Прыгай

Небо плевалось то дождём, то мокрыми снежными катышками, которые липли к стеклу и мигом таяли на развороченных колёсами колеях, тонули в грязи, в лужах, в следах от сапог, лап и копыт. Тучи бродили по кругу, водили хороводы, скрывая лунную кривую физиономию, и звёзды прятались за их пушистыми чёрно-серыми спинами. Деревня Травяной Вал, окружённая древними курганами, укрылась ночной шалью, смолкла, заснула, убаюканная внезапной оттепелью и завыванием ветра. Мелкие, но частые капли отстукивали стройные ритмы по каждой крыше, точно это шальная стайка танцоров пустилась в пляс в туфлях с металлическими набойками. Стук, затишье, стук-стук, затишье. Ночлежка тоже уже давно задремала под нестройное бренчание гитары, струны которой возмущённо перекликались друг с другом, когда их касались аккуратные короткие пальцы с длинными ногтями. Они, эти новенькие звонкие струны, спорили и никак не могли прийти к согласию, что же от них требовали: лирику, классическую серенаду, сопровождение для анекдота — что?.. Вовсе не рабочие руки, руки с гладкой кожей, без следов от порезов и без мозолей, выбивали из них мелодию за мелодией. Тихо, монотонно, словно в трансе. Одна противоречила другой. Тишина, как бы ни пыталась, всё никак не могла заявить свои права на приёмную комнату с грубым столом, печкой и макетом деревни со старым монастырём, зато темнота густым дёгтем лезла из каждого угла, и свечи на люстре, на столе, в руках пухлого мальчишки в сером пиджаке не могли справиться со следами ночи, ни одна. Еле заметный сквозняк покачивал язычки пламени едва-едва, но этого было недостаточно, чтобы комната вспыхнула, сбросила с себя чёрные оковы. Эмиль, на лице которого выделялась даже самая незначительная морщинка от касания теней, в ожидании скрестил руки на груди, когда мужичок-гитарист и владелец «Покоя крестьянки» по совместительству задумчиво начал подкручивать колки. — Ну что же, я покажу вам вашу комнату, но для начала... — он зашёл за неуклюжий деревянный стол в один сруб и раскрыл толстый журнал. Гитара его висела на крепком тканевом ремешке. — Как вас записывать? — Ями Сукехиро, — Ями косился на письма возле печки. — Это что же у вас тут, почта? — Нет, что вы, не почта, — мужичок откупорил чернила и окунул в них перо, — понимаете, у меня множество родственников по всему Клеверу, знаю всех своих двоюродных братьев и сестёр и даже дальше. Иногда они присылают нам письма, иногда — посылки. Вот совсем недавно, — он любовно провёл по корпусу гитары, — подарили вот эту красавицу. Мой племянник устроился работать в музыкальную мастерскую в столице. Он гитары делает, причём очень ловко. Мы им тоже посылаем гостинцы в ответ. Вот, вареньице, медок, огурчики — чем богаты. А вас как записывать? — мужичок обратился к Юлиусу, кое-как вписывая «Ями Сукехиро» в журнал. Было видно, что он прилагал уйму усилий, даже светлые брови свёл к переносице. «Су-ке-хи-ро». — Я Август Аурум, — представился заученной ложью Юлиус, сжимая и разжимая ослабевшие колени. Это было странное бессилие, с которым он боролся каждый раз, когда решал пошевелиться: повернуть пальцы, двинуть ногой, кивнуть или покачать головой. — Приятно, очень приятно, господа, — закивал мужичок, добавляя рядом с кривым «Ями Сукехиро» не менее кривое «Август Аурум». — Дабы было по-честному, я тоже представлюсь, а то это как-то даже неприлично. Меня зовут Ганс Майер, а это мой сын — Вим. Вим, некрасиво глазеть на людей так долго. Лучше сходи-ка проверь, как там поживает госпожа Сара, может, ей что-нибудь нужно. Всё-таки заехала она около получаса назад. Спроси, всё ли её устраивает в комнате. Такая очаровательная дама. Может, даже чаевых тебе даст. — Хорошо, па. — Вим, потирая костяшки пухлых пальцев, тяжело вздохнул, будто нёс на своей спине целый небосвод. Уже в проходе перед шторами из жёлтых бус он остановился, спрашивая: — Мне потом принести господам тёплые полотенца или, может, молока? — Вам что-нибудь нужно? — Ганс обратился к Юлиусу и Ями. — Можем даже кофе заварить, если потребуется. Благо кофе у нас ещё остался с прошлого раза. Крепкий такой, сразу весь сон сбивает. На выбор у нас, кстати, есть козье и коровье молоко, да и сливки домашние. — Нам бы выспаться для начала, — Юлиус выпил бы ромашковый чай, заваренный Маркусом, но дворец был уже далеко. В голове вновь начинали греметь раскаты грома. — Возможно, с утра я бы, — он не сдержал зевок, — выпил чай со сливками. — В таком случае всё с утра, Вим, а пока позаботься о госпоже Саре, — мягко напомнил Ганс, и Вим гораздо резче ожидаемого скрылся за бусами, тяжело при этом вздохнув, почти по-взрослому. — Так вот, господа, идите за мной, я покажу, — он подхватил ключи и закрыл журнал, — вашу комнату на сегодня. — Да пора бы уже, — Ями отстранился от макета старой деревни. — Напомните, сколько эта комната нам обойдётся? — Юлиус с осторожностью приподнялся со скамьи — ноги его пока держали, пусть и не так крепко, как ему хотелось бы. — И когда необходимо за неё заплатить? — Да не беспокойтесь, сотни юлов она не стоит, а оплата — по выезду, — просто махнул рукой Ганс. — Но если вам интересно, комнаты у нас стоят от двадцати до сорока юлов за ночь. В вашем случае я посмею взять только двадцать: всё-таки комната рассчитана... м... как бы сказать... на двоих, кровать-то одна. В любом случае, — он прочистил горло, — надеюсь, вы останетесь довольны и комнатой, и нашим обслуживанием. С утра у нас будет замечательный завтрак. Да, и ещё, нынче у нас крайне мало шумных постояльцев, так что вас никто не должен побеспокоить. Шумно будет во время фестиваля проводов зимы, а сейчас — тишь да благодать. Печка, маленький музей, серпы и исторический макет Травяного Вала остались позади, когда Ганс, взяв со стола свечу, повёл Ями и Юлиуса к крутой деревенской лестнице, ступени которой совсем тихо поскрипывали при каждом шаге. Света нигде не было: ни ламп, ни привычных канделябров. Ничего. Ночь штриховала чёрным все стены, весь потолок, даже дощечки под сапогами, словно ночлежку целиком залили чёрной густой смолой, и только огонёк в холёных руках, некогда тревоживших струны, скользил всюду рыженькой назойливой змейкой; она ползала по перилам, залазила в пролётах, крутилась на крышках банок с солёностями, золотила профиль Ганса с коротким носом... Раз, два, десять, пятнадцать. Досчитав до двадцати трёх, Юлиус оказался в отдалённо знакомом коридоре, здесь уже горели самые простые канделябры, распускались жёлтыми хризантемами на голых стенах без картин. Он отметил про себя, что ночлежка выглядела теперь иначе. Раньше пейзажи занимали собой каждую стену, каждый дюйм: маленькие и большие, с лесом, с полями, с реками, квадратные и круглые, в деревянных и серебристых рамках. Одинокое подранное кресло с чахлым денежным деревцем стояло на небольшой платформе, куда раньше ставили музыкальные инструменты: скрипки, контрабасы, саксофоны. Лысые стены, лысый паркет без ковровых настилов. Пожалуй, сохранились лишь двери с металлическими номерками. Юлиус с грустью замечал эти перемены, догадываясь, что всему виной — смена владельца, коим и являлся теперь Ганс. В прошлом всем заправляла пожилая женщина, смуглая, плотная, с крючковатым носом и невероятно большими жгуче-чёрными глазами, которые заглядывали прямо в душу; она всегда носила пёстрые юбки с пионами ниже колен, на плечи накидывала тёмно-красную шаль и заразительно смеялась каждый раз, когда начинала гадать по картам. Её звали Мала. Мала с оттянутыми от тяжёлых серёг мочками ушей. Мала с красивыми губами, ровными зубами и родинкой на подбородке. Впервые Юлиус встретил её на рынке, когда с ледяным ужасом понял, что потерял Эрика: вот он стоял, и вот его уже не было рядом... Нашёлся тот довольно быстро. Его увлекли карты Малы, когда та гадала молодой супружеской паре. Она ещё тогда так посмотрела на Юлиуса, будто знала, что его ждёт уже через двадцать лет и дальше. «Видят мои глаза, — её голос напоминал мурлыканье довольной сытой кошки, — ждёт тебя блестящее будущее, пусть на тебя и не возлагают большие надежды. Жаль только, смерть будет ходить за тобой по пятам, но это всё издержки, я думаю. И на твоём месте я бы держалась подальше от звёзд: они всегда холодные и злопамятные. Ухватишь одну — и тут же обожжёшь свои руки, поверь мне». Нет, Ганс явно не приходился родственником Мале ни в каком колене. Должно быть, он просто перекупил ночлежку, когда Малы не стало. Хотя у неё была старшая внучка, Соня, буйная нравом, не желавшая оставаться на одном месте, она явно не планировала связывать свою жизнь с гостиницей. Попрыгунчик — так её называла Мала, посмеиваясь каждый раз над тем, как Соня хмурила свои чёрные брови и хлопала громко дверями, когда уходила прочь. Неприятности всегда находили её сами: она то приходила с разбитой головой, кровь стекала у неё с макушки, и все волосы тоже были пропитаны кровью, то едва не утонула в реке, когда убегала нырять с высоты со своими подругами... Номерки комнат откликались на тусклый свет свечи и канделябров, воск стекал вниз, в керамическую посудинку. Первая комната, вторая, третья... На стенах поблёскивали янтарные смоляные слёзы, а в дальнем углу, из темноты, показался квадратный зелёный столик для игры в покер, тоже значительно обшарпанный: зелёное покрытие местами отслаивалось, фишек не было. Ями, шедший рядом, осматривался по сторонам с видом: «Да, дыра, но я видал и хуже», — он зевал, изредка прикрывая рот ладонью и зажмуривая глаза, но ноги переставлял так, будто готов был пройти ещё миль пятьдесят, не меньше. Юлиус этим тайно восхищался. Восхищался всем, а сказать не мог, прикусывая каждый раз язык. «Нельзя, не позволено, прекрати, забудь», — дробью звучали мысли в его голове, однако тоненький голосок, бывало, нашёптывал соблазнительное: «А что в этом плохого?». Полгода назад он всё отрицал, три месяца назад он ещё боролся, а месяц назад сдался, стыдливо поднял белый флаг, устав бегать от самого себя, от сомнений, загонявших его в лабиринт из своих «хочу» и «надо». «Хочу» — прикоснуться к лицу Ями, сказать коротко «ты мне важен», поцеловать, снова поцеловать, зарыться пальцами в чёрные волосы, быть рядом, забыться и просто слушать шум дождя, лёжа на одной кровати, проводить пальцами по колючей от щетины щеке... а «надо» тянуло его вниз и подбрасывало вверх, как безумная карусель: ответственность, обязанности, статус, держи лицо, не вздумай оступиться, никогда — слышишь? — никогда не давай волю чувствам, ты король магов, ты обязан быть лучшим, во всём, думать на