спросила я. — С нами так не будет? — Надеюсь, — Фридхельм притянул меня ближе, чтобы поцеловать. Ладно, там видно будет. Тут бы ещё голову на плечах сохранить, а мы на ромашке гадаем кто с кем будет мутить. Я открыла сумочку, чтобы достать ключи от квартиры и на глаза попалось письмо Хильди. Ёлки-моталки, то-оочно! Почему я раньше об этом не подумала? «Красный крест»! Они же вроде помогали скрыться от нациков? Так, попробуем рассуждать логически. Чарли я могу доверять…наверное. А там кто его знает — одно дело пожалеть раненого солдатика и обеспечить ему лишнюю неделю отдыха, а другое — способствовать дезертирству. Но будем исходить из того, что она любит Фридхельма как брата и согласится помочь. Другой вопрос — есть ли у неё выход на кого-то из этой организации? Она простая медсестра, к тому же я понятия не имела где находится тот «Красный крест». Я прошла в ванную и врубила горячую воду. Голова кругом, и чем больше вопросов, тем больше ответов, которые мне ох как не нравятся. Ладно, допустим, я выйду на нужных людей. Допустим расколюсь, что я русская и нуждаюсь в помощи. Допустим это даже прокатит. А как быть с Фридхельмом? Ни за русского, ни за еврея его не выдашь. Вешать лапшу по ушам, что он не согласен с режимом Гитлера? А хули тогда он проболтался в его армии четыре года? Как-то откупиться? А хватит ли у нас на это налички, учитывая что награбленных ценностей нет? Моя идея выглядела провальной, такое обычно прокатывает только в фильмах, но ничего другого как бы и нет. Возможно стоит хотя бы попробовать. Терять-то мне уже нечего. Чарли, если даже и не сможет помочь, хотя бы не сольёт меня куда следует. Закутавшись в полотенце, я прошла в спальню. Фридхельм, стоя у открытого окна курил. — Русские ведь скоро возьмут Львов? Чёрт! Начинается! Будем теперь на постоянку спрашивать «Рени, зайка моя ясновидящая, а поведай-ка мне куда нас перебросят завтра?» Финал войны я ему рассказала, но вот вываливать прям всё не стала спешить. Какой смысл, если он начнёт страдать от знания что его любимый Берлин перепилят через несколько лет и ничего с этим нельзя сделать? Некоторые вещи лучше заранее не знать. Но сейчас конечно тихариться нет смысла. — Да, — кивнула я. — Сколько у нас ещё времени? Ну ты даёшь, я тебе что, гугл ходячий? Настолько точно я не помню. Кажется в июле… — Около трёх недель. Повисло тяжёлое молчание. Ни он, ни я не сказали ни слова, но это и так стояло между нами мрачным осознанием — через три недели снова пойдут тяжёлые бои, но мы так и не придумали как отсюда смыться. — Иди ко мне, — обняла я его. Мы справимся с этим только вместе. Или вместе смиримся с тем, что справиться с таким ни одному из нас не под силу.