десять шагов вперёд. Юлиус лишь мельком, будто через туман, замечал, как менялись двери одна за другой, и чувствовал до сих пор запах жареного лука, доползавший даже до второго этажа. Ближе к концу коридора, где к стене прислонялись несколько мётел, совсем простых на вид, висело подобие древнего гобелена, почти выцветшего, а в окно заглядывало чернильное око ночи. Тихая ночь, ночь без звёзд, ночь, шептавшая тысячью голосов разбивавшихся капель о крыши, о землю, о церковь, о каменные руины монастыря. За дверями изредка доносился здоровый храп, разговорчики, сплетни, беседы по душам. Ганс всё это время молчал, хотя заметно было по его лицу, что он хотел заговорить. Сказать хотя бы слово. Юлиус решил не пытать его молчанием. — Я уже бывал здесь, — начал он, — раньше заведением ведь владела Мала Рейнхардт, я прав? — Всё верно, — Ганс вновь погладил гитару из красного дерева, — но её уже давно нет, а эта ночлежка досталась по наследству её старшей внучке, Соне, моей жене, да упокоится её душа, — он замедлил шаг. — Я раньше-то дела с такими заведениями не имел, но вот Соня меня увлекла, можно сказать. Точнее, я почувствовал ответственность, которую она так старательно пыталась сбросить с себя, будто это было ярмо, а не прибыль. Я её так и не смог убедить, что владеть ночлежкой — вполне неплохо, особенно если учитывать, как живёт наша остальная деревня. Но она вечно не могла усидеть на месте... — У вас раньше были картины, а теперь я не вижу ни одной, — продолжал Юлиус, так и не отыскав пейзажей, когда-то таких близких сердцу Малы: не было для неё практически ничего ценнее её губной гармошки со старой гравировкой и полотен, которые она скупала за гроши у непопулярных художников-передвижников. — Вы их продали? — Да, господин, продали, — закивал Ганс, печально опустив глаза. — Нам срочно нужны были деньги, чтобы ночлежка и дальше работала, а брать их, сами понимаете, здесь неоткуда. Тот год был очень тяжёлым. Нас очерняли как могли, репутацию портили, когда Соня только пропала, — Ганс разгонялся, видимо, вспоминая все сплетни, которые любил распустить народ, когда что-то выходило за рамки нормы, но он вовремя себя остановил, вздохнул, дёрнув мизинцем струну. — Уверен, Соня была бы в ярости, если б узнала, что я продал все картины до единой. Увы, её рядом нет и пожурить меня некому. Раньше ведь всё было намного проще, я вам говорю. Помните же семью Скайхарт? — Как же можно забыть о семье Скайхарт, — Юлиус выдавил из себя не самую убедительную улыбку, невольно вспоминая Хезер. — Их поместье находится недалеко от Травяного Вала. — Вернее, то, что от него осталось, — тактично поправил его Ганс. — Сгорело всё двадцать девять лет назад, если память меня не подводит. Такой ужасный пожар, до сих пор помню, как все спорили, кто стоял за поджогом... Все мы понимали, что это был поджог. Бедная их девочка... — он покачал головой, будто беда случилась с его близким родственником, тем парнем, который делал гитары. — Но в лучше времена Скайхарты помогали Мале во всех вопросах. Говорят, она была их дальней-дальней родственницей, то ли сестрой по бабкиной линии, то ли по линии деда... В общем, она никогда ни в чём не нуждалась, да и ночлежка тогда приносила доход. Частые гости из столицы останавливались в ней, тратили деньги, особенно им приходилось по вкусу топлёное молоко — о, ну это ясное дело... Да ещё от других, от Новахроно, тоже что-то перепадало, их семьи довольно тесно дружили... — А ты, Ганс, как я погляжу, любишь потрещать, — одёрнул его Ями, когда они чуть не прошли мимо нужной двери. — Гони уже ключи, а то так и до утра мы здесь простоим. — Да, конечно, — сконфуженно улыбнувшись, Ганс зазвенел связкой, отпер дверь и протянул простой ключик с номерком. — Приятного вам отдыха, господа. Завтрак у нас начинается с семи утра, длится до девяти, рядом с большим залом есть столовая — не пропустите. — Благодарим, — ответил Юлиус, когда Ганс, приветливо ему кивнув, развернулся и тихонько направился к лестнице. Пол под ним особенно громко взвизгивал: всё-таки он, несмотря на то что был ниже Ями, был человеком с широкой костью. Ями надавил на дверь и почти бесшумно ввалился в тёмную комнату. Юлиус также последовал за ним, перешагнув через высокий порог с гнутой шапочкой гвоздя. Внутри было всего одно окно, выходившее во внутренний двор, размытый дождём: пара пустых будок с цепями, большой сарай с табличкой, треугольный домик и выход к реке, заросшей камышами. Ночь, подобно терпеливой швее, ткала и ткала, ткала и ткала чёрное покрывало с особой вязью из непроглядной деревенской тьмы, которая рождалась в колодцах и под козырьками крыш, даже под скамейками в церкви, и это покрывало расползалось по Травяному Валу, скрывало и сугробы, и последние огненные гроздья рябин, ведь в округе не было ни единого газового фонаря, способного разорвать эту вязь. Оставались сплошные линии. Нечёткие силуэты. Ями тоже в несколько тяжёлых шагов остановился возле окна, прищурился, рассматривая растворившийся в ночи внутренний двор. Юлиус в то время кое-как нащупал на столе металлическую коробочку, нашёл маленький рычажок и стал со скрипом поворачивать его до тех пор, пока в комнате не вспыхнуло крохотное домашнее солнышко. Керосиновая лампа. Её свет, будто сорвавшись с цепи, озарил спину Ями в тёмной куртке, обдал то ли медью, то ли бронзой всю комнату, и чёрные линии мебели стали принимать конкретные очертания. Низкий шкафчик с зеркалом в старой деревянной оправе, два пуфика возле столика с металлическими кружками. На прикрученных к стене полках в ряд стояли пыльные тома в простых переплётах, в основном тёмно-синих и красных, с блестящими буквами на лицевой стороне. На столе, у самой керосиновой лампы, из теней возник массивный макет корабля: несколько мачт, три паруса, канаты, якорь, штурвал, старательно вырезанный белый единорог впереди с длинным рогом, и гордая синяя надпись на борту «Левиафан». Над столом тоже висели полки, на каждой были бутылки с корабликами. Маленькими, большими, длинными, короткими, с парусами, без парусов... Они торчали из каждого угла, тянули свои любопытные носы к самому горлышку, к пробкам — видимо, устали от стекла и рвались, рвались в море. Юлиус ни капли в них не разбирался, зато Ями, под личиной заскучавшего скептика, первым делом приблизился к макету большого корабля. Потрогал нос и поправил паруса, дрожавшие иногда от сквозняка, который проникал в комнату через щели в раме. «Занятный фрегат, — с определённым кивком бросил он в никуда, почти буркнул себе под нос, — у кого-то определённо было время чушью страдать. Чёрт, сколько же тут кораблей?» Юлиус развернулся. Перед ним предстала кровать — действительно двуспальная, пусть и с подозрительно тоненькими ножками, под которыми лежали книги; её старательно заправили бежевым покрывалом с пурпурными фиалками, и откуда-то шёл нестерпимый аромат лаванды, будто совсем недавно в комнате истребляли полчища моли. На тумбочке с зеркалом стоял глиняный кувшин с водой, и Юлиус, наполнив белую жестяную кружку, жадно сделал несколько глотков, омывая пустыню внутри щедрым свежим потоком с привкусом растворившегося сахара. Рот его больше не сушило, но головная боль, почти мигрень, ещё давала о себе знать, оплетая игольчатым терновником виски. Колючки впивались в кожу, давили по кругу — лоб, виски, затылок, иной раз неприятно простреливало шею. В комнате с отвратительным лавандовым зловонием было не тепло и не холодно, будто в ночлежке вступал в свои права сентябрь или октябрь, когда реки уже холодные после августа, а туманы по утрам густые, как молочные сливки, ещё и свет керосиновой лампы отдалённо напоминал осеннее солнце, которое уже начинало обманывать: посылать лучи, но не греть. «Пока я могу дышать и пока меня не скручивает в бараний рог — это можно и потерпеть», — с некоторым облегчением подумал Юлиус, расстёгивая верхние пуговицы куртки, и попытался отыскать рабочие часы, но таковых вокруг не оказалось. Были лишь сломанные, круглые, занимавшие важное место над шкафчиком. Стрелки их давно застыли на «девять часов, пятнадцать минут», будто времени не существовало — старела их белая оправа да тускнели чёрные цифры на циферблате, только и всего. С книжной полки комнату окидывали взглядами чёрных глазок деревянные рыцари-чародеи в старинной форме, действовавшей ещё до военной реформы Франциска. Чёрные мундиры, синие ленты, эполеты. Юлиус с треском опустился на кровать, сдёргивая с головы капюшон и дрожащими пальцами проводя по влажному затылку, закрыл глаза, слегка запрокинул голову. Слух его раздражал дождь, барабанивший в окно, протяжные стоны из соседней комнаты и новая порция скрипа половиц: кто-то бродил по коридору с неразборчивым бормотанием, то ли песней, то ли жалобами. Раньше ночлежка даже пахла по-другому: берёзовыми дровами, вениками, липовым мёдом и масляными красками. Никакой лаванды. Эрик любил ошиваться возле печки, таскать с макета деревни фигурки, а Мала обожала возиться с ним как с собственным внуком: рассказывала ему сказки, дарила карамельных лягушек и домашние ириски, вместе с ним рисовала платья, о которых он мог говорить целыми днями, хотя только недавно научился строить предложения, а не ограничиваться «дай-дай-дай». Малы не было. Эрика тоже не было. «Покой крестьянки» потерял свой детский сказочный шарм, как теряет шарм цирковой купол с акробатами, когда сам обретаешь волшебство. Травяной Вал казался почти домом: Юлиус мог часами сидеть в янтарном от света зале, листая старый гербарий Сони, или гладить седую дворняжку До-До на заднем дворе, у неё была рыжая жёсткая шерсть, как конская щетина, и глаза — два жёлтых хрусталика, она прихрамывала на левую заднюю лапу после очередной драки на улице. То были беззаботные времена с вечным окликом Малы: «Эй, солнечный мальчуган, ходи-ка сюда, попробуй топлёное молоко, недовольным не останешься, обещаю». Тяжёлые шаги Ями прозвучали как из другого измерения. Он приблизился к кровати с другой стороны и опустился на вторую её половину под обиженный взвизг матраса. Молчание, точно чёрная вдова, опутало комнату своей паутиной, оно не требовало слов, обещаний, колыбельных или плясок — ничего, но Юлиус всё ещё не знал, как ему следовало бы себя вести. Стягивать сапоги? Оголиться по пояс, завернувшись в одеяло и повернувшись лицом к стене? Он нервно закусил нижнюю губу — а что собрался делать Ями? — Ну, — Ями зашевелился, озарённый светом керосиновой лампы, когда Юлиус обернулся назад, открыв глаза. — Бывало и хуже. Мне однажды вообще дрыхнуть на сене пришлось, так что опилки даже в штанах остались. Опыт незабываемый, — он ещё немного помолчал, всматриваясь в бутылки с корабликами. — Ты спи на кровати, а я в кресле вздремну, пожалуй, или в крайнем случае — на коврике. — Я бы не сказал, что спать в кресле или на коврике звучит как разумная идея, — предположил Юлиус, задумавшись, снимать или не снимать сапоги. — Кровать ведь не настолько мала, чтобы это доставило кому-то из нас проблемы, я думаю. Я буду на своей стороне, а ты — на своей. — Но одеяло нам всё равно делить придётся. Как ты себе это представляешь? — Ями вопросительно поднял бровь. — По-моему, хрень это, а не затея. Я лучше займу кресло, а ты можешь сколько угодно на своей кровати валяться. Всё-таки выспаться нужно тебе, а не мне. Как там сказал Оуэн, тебе нужен покой и постельный режим. Глядишь, завтра проснёшься как новый человек, если тебя, конечно, во сне не загрызут пауки, — он выразительно указал на позолоченную паучью пряжу в углу, на потолке, со старыми мухами и засохшими мотыльками. — Ты и без того спал в кресле пару дней, — напомнил ему Юлиус, рассматривая грязные следы от сапог по полу, когда-то тщательно отдраенному — талый снег и дряблая земля. — Тебе тоже не помешал бы отдых на кровати: всё-таки нас ждёт целый день, можно сказать, на ногах. Без хорошего сна это может доставить проблемы. — Как ты себе это представляешь? — повторил свой вопрос Ями. — Одеяло на две части не порежешь, иначе этот Ганс сдерёт с нас денег за порчу имущества. Я всё равно, — он с большим усилием подавил зевок, это было заметно, — спать пока не собирался. — Мы могли бы... — Юлиус снова взглянул на пыльные тома, — меня тоже ещё не сильно клонит в сон, я бы мог что-нибудь почитать, благо я вижу здесь книги. Жаль, часы не работают, так бы мы знали, сколько сейчас времени. — Сомневаюсь, что у этого Ганса в ночлежке будет хоть что-то, что могло бы совпадать с твоими книжными вкусами. Ты ведь будешь искать что-нибудь про магию, а я сомневаюсь, что в какой-то задрипанной деревеньке можно найти целые научные труды о... не знаю, магии ветра или о проклятиях — что там ещё тебе нравилось в последнее время? — Всего и не перечесть, — улыбнулся Юлиус, всё ещё чувствуя напряжение, даже на кончиках пальцев. — На самом деле я не очень привередливый читатель, хоть и предпочитаю всё-таки знакомиться с исследованиями, а не с художественными произведениями. Помню, мой учитель по литературе задавала мне множество внеклассных рассказов писателей прошлого века: она была... мягко говоря, увлечена работами некоего Адама Бон, писателя-сюрреалиста, особенно мне запомнился его роман «Лабиринт из шиповника», он был не так плох, там поднимались... — Поверь, меньше всего я хочу сейчас слушать о каком-то писаке из прошлого века. Я бы лучше... да чёрт его знает, чем я хотел бы заняться, — он взял в руки свой тёмный гримуар. — Маяться с тренировками сейчас — тоже идея средней паршивости, да и места здесь нет. — Тебе надо выспаться, Ями, — повторил Юлиус, пытаясь найти хоть какое-то свободное место, где можно было развернуться, но его попросту не было: столы, пуфики, два кресла, шкафчик, мусорное ведро... — А я пока действительно почитаю на стуле, — он поднялся с кровати, которая облегчённо пискнула, когда лишилась дополнительного груза, и матрас немного накренился в сторону Ями. — Интересно, какие же книги считаются достаточно важными, чтобы оставлять их в комнате постояльцев?.. — А кораблики у тебя не вызывают никаких вопросов? — Ями тоже покинул кровать и остановился у второго кресла. — Я ставлю сотню юлов, что корабликами этот Ганс не занимался, даже руки своей не прикладывал. Да и вообще, с какого перепуга они решили оставить их здесь? Для атмосферы? — он плюхнулся в кресло, попытавшись откинуться на спинку. — Вот же... Знаешь, если бы передо мной поставили это кресло и стог сена, я бы без лишних слов выбрал стог сена. Я будто на булыжнике сижу. Да, я в курсе, что от деревенской ночлежки ожидать особо было нечего, но, твою мать, одна кровать? Они серьёзно? — К сожалению, не всегда фортуна радует нас своей улыбкой, — Юлиус провёл ладонью по корешкам толстых фолиантов, пока его взгляд не привлекла чёрная надпись на белой книге, которая лежала под правой ножкой кровати. «Воспоминания ворона» — так гласила надпись, и это его заинтересовало. Он потянулся за ней, осторожно вытянул и раскрыл на первой странице, где сохранилась эмблема семьи Рэв и число «два». — Ко мне она частенько поворачивается своим задом. Пора бы от неё требовать... как там по-умному сейчас говорят? Компенсации, — Ями пробежался пальцами по подлокотникам из крашеной синей рогожки. — Скажи конкретно, что ты вообще искать собрался в этой дыре? — Есть вещи, которые лучше увидеть раз, чем услышать о них сотни историй, — Юлиус взвесил в руках книгу, она была легче ожидаемого, на первых страницах стояла печать и подпись: «Не вижу смысла в посвящениях, ибо публиковать всё это я не собираюсь». — Снова темнишь, — неодобрительно бросил Ями, ёрзая в жёстком кресле. — Там артефакт какой-то запрятан, так? — Если совсем не вникать в детали — да, артефакт, — Юлиус пробежался по первым строкам, выведенным аккуратным, почти монашеским почерком с буквицами и узорами: всё-таки у старых книг, написанных от руки, было много общего. — Ну и как же это связано с твоей магической заразой? — Ями попытался занять более удобное положение в кресле, ругнулся, вытягивая ноги. — Что тебе в голову стукнуло отправиться за этим артефактом, а не просто дождаться, когда тебе лекарство сварганят лекари, которые, между прочим, не лыком шиты? — Понимаешь... — Юлиус сделал аккуратный вдох, — у меня есть причины полагать, что этот «артефакт» может привести меня к лекарству гораздо быстрее, чем с этим справятся Оуэн и Джун. К тому же я не хотел сидеть на месте, я ведь... — Только попробуй снова сослаться на то, что ты король магов, — Ями понизил голос, согнулся, разогнулся, зашевелился, устраиваясь удобнее, но глаз с Юлиуса не сводил. — Да будь ты хоть булкой с маком, тебе сказали сидеть и не рыпаться, а ты вообразил о себе незнамо что. — Я хотел бы рассмотреть все пути к моему исцелению. — Не выпуская книги из рук, Юлиус приблизился к окну, на стене рядом кто-то сделал несколько засечек, напоминавших тюремные. — Кто бы мог подумать, что я найду здесь одну из копий мемуаров Бертолдо Рэв. С ней, конечно, не обращались бережно, но, по крайней мере, все страницы в целости и сохранности, правда, текст... — Мемуары? — Ями устроил щёку на кулаке. — Наверняка нудное чтиво. Кому вообще интересно читать, когда там кто-то родился, что сделал и когда умер? Я помню, мне когда-то втюхали мемуары какого-то Генри Золотые Пальцы. Я даже из интереса смог осилить только пару, м, абзацев — столько нудятины я не видел ни в одной книге: вот скажи мне, кому интересно, какую корову ты доил в детстве или как впервые сделал рогатку? — Генри Золотые Пальцы? — Юлиус приостановился. — А, я знаю его, вернее, знал: знаменитый столичный щипач. Мемуары писал его сын: собрал все его черновики, которые были разбросаны по их дому, сплёл в логическую последовательность и начал продавать. К тому времени сам Генри был уже давно мёртв. Рак. Но сейчас не об этом. Мемуары Бертолдо Рэв не пользовались даже в те времена большим спросом: многие посчитали их выдумкой, их тоже, кстати говоря, опубликовали после его смерти. Я мог бы зачитать тебе пару страниц. — Думаешь, я не засну на середине? — Ями смотрел на керосиновую лампу, которая цвела, как золотая орхидея, своими корнями-лучами впиваясь в комнатную темноту ночлежки. — Впрочем, мне всё равно заняться нечем. — Помнишь, много лет назад ты тоже слушал, как я зачитывал для тебя истории? — улыбка Юлиуса вырвалась сама собой, когда перед его глазами мелькнули воспоминания: Ями засыпал спустя несколько страниц за письменным столом, подложив под голову руки. Тогда от него ещё не пахло табаком, тогда он даже не пил, только тайком утаскивал из кабинета на базе Серых Оленей листы бумаги и складывал из них оригами разных форм. Всё-таки некоторые хобби не меняются. — Да, припоминаю. Иногда мне казалось, ты специально выбирал самые нудные рассказы, чтобы во сне разукрасить моё лицо, — Ями не переводил с него взгляда, расстегнув свою куртку нараспашку. — Мне вот интересно, у этих чудаков из ночлежки хотя бы туалет здесь есть? Или надо на улицу бежать? — Когда я ночевал здесь в прошлый раз... скажем, все удобства были на улице, — он подозвал к себе Ями, который проворчал что-то себе под нос, но встал рядом с ним в ту же секунду. — Видишь тот небольшой сарайчик? Это что-то вроде ванны, а рядом — вон тот, маленький домик — это туалет. — Ясно, переться мне, значит, снова на улицу, — Ями прислушался к стуку капель по стеклу и крыше. — Знаешь что, ну нахрен, с утра схожу туда, от меня ещё не несёт как от навозной кучи. Дело не срочное, — он развернулся и снова уселся в кресло, поставив катану возле себя и занимая положение поудобнее. Подумал несколько секунд и стянул с себя сапоги, пошевелив пальцами в старых серых носках. Положил ногу на ногу. — Надеюсь, в этих мемуарах будет хоть что-то интересное. Убийства там, интриги, сожжённый дворец. — Думаю, я смогу найти что-нибудь интересное, — Юлиус снова улыбался, с шелестом добравшись до оглавления и устроившись на стуле возле керосиновой лампы, чтобы разглядеть текст. Это было древнее наречие, бытовавшее отчасти во времена четвёртого короля магов в королевстве Клевер, но Юлиус познакомился с ним в семь: сначала он таскал толстый словарик из семейной библиотеки, а затем, в пятнадцать, перед ним раскрылся целый кладезь знаний — столичная библиотека. Там они встретились с Льюисом Фантом, будущим напарником в Серых Оленях. Тот настолько хорошо разбирался в языках, старых и новых, что к нему прилип позывной «Всезнающий» или «Зазнайка», а в игре в слова ему не было равных. Юлиус никогда не одерживал над ним победу. Бесплатно Льюис обучил его старому наречию, в обмен лишь попросив замолвить словечко перед Мартой Эйвери. В мемуарах всего насчитывалось пятнадцать частей — грамотное число, время, когда гримуары находят своих чародеев. «Отец, мать и высокие ставки», «Старшая сестра и надежды», «Похищение»... Некоторые страницы скрипели от мелких кристалликов песка между ними, на некоторых из них до сих пор остались жирные следы, следы от варенья и быстрых пометок карандашом. За этой книгой не ухаживали уже давно, недаром она лежала под ножкой кровати как мусор. Видимо, Ганс даже и не подозревал, какой ценностью владел. Удивительно было другое: даже труды Аврелии Инверно, третьей королевы магов, писали на современном наречии, ведь Франциск, отец королевы Дэлл I, ещё в свои времена ввёл реформу так называемого «новоязычия», в которой лингвисты пересмотрели каждое правило, слово, построение предложений, но Бертодо усердно игнорировал её существование, выражая свои мысли на языке, забытом всеми, кроме церковной паствы... — Что, там зашифрован рецепт эликсира молодости? — Ями насмешливо поддел медлительность Юлиуса. — Или ты читать разучился? — Я просто... увлёкся немного, — Юлиус сразу добрался до главы «Похищение». — Ями, только представь, это ведь оригинал мемуаров, ему уже несколько столетий, не меньше. Может быть, в нём даже будут описания некоторых заклинаний... я бы посмотрел... да... это было бы занимательно. Магия того времени... — Читай уже, — подогнал его Ями, двигая большим пальцем на ноге, — а то ты так до самого утра будешь восхищаться этой дурацкой книжкой. Юлиус добрался до буквицы: Я помню, при мне не осталось ничего ценного: только руки, ноги, крепкие зубы и взбалмошный характер. Даже одежда — и та бесформенный балахон с дырками на животе. Таким меня встретила Аврелия Инверно. Она явилась в вонючее потное подземелье как первый солнечный луч после долгой ночи, даже ни разу не поморщившись. Мои похитители мельтешили перед ней так, будто перед ними предстала королева, не меньше, всё заискивали, не поднимая высоко головы, едва ли на колени не падали, а как они косились на её кошель, в котором звенели юлы... Мне тогда было без двух месяцев пятнадцать — время получать свой гримуар, а я только-только увидел белый свет вновь и радовался ему. Как стало известно позднее, меня держали под землёй полгода, всё надеялись, что моя матушка всё-таки соизволит заплатить две тысячи юлов — какая цена! — за своего младшего сына, но я давно знал, что из себя представляла Велма с девичьей фамилией Хортон. Они бы и через век, и через два не дождались бы денег, не когда моя покойная ныне матушка просаживала всё в крупных аристократических игрищах с высокими ставками. Аврелия не показалась мне кем-то выдающимся: простая женщина в расцвете своего третьего десятка лет, волосы до плеч, распущены, белые — как снег — и ресницы тоже белые. Она напомнила мне белые свадьбы и яблоневые сады в одной из заложенных деревень. Она была одна. Глаза — как две жёлтых звезды, ногти короткие, осанка величественная и накидка — накидка почти белая, как сейчас помню. Я видел такие у рыцарей-чародеев, но не мог вспомнить, у какого отряда конкретно. Однако у меня в голове даже мысли не задерживалось о том, что эта женщина, эта чародейка, белокурая богачка, перед которой стелились мои похитители, несла с собой моё спасение. Не верил в это. Когда просидишь в заточении достаточно долго, теряешь всякую крохотную надежду, что когда-нибудь тебя выпустят. Я очень хорошо запомнил, что на ней не было куртки и что пахло от неё скошенной травой — значит, думал я, снаружи лето, по крайней мере июль, а в сентябре был мой день рождения. Радоваться этому я не спешил. Вместо этого я пытался найти лазейку, ключ, что угодно, чтобы наконец спастись самому. Мне осточертело есть помои и огрызки, быть постоянно скованным по рукам и ногам, но теперь я понимаю, что по-другому они не могли: всё-таки в семье Рэв уже третье поколение рождались сильные маги — многие из них были рыцарями-чародеями высших разрядов, и предполагалось, что я тоже займу высокое положение в будущем, какой ценный раб, не правда ли? Всё-таки, раз Велма не платила, почему бы не отдать дорогостоящую обузу кому-то за приличный ценник? Я сидел в тёмном углу, когда Аврелия впервые остановила взгляд на мне, а не на Рори или Эвелин из соседних камер. Она смотрела на меня с прищуром, как у кошки, которой удалось сцапать крохотную мышку. Тогда-то я и понял, что попался в её ловушку. — За этого сколько? — спросила она с пренебрежением, а я всё смотрел на кошелёк, от которого зависело моё будущее — подземелье до старости или что-то под солнцем. — Кожа да кости, ей-богу. Пятьсот? — Вообще-то две тысячи юлов, госпожа... — заметил Клеменс, один из тех, кто почти всегда зажимал мой чёрный хлеб, прилагавшийся к огрызкам и стылой каше. — Но ради вас... — Пятьсот, — перебила его Аврелия бесцеремонно. — И я его забираю. — Это младший наследник семьи Рэв, госпожа... — попытался возразить Клеменс, но удостоился долгого тяжёлого взгляда двух звёздных глаз. — Стало быть, вы хотите проблем с семьёй Инверно? — вкрадчиво промурлыкала она. — Уверена, мой отец будет крайне доволен лишить вас всякого дохода, и будете вы есть тот же мусор, каким вы кормите будущих рабов. Надеюсь, мы друг друга понимаем? — Да, госпожа. Аврелия на тот момент ещё не занимала пост королевы магов. Она была единственной дочерью из семьи Инверно, знаменитых заклинателей зимы, и о её вступлении в элитный на тот момент отряд «Снежный барс» ходило множество легенд среди аристократов. Бывало, про неё распускали грязные слухи, называли бастардом из-за её внешности: все привыкли, что у семьи Инверно чаще всего рождались дети с чёрными волосами и бледно-голубыми глазами, а она отличалась. Подливала масло в огонь и её магия — магия стекла, неизвестно откуда взявшаяся. Но тогда всего этого я не знал — только чувствовал давившую на меня и окружающих магическую мощь. Клеменс вжал голову в плечи, принимая пятьсот юлов и передавая ей ключи от моей клетки и от кандалов с ошейником, который натирал мне шею уже долгое-долгое время. Я почувствовал странную свободу впервые за полгода, когда замки щёлкнули и металл перестал сдавливать моё тело. Моей первой мыслью было попытаться ускользнуть, но сжавшая моё плечо рука не позволила мне этого сделать. Аврелия купила меня так просто, словно я был бельевым мешком или шкатулкой, туфлями или брошкой — чем угодно, но только не человеком. «Не беспокойся, малыш, теперь ты будешь под моим крылом, — она говорила тихим неровным голосом, словно произносила молитву с невероятно сложными словами. — Думаю, ты мне понравишься». Мне оставалось только угрюмо ей кивнуть. Её удовлетворил такой ответ, и мы вместе покинули подземелье, стонавшее разными голосами: «Госпожа!.. Госпожа!.. Заберите и нас!..» Но счастливчиком оказался я, и вина до сих пор не сдавливала моё сердце. Какой в ней прок? Нет смысла мучить себя до конца дней, когда от тебя ничего не зависело. Когда мы вышли на солнце, действительно был июль, я впервые набрал побольше воздуха в грудь и взглянул на слепящее солнце, затем — на Аврелию, по лицу которой читалось, что она осталась довольной. Знай я, что меня ждало дальше, я бы, вероятно, даже руку её поцеловал. — Она купила его у работорговцев? — лениво протянул Ями. — В принципе, чему я удивляюсь. Конечно, купила. Правда, я бы на её месте расквасил пару наглых рож. Может, меня б ещё поблагодарили за это парой звонких монет. — Тебе бы пришлось расквасить ещё больше наглых рож, Ями. — Юлиус остановился на фразе: «Даже если бы мне предложили что-то изменить в прошлом, я бы отказался». — В прошлом многие аристократы не брезговали заводить себе рабов: это не считалось чем-то запретным, а иногда, наоборот, олицетворяло состоятельность и высокий статус, — он заметил, как Ями нахмурил брови. — Тогда всей торговлей рабами заведовала семья Инверно; к ним обращались за помощью, они назначали цены, следили за другими семьями под своим покровительством... Это была огромная сеть, существовавшая на протяжении столетия. Если не дольше. Поэтому, к сожалению, ты сражался бы успешнее с лесным пожаром одним стаканом воды, чем с работорговлей в прежнем королевстве Клевер. — Тогда это была бы целая пинта воды, — криво усмехнулся Ями, не убирая щеки с кулака. — Наверняка нашлась бы пара-другая человек, которым было б тоже на это не насрать. Они могли бы собраться и к чертям выкорчевать всех этих Инверно и прочих мудаков, которые людьми торговали как этими, какао-бобами. — Были такие, конечно, — утвердительно кивнул Юлиус, — целый королевский род предпринимал попытки с ними бороться. Король Франциск, правивший на тот момент, долго искал себе союзников, пока не нашёл поддержку со стороны могущественных повелителей металлов — семей Феамбор, Аргениус, Румбрайх и целого отряда Стальных Грифов; к ним присоединились и другие, кто давно желал вцепиться в глотку семейству Инверно: Неотаро, Темпрас, даже Скайхарт... всех и не перечесть. На самом деле, читая это сейчас, а не на историческом уроке, я удивляюсь, как всё не вылилось в гражданскую войну. — Вашему королевству повезло, — Ями безразлично двинул правым плечом. — Я помню, у нас в стране не проходило и ста лет, когда бы какой-нибудь сукин сын не решал, что ему нужно больше власти, больше золота — чего угодно, и проливалась кровь. Мой отец рассказывал, — он помолчал. — Короче, семья Инверно была ублюдочной. — Ты всегда так просто находишь слова, — улыбка Юлиуса снова дрогнула под напором кашля, не такого страшного, как раньше, но он всё ещё раздражал горло своими бесплотными когтями. У него ушла пара секунд, чтобы вновь вернуться к разговору. — Таким образом, — он продолжил, перелистав страницы до оглавления, — для всех стало огромной неожиданностью, когда Аврелию Инверно выдвинули как кандидата на пост короля магов. Особенно удивился Франциск, который продолжал бороться с её семьёй по всем направлениям. Он ведь купировал их доходы, отваживал от них покупателей, подвергал гонениям тех, кто ещё был на их стороне. Аврелия стала для него бельмом на глазу. — С чего тогда выбрали её, а не кого-то другого? — Ями покачивал ногой. — Она победила каждого другого претендента в открытом сражении, — Юлиус рассматривал главу «Старый дворец», затем его внимание привлекло короткое «Знакомство». — Хотел бы я быть свидетелем тех сражений и увидеть её магию в действии... О магии стекла я читал только в справочниках, лично не видел. Говорят, она чем-то напоминает магию льда, но я в этом сомневаюсь, всё же стекло отличается во многих аспектах ото льда... — Значит, она просто не оставила им выбора, вот её и усадили на трон, — Ями одёрнул приближавшуюся беседу о магии стекла, её отличиях от других типов магии, о заклинаниях... — Король там, наверное, все локти себе обкусал тогда. — Ей поставили условие, — Юлиус выдержал паузу, прислушиваясь к скрипу половиц снаружи. Кто-то продолжал бродить поблизости, но больше ничего не бормотал. — Она должна была публично отречься от своей семьи. — Нифига ж себе, — выразительно фыркнул Ями. — Видать, она явно хотела стать королевой магов. — Хотела или нет, но такова история, — Юлиус снова почесал щёку. — С другой стороны, у неё не было будущего в семье, где все считали её просто дочкой-бастардом, как пятно на чистом стекле. Потому я лично никогда не удивлялся её поступку. Я слышал, её во многом ущемляли в детстве, пусть отец и относился к ней благосклонно, хотя мог бы... отречься. — Её что там, мачеха запирала в комнате или давала по носу деревянной ложкой слишком часто? — Ями прикрыл глаза. — В любом случае отрекаться от семьи... ну не может же она быть такой дерьмовой, хотя... — он остановился, — нет, может. — К бастардам всегда было особое отношение, — Юлиус раскрыл мемуары на следующей главе. — Читать дальше? — Да, валяй, — Ями снова вытянулся в струну, зевая, — кресла всё-таки здесь убогие. — Какие есть, — вздохнул Юлиус, приближаясь к лампе, чтобы свет накапал на страницы: Когда мы познакомились с Дэлл, ей было уже двадцать два, а мне всего двадцать. Я тогда успел проявить себя в отряде (быстрая пометка: Стеклянные Облака) Аврелии, которая через несколько дней вставала на пост следующей королевы магов после смерти второго. Мы никогда не называли его по имени, того вечно брюзжащего старика с хитрыми зелёными глазами — как два диких зверька, которые не останавливались ни на чём: он будто не мог сосредоточенно смотреть на что-то в течение даже пары секунд. Его имя было Роберт. Роберт из семьи Рино-да-Нэсс — главных иллюзионистов королевства Клевер, древнее семейство. Я ему никогда не нравился, впрочем, он не питал симпатии и к Аврелии. Всегда ворчал, что, мол, «таланты вырождаются из-за всяких выскочек, истинное искусство забывается, ещё и держим мы под крылом всяких бастардов и разорившихся недоумков». Если честно, я всегда мечтал плюнуть ему в лицо каждый раз, когда он начинал свою долгую тираду о потерянном поколении. «Помяните моё слово, — напоминал он, — это последние годы нашего королевства». Как же. Последние. При нём, значит, расплодились работорговцы, а в итоге это Аврелия выступала у него вестником несчастий и войны, которой он так любил пугать. В гроб его я плевать не стал. Всё-таки покойнику уже всё равно. Я помню, как застал Дэлл за спором со своим телохранителем. Его звали Эберт, милитарист до мозга костей, который всё никак не мог признать, что век оружия уже уходил и магия становилась единственным мерилом силы. Мне тогда показалось, что Дэлл очень напоминала Аврелию в мелких деталях, но, возможно, это было всего лишь моё буйное воображение. Те же волосы, белые, как снежная буря, тот же величавый нос с горбинкой, только глаза — розовые, точно цветы дикого шиповника. На ней, помню даже сейчас, спустя столько лет, было персиковое платье, медальон, маленькие серебристые туфли (я помнил, что у Аврелии, в отличие от неё, всегда возникали проблемы с обувью из-за больших ног). Она напоминала мне май и пахла тигровыми лилиями. Цветок, а не человек. Мне казалось, стоило на неё подуть — и она бы рассыпалась в ту же секунду. Признаться честно, Аврелия приходилась мне больше по душе, но Дэлл казалась... такой далёкой, как облако на небе. Они заметили меня не сразу, и я поймал пару фраз из их разговора: Эберт порицал принцессу за её порывы всячески менять всё вокруг себя, он напоминал, что их королевская семья должна поддерживать баланс и порядок. Дэлл морщилась, будто видела перед собой старую вонючую дворнягу. Она заметила меня первой и нахмурила свои белые брови — будто сама зима хмурилась, а в розовых глазах — огоньки интереса. Я сделал вид, что проходил мимо, насвистывая незатейливую мелодию. Всё-таки до встречи с Аврелией оставалось чуть больше двух часов, и у меня была целая телега времени, которое я не знал, как потратить. Смотреть на колонны или сидеть в архиве за книгами не входило в мои планы. Я хотел узнать, где смогу найти Аврелию позже — в дальнем крыле дворца, за тяжёлой дверью. Дворец мне не нравился никогда — странный и длинный лабиринт, вечно холодный и зимой, и летом. Удивительно, как в нём жила королевская семья. Король Франциск, его супруга Фиона, принцесса Дэлл и маленький наследник, которому в то время только-только исполнилось три месяца. Я поправил по привычке застёжку на накидке Стеклянных Облаков. Дэлл шикнула и поманила меня к себе пальцем с лёгкой, кривой, совершенно не королевской улыбкой. Она одёрнула платье, дождавшись, пока Эберт отступил бы на пару шагов в сторону, буравя меня въедливым взглядом. Я сделал пару шагов, щурясь от яркого августовского солнца, остановился, смотря в розовые глаза, приосанился даже. Пусть передо мной была не королева, а всего лишь принцесса, никто бы не стал возражать, если бы Её Высочество захотела меня вздёрнуть на площади Кровавого Палача за любой взгляд или неправильно подобранное слово. Моя ответная улыбка вызвала в ней явный интерес. Мы играли с ней в гляделки несколько секунд, пока Эберт показательно держался за свой полуторный меч, готовый раскроить им меня пополам. Всё-таки во дворце меня знали как «щеночка рабовладелицы» или как «подлизывателя пяток», кому как больше нравилось. Никому не хотелось добровольно заводить со мной разговоров. «Принцесса, вам лучше...» — начал Эберт, хмуря густые тёмные брови, но Дэлл показала ему жестом прикрыть рот, а сама нарушила тишину. Её голос напоминал лавину. — Что вы здесь делаете? — спросила она без лишних церемоний. — Разве вы не должны встретиться с Аврелией, да благословит её мана? — Ваше Высочество, — я поклонился, настолько учтиво, насколько помнил из книжек. — Простите мою любознательность, до встречи с Ав... будущей королевой магов у меня ещё около двух часов, но ожидание на одном месте мне показалось бесполезнейшим занятием. Я решил осмотреться. Не думал, что встречу вас здесь. — Два часа, да? — она снова улыбалась, не показывая зубы. — Я с ней так и не успела поговорить. Будь моя воля, я бы устроила с ней чаепитие. Все о ней такого... разного мнения, но одно ясно точно — с ней не соскучишься. К сожалению, — она бросила выразительный взгляд на Эберта, — мне не позволят пока этого сделать. — У вас ещё будет шанс, Ваше Высочество, — я тоже улыбнулся, — думаю, вы найдёте общий язык. — Говорят, вы в неё влюблены, — бросила она как бы невзначай, но я видел по её хищному блеску в глазах, что от этой фразы многое зависело. — Каково это, любить кого-то, кто взлетел до небес так быстро? — Ваши информаторы — настоящие фантазёры, Ваше Высочество, — рассмеялся я своим лающим смехом, — между нами ничего и быть не может, к тому же... — я остановился, обдумывая слова, — я слышал, к вам проявляет интерес наследник семьи Неотаро... — Вы уже десятый человек, который говорит об этом, — она выразительно вздохнула, а затем звонко рассмеялась, заставив Эберта нахмуриться пуще прежнего. — Если бы у этого недоумка было больше мозгов, я бы, возможно, на него и взглянула, как на какой-нибудь нарцисс, но, увы, светлым умом он не наделён. Как отчуждённые от общей суеты, мы остались во внутреннем саду, где садовники обрывали спелые мягкие сливы и клали их в плетёные корзинки: там, среди дворцовой суматохи, не было места ни мне, ни ей, поэтому мы решили занять себя разговорами... Дэлл читала множество литературы об архитектуре, говорила, что счастью её не было бы предела, родись она в семье обычного зодчего. В её мечтах вся столица с деревянными домами уже находилась в процессе крупной перестройки: брёвна менялись на камень, чинились дороги, проблемы с канализацией улаживались, строились библиотеки, госпитали, пара частных школ и университетов... Розовые глаза её горели. Я слушал её, представляя, как всё может измениться, когда Франциск со своим закостенелым взглядом на вещи уйдёт с королевского поста и уступит место молодым. Перемены ждали и отряды рыцарей-чародеев, и целую систему коммуникации: уже давно было пора решать проблему со связью. Дэлл, прикусывая пухлую подкрашенную губу, убирала вечно выбивавшуюся из высокой причёски белую прядку и всё смотрела на меня, пытаясь, видимо, разглядеть, насколько искренними были мои кивки и поддакивания. Не заметила фальши. Оно и понятно: мне было жутко интересно её слушать. После этого мы условились провести чаепитие тут же на следующий же день, затем потом, потом и потом, я ждал каждого чайного часа, совершенно позабыв о заданиях, во снах Дэлл приходила ко мне иногда в белом платье, с фатой... Всё завертелось так быстро, что в итоге мы уже делили с ней наши первые поцелуи, тайком, когда никто не смотрел в нашу сторону. — Надо же, будущий король магов крутил шашни с принцессой, — Ями поковырял правую ладонь, — взял бы ты с него пример, что ли, а то строишь из себя святошу. — Он покосился на окно: мелкие капли до сих пор бились о старое стекло, как прозрачные мушки. — Я так понимаю, про эту интрижку никто не знал, раз папаша Дэлл не закидал их камнями сразу? — Нет, они не афишировали своих отношений, однако, как это водится в народе, слухи плодились с невероятной скоростью, обгоняя правду, — Юлиус бегал взглядом по строкам. — Намного позднее Дэлл обвенчалась с Люциусом, старшим наследником семьи Неотаро, и это только подлило масла в огонь: её, замужнюю женщину, в свете видели не с супругом, а с Бертолдо, который на тот момент уже занимал пост четвёртого короля магов... а люди нуждались в представлении после эпидемии пятнистой гибели, — он сдержал кашель. — Пятнистая гибель, — Ями возвёл глаза к потолку, будто бы действительно пытался о чём-то вспомнить, — не, не помню. — Я рассказывал тебе о ней когда-то, — Юлиус остановился на строке: «Люциус, пусть и был туп, как пробка, пытался кичиться своим положением даже передо мной, но у него ничего не выходило, а мне было так приятно давить ему на хвост...» — Страшная болезнь, от которой не было лекарства. Любой симптом ставил на человеке крест: зудящие фиолетовые пятна, покрывавшие всё тело, потеря осязания, стремительное гниение тканей... Историки говорят, пятнистую гибель принесли с собой птицы. Сначала она бушевала в Алмазном королевстве, потом дошла и до нас, выкосив по меньшей мере четверть населения. — М, ясно, — Ями ковырнул неприметный шов на штанине. — Ты ходячий учебник, старик. — Буду считать, что это хорошо, — по-доброму усмехнулся Юлиус, задержав взгляд на маленьком изображении ворона, всего пара линий — личная подпись Бертолдо, которая сохранилась с тех времён, когда его имя гремело по всему королевству. — Так что там с Бертолдо этим? — напомнил ему Ями. — Что ему мешало жениться на Дэлл, раз у них была такая любовь-морковь? Он же тоже не хрен с горы. — Семья Рэв тогда была почти разорена, — Юлиус провёл пальцами по белой потрёпанной обложке. — Отец Бертолдо, насколько я знаю, умер от туберкулёза, а мать его... — Пошла подрабатывать бордельной шлюхой? — Ями наклонил голову вправо, влево, попытался откинуться на спинку кресла, но в итоге только тяжело вздохнул, повторив: — Грёбаные кресла. Их бы вместо дыбы установить в пыточной комнате. — Его мать закладывала их владения, брала взаймы, проигрывалась в пух и прах, можно сказать, — Юлиус невольно вспоминал свою мать: женщину с высокими стандартами, заклинательницу золота, носившую в девичестве гордую фамилию Румбрайх. Он успел забыть её голос за столько лет, но зато помнил её манеру говорить, совершая множество резких рубленых движений. — У Бертолдо не было ни шанса: всё-таки Франциск искал для своей дочери достойную партию, а что мог дать ей разорившийся аристократ, кроме своих долгов? Здесь ​Люциус давал ему фору. — Я бы на их месте послал Люциуса нахрен и Франциска в придачу, — Ями начал скучающе поддевать ногтями рогожку на подлокотнике, — а если бы они начали возникать, я был бы не против выбить из них всё дерьмо. — С твоих слов всё легко, Ями, — Юлиус снова покрутил рычажок керосиновой лампы, регулируя свет. — Возможно, будь ты там, многое бы пошло по иному курсу событий. — Конечно, пошло бы, — фыркнул Ями, — иногда даже королям надо вправлять мозги. От смерти меня спасло лишь одно — сквозь сон я почуял тяжёлый вздох пожара, который, казалось, просачивался в мою комнату отовсюду. Улица — в дыме, коридоры — в дыме, деревянные стойки с резьбой и подпорки — скрылись в дыме, даже мой халат, мои волосы, мои тапочки и гримуар — всё было закутано в дым, как в самую надёжную телогрейку. Горело королевское крыло. Столики, стулья, диваны, доспехи, картины... они трескались, стонали, плавились под напором жгучего огня без жалости и совести. Я бежал со всех ног к покоям, на ходу стирая слёзы и закрывая нос горловиной ночной рубашки, нёсся с бешеной скоростью, крича на слуг: «Водные маги! Мне, мать вашу, нужны водные маги!» — а те, как бараны, спешили гурьбой на улицу, чтобы спасти свои шкуры: в моменты опасности многие забывают о титулах и статусах, им лишь бы оказаться самим в безопасности, потом с сожалением вздыхая о тех, кому не повезло. Самым благоразумным оказался тринадцатилетний принц, забившийся в угол возле окна и державший коммуникатор, он пытался связаться с кем угодно, всё жал на кнопки и хныкал — не мог дозвониться ни до кого. Я, поморщившись, спросил у него: «Где твоя сестра, Вернер? Она ещё в своих покоях?» Протирая глаза, он разрыдался, цепляясь за мой рукав, пытаясь говорить, но слова у него не складывались. «Спускайся и выходи на улицу, я всех спасу, ты меня понял?» Заметив кивок и набрав нужную комбинацию на коммуникаторе, я вызвал наряд водных рыцарей-чародеев сию же секунду, а сам, услышав отчаянную тишину, понял, что уже опаздывал: пожар разбушевался не на шутку, он всячески преграждал мне путь, летели искры со всех сторон, пока передо мной не возникла дверь моей королевы. Она была заперта. Выбить её не составило никакого труда, всего одно заклинание, сорвавшееся с моих губ — и замок сдался. Дэлл лежала в своей кровати, рядом с ней — колыбелька с маленькой Милдред, её двухмесячной дочкой, которая громко плакала, ёрзая в пелёнках. Моё сердце пропустило удар. — Дэлл, — я позвал её мягко, сжимая холодную кисть, пытаясь нащупать пульс, — Дэлл, надо просыпаться, дворец горит, Милдред плачет. Ну же, просыпайся, прошу тебя, — мои слова звучали очень тихо на фоне хруста древесины. — Милая, ты мне нужна, — я потряс её за плечи, потом, догадавшись, плеснул ей в лицо щепоткой холодной воды из стакана — и это сработало. — Бер?.. — Дэлл с мутно-розовыми после сна глазами смотрела на меня. — Что происходит? Почему ты... ты же знаешь, что... нам нельзя... Люциус ведь... Что?.. — Дворец горит, — я с облегчённым вдохом сжал её ладонь и потянул на себя, — нам надо уходить, пожалуйста. Поднимайся, идём, забирай Милдред. — Как горит? — Дэлл расширила глаза, поспешно вскочив с кровати и бросившись к колыбельке; она взяла свою дочку на руки, сбивчиво нашёптывая колыбельную про спящую луну и звёзды, но Милдред не успокаивалась. — Не может этого... быть... — Нам нужно идти, очень быстро, — повторил я, проходя через пустую арку без массивной двери, которая валялась в щепках на полу. Мы бежали в домашних тапочках по дворцу, пожираемому дымом и пламенем, под тихий напев Дэлл, всё косилось, скрипело, разбрасывалось огоньками, как обжигающими светлячками, которые оставляли ожоги на бледной коже. Жарко. Все коридоры были поглощены ядовитой пеленой, въедавшейся в одежду, в волосы, от неё же щипало в глазах, и Милдред плакала и плакала, будто тоже чувствовала, что в любой момент мы могли задохнуться, растерять все силы и сорвать голоса в отчаянных вскриках, которые никто бы не услышал. Наружу нам удалось вырваться парой минут позднее, через запасной выход. Он вёл во внутренний сливовый сад, калитка была открыта нараспашку. Я отвёл Дэлл на площадку, где стояли остальные работники, сонные послы, остановившиеся на неделю переговоров, даже непутёвый муж, Люциус, и тот стоял да глазами хлопал, наблюдая почти с полным безразличием на то, как огромный пожар грыз дворец. Дэлл остановилась рядышком, тайком сжимая мою руку, ища в этом поддержку, и когда она начала беззвучно рыдать, слёзы скатывались вниз по лицу, срываясь с заострённого подбородка, я поцеловал её незаметно в щёку, повторяя: «Всё хорошо, мы живы, я рядом, не плачь». Меньше всего мне нравилось быть свидетелем того, как с моей женщины, которую я любил уже без малого четырнадцать лет, сходила её привычная личина улыбчивой Дэлл. Дэлл, которая с горящими глазами строила чертежи, начинала стройки, меняла столицу вокруг себя, превращая её в свою мечту... Она доверительно стиснула мою руку, прижимая другой к груди маленькую Милдред, внезапно затихшую. Когда на нас уже пялился Люциус, я с огромным нежеланием отступил, а Дэлл снова ушла в себя, слёзы капали с её щёк, она их старательно стирала ладонями. Слуги охали и ахали, когда дворец королевства Клевер полностью скрылся в рыжем брюхе пожарища, от него остался лишь силуэт — и принц Вернер зарыдал ещё сильнее, шевеля дрожащими губами, прижимаясь к боку дряхлого Франциска, который хмурился и косился на меня, будто бы дожидался сиюминутных объяснений и отчётов. Я знал, что дворец подожгли. Чувствовал это каждой своей частичкой. Недоброжелателей у королевской семьи было уже достаточно, особенно после вопроса с работорговлей, когда ещё Франциск перевешал почти всех тех, кто был с ним не согласен, на площади Кровавого Палача. Это был август, ещё тёплые ночи, но гарь перебивала запах столицы, запах прогретых за день улиц, обувного крема, спелых арбузов и хлеба. Сплошной обжигающий водоворот пепла, сыпавшегося, казалось, с самого неба, дыма и огня, живого и неконтролируемого. Рыцари-чародеи с магией воды явились через несколько минут — прилетели на мётлах и принялись тушить. Дворец не сохранился бы никаким образом. Многое пришлось бы менять и перестраивать. Дэлл продолжала тихо плакать, покачивая в руках Милдред и следя за тем, как её детство и юность горели и обращались в чёрную золу. Люциус осмелился выцепить меня из толпы, подхватив меня под руку и дёрнув за плечо. — Это ты! — он ощерился, тёмно-карие глаза горели. — Ты поджёг дворец, ублюдок! — Перед тем как разбрасываться такими обвинениями, — я отцепил его руки от своего рукава, — на твоём месте я бы сначала нашёл доказательства. Найди хоть одно. — Я знаю, что это ты, — продолжал Люциус, — ты всегда ненавидел меня и Франциска. — О, надо же, — я тоже подарил ему свою зубастую ухмылку, — ты, оказывается, лучше меня самого знаешь, кого я ненавижу, а кого нет? Как интересно. Ты, стало быть, ментальный маг? Недавно переквалифицировался из картёжников со своими предсказаниями, м? — Смейся сколько хочешь, — он фыркнул, зачёсывая светло-рыжие волосы немного набок, — но я тебя давно раскусил. Думаешь, я не знаю, как ты смотрел на Аврелию? Думаешь, никто не заметил твоих помыслов? Думаешь... — Аврелия мертва уже третий год как, хватит её вспоминать так, будто она до сих пор где-то здесь, — я поморщился: напоминание о почившей Аврелии было для меня как щелчок по носу. — Я думал, пятнистая гибель давно расставила все точки над «и», — я рассматривал топорщившийся локон на его голове — такой же неправильный, как и весь он. — Может, хватит уже делать меня во всём крайним, Люциус? Мы уже взрослые люди, а я, как король магов, не стал бы причинять вред ни тебе, ни всей королевской семье. — Мне плевать, что ты король магов, — выплюнул Люциус. — Я знаю, что ты из себя представляешь и чего ты стоишь на самом деле. Держись подальше от Дэлл и от Милдред, — он резко развернулся, на ходу одёргивая пояс своего махрового чёрного халата, и направился обратно к толпе. — Я тоже знаю, с каким змеем имею дело, — я фыркнул в ночь, и ветер вместе с пушинками пепла унёс мои слова прочь от столицы. — И я знаю, что завтра же на меня польются помои, которые ты так старательно готовишь для меня. Я потёр всё ещё горевшие глаза. В ближайшее время, думал я тогда, у меня не будет ни одного свободного часа, но белая макушка Дэлл вселяла в меня маленькую надежду, что всё это — всего лишь временные трудности. Пусть дворец и сгорел, мы сделаем его ещё лучше прежнего, построим его так, как хотим, а не как его решили построить множество веков назад. Ночь, помнится, тогда стояла тихая и тёплая, на следующий день намечался мой любимый фестиваль урожая, на который меня несколько раз водил отец, когда ему было лучше. Особенно сильно я любил поджаренный миндаль в солёной карамели. Я старался думать об этом, а не о том, что надо мной решат устроить судилище через два дня, где будут выливать на мою и без того шаткую репутацию ушат мусора и грязи. Да, у правосудия нет возраста и статуса, но я отчего-то надеялся, что меня не повесят на площади Кровавого Палача, как какого-то работорговца. В ту ночь я впервые за долгое время заснул в комнате в гостинице, вернее, попытался. Большую часть оставшегося времени до утра я провёл в раздумьях, пытаясь понять, кого в действительности нужно было бы повесить... — Ну да, стал бы он писать, что сам поджёг дворец, — Ями вытянул жёсткую нитку из подлокотника. — Меня так просто не подкупить. Слова его не стоят даже собачьего дерьма. — Стоит всё-таки учитывать, что с того времени осталось не так много источников, — проговорил Юлиус, почти ласково перелистывая секцию про дворец на секцию «Моя новая семья». — На самом деле я удивлён, что Бертолдо довольно открыто описывает своё прошлое. Будто он знал, что его поджидает. — Он же умер от остановки сердца, так? — Ями поскрёб щёку. — В тридцать семь лет? — Юлиус выразительно вздёрнул бровь. — Он был младше меня всего на три года. — Тогда от чего он коньки откинул? — Ями снова покачивал ногой, всматриваясь на этот раз в Юлиуса. — Обкурился чем-то или самоубился? — Я, на самом деле, долго об этом размышлял, когда впервые услышал про смерть Бертолдо, и пришёл к выводу, что его отравили, — задумчиво протянул Юлиус, пододвинув мемуары поближе к рыжему свету. — Многие спорили на этот счёт, пытались закрыть тему, ведь сердечный приступ мог случиться у любого, но... тридцать семь лет всё-таки ещё не возраст для сердечных приступов, по моему мнению. — Давай короче, — Ями терпеливо выдохнул, смотря на другую книгу под ножкой кровати. — Ты, наверное, знаешь, что в Звёздном королевстве была целая каста потомственных отравителей, — упомянул Юлиус, тоже бросив взгляд на окно: дождь не унимался. — Раньше, во времена Бертолдо, они продавали не лекарства, как сейчас, а многие запрещённые яды, которые заказчики использовали далеко не во благо. Я бы не стал углубляться в тему, если бы на меня не повлияла Джун в своё время. Она же натолкнула меня на мысль об отравлении. «Яд мышиного корня, — повторяла она, — незаметен, легкодоступен и смертельно опасен». — Мышиный корень? — Ями задумчиво посмотрел на потолок, сквозь щели которого свисали серые волокна старой ваты. Вата также лезла между оконной рамы. — Моя бабка мне все уши прожужжала об этой фигне, она травницей была. — Тогда ты знаешь, что если сконцентрировать яд, он может вызвать остановку сердца, — Юлиус всё ещё смотрел на главу «Моя новая семья» — и всё думал, начинать её читать или же всё-таки бросить так, вернуть обратно, под ножку кровати, там, где её и оставили. — Расследовать смерть Бертолдо долго не стали. — Убили короля магов, а они просто пожали плечами? — Ями выжидательно разглядывал Юлиуса, продолжая иной раз покачивать ногой. — Я, конечно, догадывался, что бывают недоумки в рядах рыцарей-чародеев, но чтобы настолько всё плохо... — Сам король запретил продолжать расследование, — Юлиус добавил с обречённым вздохом, — и никто, кроме одного малоизвестного любителя-детектива, за это дело не хотел браться. — Это что ещё за детектив? — Ями накрутил нитку на палец. — Торстен Смайл, которого нашли в ванной мёртвым два года назад, — Юлиус наконец перевернул мемуары на страницы с пятнами от старого кофе или заварки. Я помню при слабом свете ночника бледное лицо Дэлл, которая прижимала к своей груди маленький свёрток, напоминавший бутон жёлтой розы. Она слабо улыбнулась мне, подзывая к себе. В комнате никого не было, кроме нас: акушерка исчезла по королевской просьбе, Люциус же давно видел десятый сон — он не появился даже посмотреть на Милдред, а второй ребёнок интересовал его ещё меньше, к тому же для него уже приготовили ложь: «Девочка умерла сразу после рождения, нам очень жаль». Так и выходило, что знали о второй королевской дочке я, сама Дэлл и акушерка с парой слуг, которые раскололись бы только во время пыток. Я потоптался на месте и приблизился к растрёпанной розовой постели с шёлковым балдахином, едва скрывая своё волнение. На мне тогда была моя рабочая красная мантия короля магов, мои туфли для приёма, новые штаны, даже белые перчатки, в карманах лежала листовка с заготовленной речью: через пару дней во дворце состоялся бы приём, Люциус был бы там, Дэлл, как правящая королева, также посетила бы его, она, видимо, морально готовилась удерживать маску ужасного горя на своём лице, на котором за последние годы появились мелкие морщинки, солнечные чёрточки в уголках глаз. Я наконец остановился возле кровати, и моя королева, покачивая плачущую малышку, заговорила: — Твоя дочка, — сказала она тихонько, — не хочешь её подержать, Бер? — Я... — я замялся, — с удовольствием, конечно, у меня просто в голове до сих пор не укладывается, что у нас появилась такая прекрасная дочка, любимая, — жёлтый свёрток в моих руках был таким лёгким, а малышка, розовая, такая крохотная, казалась игрушечной. — Как мы её назовём? — Я думала насчёт Флоры или Фионы, — Дэлл мягко улыбнулась, наблюдая за мной, — может, у тебя тоже есть какие-то варианты? Только никаких Натали или Кэтрин, такими именами разве что кухарок называть, не более. — Ну вот, — я состроил обиженное лицо, когда девочка в жёлтом свёртке вдруг замолчала, раскрыв глазки, — а я только хотел предложить Кэтрин. — Бер, — Дэлл вздохнула. — Как тебе имя Люсия? — я проговорил совсем тихо. — Я давно думал о нём. — Люсия? — Дэлл протянула ко мне руки, и я вернул малышку ей. — Мне нравится. — Я уеду в своё имение, к старшей сестре, как и договаривались. — Я смотрел в окно; был уже конец ноября, пока бесснежного, но холодного. — Нас окутает кокон лжи, но если это принесёт спокойствие и безопасность, я не против. С утра уже все будут думать, что у меня этой ночью родился ребёнок от моей якобы любовницы, Кловер. — Держи коммуникатор всегда рядом, — Дэлл покачивала свёрток, будто в последний раз держала его в своих руках. На самом деле, да — в последний. — Не хочу пропустить её первого слова и первого шага. Прошу тебя, будь осторожнее и сохрани тайну о её рождении, иначе она принесёт множество проблем всем нам. — Конечно, моя королева, — я поцеловал её, трепетно и нежно, — увидимся на церемонии. На пороге имения меня встретили визжащие сыновья моей старшей сестры: она смогла всё-таки заполучить права на земли, а мать — выселить и забыть о ней раз и навсегда. Я хорошо помнил, как меня приняла Барбара — гордо приосанившись и тщательно сдерживая слёзы. Она многое мне говорила тогда, о том, как скучала, когда находилась в королевстве Сердца, о том, сколько всего она увидела, о том, как ей тяжело пришлось с матерью, которую она тактично называла «той женщиной». Мою дочь, Люсию, приняли как родную. Барбара, видимо, заметила, как я валился с ног, поэтому проводила меня до моей новой спальни. Люсия всё это время молчала, чем вызывала во мне беспокойство. Комната, раньше бывшая моей, ещё до смерти отца, заметно изменилась: поменялась кровать, из одинарной стала двойной, заправленной покрывалом жёлтого цвета — мой любимый цвет, на стенах вновь висели картины, абстрактные и пара пейзажей, подаренных Аврелией несколько лет назад — она считала, что меня тоже увлекали искусство и живопись, а я всё никак не мог осмелиться сказать, что я бы лучше сходил на скачки или собачьи бои, на крайний случай. На длинном шкафу стоял фарфоровый кувшин с водой и пара таких же фарфоровых кружек, а у окна притаилась маленькая колыбелька. Они приготовили всё за несколько месяцев до ноября. Уложив Люсию, я сам, не сбрасывая с себя ничего, ни мантии, ни туфель, ни перчаток, отключился, несколько раз за ночь меня вырывал из сна детский плач, и для меня стало ясно как день: на церемонии все увидят меня усталым, пусть и со счастливой улыбкой на сером от бессонницы лице. Барбара наутро провела мне целый инструктаж, рассказала обо всех тонкостях, связанных с уходом за младенцами и детьми. Сама она не доверяла ни одной няньке. Кловер, моя любовница для отвода глаз, появилась на пороге, вся мрачная и печальная — её ребёнок не пережил и нескольких часов после рождения... — Лорд Бертолдо, — она поклонилась, — мои поздравления. — Благодарю, Кловер, — я кивнул ей, когда Барбара начала ворковать над колыбелькой. — Я понимаю, тебе сейчас нелегко, но постарайся хотя бы немного выглядеть так, будто у нас действительно родился ребёнок. От этого многое зависит. — Конечно, лорд Бертолдо, — она приподняла уголки губ, — я постараюсь улыбаться. Я всегда замечал, как смотрела на меня Кловер. В её алых глазах всегда жила какая-то необъяснимая тёмная тоска, как у вдовы, которая недавно узнала о гибели своего мужа на войне. Но держала она себя всегда в руках — было сложно подловить момент, когда бы её седые волосы лежали небрежно на голове, когда бы одежда её выглядела пожёванной и измятой, когда бы из её глаз бежали слёзы. Иногда мне казалось, она не умела плакать вовсе... В тот день, когда в её жизни появилась Люсия, в ней будто открылось второе дыхание. Я возвращался в имение — она покачивала колыбельку, напевая старый столичный мотив, который я исполнял на лютне для Дэлл в своё время, неумело, но зато от души, я останавливался на ночь — она кормила Люсию, я проводил время со своей дочкой — она маячила рядом, точно призрак, приговаривая: «Лорд Бертолдо, давайте я вам покажу, малышке нравится, когда с ней говорят вот так, и песни ей тоже нравятся. Я осмелюсь предложить вам купить музыкальную шкатулку для маленькой Люсии...» Когда же мне удавалось найти момент без Кловер, я включал коммуникатор, с противоположной стороны которого была Дэлл, не находившая себе места, она очень тосковала. Тогда я не знал, что её заберёт у меня болезнь — лекари ничего не могли сделать, и для страны начались тяжёлые времена, ибо на трон усадили Вернера, младшего наследника, которому на тот момент только-только исполнилось четырнадцать. Без Дэлл мир для меня потерял почти все краски, превратился в чёрно-белую гравюру. Без её тепла я замерзал по ночам, без её голоса я чувствовал, будто оглох, без её улыбки я и сам почти перестал улыбаться. — То есть он заделал себе дочку с королевой? — Ями раскрутил нитку и сдул её с пальца. — Вот же умудрился так умудрился. Вообще, я понять не могу, зачем ему нужно было публиковать эту исповедь на бумаге? Он что, совсем тупой был в свои-то тридцать семь лет? — На самом деле его мемуары опубликовала сама Люсия, когда ей исполнилось шестнадцать и когда она посчитала, что могла бы вернуться во дворец, как потенциальная наследница, — Юлиус отыскал внизу страницы подпись карандашом, которую практически стёрло время: «Я так и знала». — Не думаю, что сам Бертолдо планировал их публиковать. — Дурочка какая-то, — Ями выдохнул. — Ей было всего шестнадцать, Ями, — Юлиус покачал головой, мысленно чувствуя жалость к девочке, которая умерла уже несколько веков назад, и не осталось от её боли ни следа. — Это ведь очень деликатный возраст: подростки желают большего, они куют свою мечту, с которой — чаще всего — они не расстаются даже на старости лет, прибавь к этому чувство собственной уникальности и ощущение, будто море по колено, горы — по плечо... — Она с тем же успехом могла бы прыгнуть под конские копыта, — Ями снова поддел рогожку на подлокотнике. — Не, я и сам много хрени в шестнадцать наворотил, но у меня всё-таки голова была на плечах. — Да, я припоминаю, — мягко рассмеялся Юлиус, вспоминая то, как из раза в раз Ями бросался в бой так, как у него выходило — с импровизацией, срываясь с места, ловко размахивая катаной и прорубаясь сквозь ряды противников своей магией тьмы. — Чё смешного? — Ями наконец нашёл дыру от сигареты в синем подлокотнике. — Чем больше я вспоминаю тебя в шестнадцать лет, тем меньше удивляюсь поступку Люсии, — Юлиус оторвался от книги, чтобы взглянуть на Ями, который с очевидной тоской вытянул измятую пачку сигарет с белым солнцем на ней, свет керосиновой лампы красиво окроплял его и без того загорелое лицо бронзой. — Думаю, многие, узнав о своём родстве с королевской семьёй, не стали бы сидеть сложа руки. Люсия просто была из числа этих «многих», но стоит отдать ей должное: на такой поступок решился бы далеко не каждый. — Мозгов для этого тоже много не надо, — Ями потёр ребро ладони, вернув пачку с последней сигаретой «Страны Солнца» в сумку. — И как, её хоть признали частью королевской семьи? — Это был скандал королевского размаха, — Юлиус со вздохом открыл оглавление. — В ветхих выпусках Столичного Вестника из архивов Люсию как только ни поливали грязью. Люциус был в бешенстве, когда правда раскрылась, и он добился того, чтобы её не только лишили публичным отречением от родства, но и изгнали из королевства Клевер, а король Вернер, подверженный его влиянию, подписал документ, подтверждавший это решение. Люсии не помогло даже то, что ей досталась магия света от матери и что она вполне искусно умела с ней обращаться. Всё-таки клеймо королевского бастарда ей было никак не стереть... — М-м-м, — Ями расстегнул свою куртку, стянул её, оставшись в одной чёрной накидке и белой майке, и положил на колени. — Вот поэтому я не лезу ни в какие королевские интриги: там только сделаешь шаг — и стоишь уже весь в дерьме. — Если знать, куда ставить ногу, вполне можно спастись от этого, хм... недоразумения, — Юлиус перевернул страницу на главу, которая называлась просто: «Я пытался». — Надо же, — он нахмурился, пытаясь отыскать подвох, тайное послание, зашифрованное в старом наречии, но слова лежали на бумаге слишком просто и незатейливо, чтобы скрывать в себе что-то ещё, кроме самих себя. — Здесь всего три предложения. Я дал обещание Аврелии, что найду спасение, и я сделал всё, что мог. Теперь только время покажет, сколько продержится моё заклятие. Надеюсь, хотя бы пару столетий. — Только ребусов мне на ночь не хватало, — раздражённо поморщился Ями, щёлкая выдающейся пуговицей на завёрнутом рукаве. — О каком заклятии он говорит? — Честно говоря, я не знаю, — Юлиус потёр висок, который словно иголкой укололо. — Ну тогда и к чёрту его, — Ями зевнул и снова зашевелился в кресле, пытаясь удобнее на нём устроиться, но, судя по недовольному вздоху, у него это не вышло. — Ложиться ты будешь или как? — Возможно, это было бы... — Юлиус тоже зевнул, — хорошей идеей. — Плохих я тебе не посоветую, — хмыкнул Ями, прикрывая глаза. Приглушив свет керосиновой лампы, Юлиус поднялся со стула и подложил под ножку кровати тонкий учебник, посвящённый правилам этикета, а мемуары поставил на полку среди остальных книг, не самых солидных. В основном это были грустные пыльные тома с поэзией. Между ними пряталась исписанная тетрадь с нотами и аккордами. Почти пустая баночка чернил, затёртые кляксы на дереве, ни одного письменного пера, ещё здесь кто-то курил: всюду, даже на бежевом покрывале, рассыпались прожжённые дыры, точно болезненная тёмная сыпь, не хватало только запаха — но его, видимо, изгнали, как демона, с помощью свежего морозного воздуха. Юлиус, справившись с пуговицами на ходу, повесил свою тёмно-зелёную куртку с серой накидкой на один из крючков на стене и приблизился к кровати. С чёрной водолазкой и брюками он решил не расставаться, глянув на Ями, который, по-прежнему с закрытыми глазами, восседал на кресле, кое-как сумев отыскать положение, его удовлетворявшее. Одеяло оказалось жёстким и колючим. По сравнению с одеялом из дворца оно напоминало тряпку, напичканную колючим сеном, оно даже неприятно похрустывало при касании. «Бывало и хуже», — напомнил себе Юлиус, поставив свою сумку на прикроватную тумбочку, совершенно пустую, с какими-то странными царапинами и буквами, будто кто-то решил поиграть в «Виселицу» прямо на ней. Расшнурованные строгие сапоги остались на полу. Кровать отозвалась жалобным скрипом, когда Юлиус устроился на ней, кое-как положив тяжёлую, будто налитую ядовитой ртутью из мыслей голову на не менее жёсткую квадратную подушку, тоже будто набитую сеном, соломой или и вовсе — опилками... Он долго ворочался, всё никак не мог сомкнуть глаз. Вместо сна к нему лезли мысли, проскальзывали в голову, словно струи горного ручья, и обжигали, обжигали безразличием острых скал со снежными шапками. Из деревянного потолка, слегка-слегка тронутого приглушённым светом керосиновой лампы, торчала серая старая вата. На самом чердаке вскоре запищали мыши, а замеченный гигантский паук начал закручивать в паутину ещё трепыхавшегося мотылька, маленького, бледного, растерявшего всю свою пыль на крыльях... Мыши бегали за стенкой, шевелились выше, под самой крышей, скреблись как безумные. С потолка даже сыпалась мелкая пыль от их беготни, перебивавшей иногда даже дождь — намёк на приближение марта, благоухающего крокусами и подснежниками, который растапливал льды, превращал сугробы в грязные лужи и выгонял хозяек на улицы, чтобы выбить пыльные ковры. Юлиус невольно припомнил остановку в этой ночлежке из детства: он, отец, мать, Эрик. Их тогда встречала курчавая, словно барашек, Мала, с несколькими связками ключей на поясе — будто она работала ключницей у знатных господ. Это был уже апрель. Затянувшаяся зима нехотя отступала, гонимая голосами лебедей и скворцов. Во время той остановки Эрик, не находивший себе места, испортил пять замков: пытался своей магией золота залезть в большой древний гардероб, где хранились старые бальные платья из далёкого прошлого, когда пик моды приходился на яркие цвета, пышные юбки и корсеты. Он практиковался делать ключи из золота. Юлиус несколько раз журил его за это вместо родителей: «Нельзя, — начинал он, — пользоваться своей магией, чтобы обманывать и вскрывать запертые двери. Ты ведь не собираешься в будущем становиться вором?» — «Юль, ты же тоже пользуешься магией! — обиженно восклицал Эрик. — Почему тебе можно, а мне нельзя?» — «Потому что я старше тебя, — Юлиус безболезненно щёлкнул его по носу, — и больше понимаю, когда магией можно пользоваться, а когда — нет. Ты ведь не был против, когда я спас твой любимый костюм на подтяжках?» — «Это другое, те пятна ни одна бы прачка не отстирала, а твоя... твоя магия, она всё обратила вспять!» — «Видишь, сплошная польза». Юлиус перевернулся на бок, подмяв подушку под себя. Теперь его взгляд был направлен на чёрное зеркало на низком шкафчике с одеждой: в нём отражался и стол, и лучик керосиновой лампы, и даже Ями, который начал вновь ёрзать, вздыхать, ворчать. Ночь обещала быть очень долгой. В соседней комнате, через стенку, приглушённо засмеялись, что-то ударилось, упало, раздался звон, а затем — снова затишье. Со скрипом открывались и закрывались двери в коридоре, визжали половицы, точно поросята, которых вели на закалывание, и весь этаж на пару мгновений стряхнул с себя пыльцу сновидений, когда сначала потянулись жалобы: «Во имя всего святого, угомонитесь! Дайте поспать!» — а после кто-то ломавшимся от рыданий голосом загрохотал: «Ах ты паскуда! Я так и знала!.. Так и знала!.. Ты мне изменяешь с этой потаскухой!» Извинения звучали чуть ли не шёпотом, сбито, практически неразличимо, будто в них было нечто унизительное, затем опять хлопнула дверь, но слова были громче: «Чтоб я твоей рожи в доме не видела!». Тишина. Юлиус насильно зажмурился. Он не знал, сколько так пролежал: время после заката шло в своём особом ритме — рывками, и сломанные часы молчали. Время пауков, клопов, мышей. Они оживлялись каждый раз, когда чёрная мгла заслоняла собой мир от многоликого солнца; она напоминала кроткую мать, которая перед сном читала сказки или пела колыбельную, покачивая люльку, или заботливую няньку с коляской, где спал господский ребёнок, укутанный мягким одеялом... Дождь нашёптывал что-то неразборчивое, будто кто-то перебирал в руках чётки или молился в абсолютно пустом храме, с гаргульями вокруг башни с колокольней. Чувствовавший зуд на щеках, на подбородке, на линии челюсти и под ней, Юлиус уговаривал себя заснуть, закутавшись в жёсткое одеяло. Однако протяжный скрип кресла его отвлёк и заставил перевернуться на другой бок, приоткрыв глаза, всего чуть-чуть. Источником шума оказался Ями, который оторвался от своего места, разминая ноги. Он несколько раз присел, поднялся, присел, снова поднялся, вытянулся, подобно античной струне арфы — ровный и правильный. Фыркнул что-то про себя, повернув голову в сторону кровати, поискал взглядом крючок, нашёл ещё один на двери, повесил на него куртку и накидку. Керосиновая лампа погасла. Теперь комнатой правила угрюмая ночь. Она забиралась внутрь через окно, с облупившейся краской на раме, и ей были не нужны ни ключи, ни отмычки, чему мог позавидовать любой, даже самый опытный, домушник. Её лицо — это густые размазанные чернила. Её единственный глаз — это ржавая луна. Её родинки — это звёзды. Подол её чёрного платья тянулся по земле, цеплялся лоскутками за ветви сосен, клёнов, дубов, прикрывал собой лысые поля с всклокоченным бурьяном, реку, всё ещё закованную в лёд, лес, церковь и руины каменного монастыря... В Травяном Вале до рассвета жизнь текла медленно, она почти находилась в оцепенении, и только Ями, придвинувший расшнурованные сапоги к креслу, тяжело бродил от окна до стены и обратно, подобно неприкаянной тени, заложив руки за затылок. Он иногда многозначительно оценивал ковёр, лежавший напротив рабочего стола — не широкий, не мягкий, не длинный. Это вызвало у Юлиуса почти виноватую улыбку: ​«Кто бы мог подумать, что Ями Сукехиро отдаст кровать без боя, а сам решит спать на полу». Он был почти уверен, что, если бы не болезнь, коврик достался бы ему. В темноте Ями несколько раз приостанавливался, упираясь в деревянную стену. Его пальцы бегали по вырезанному на ней клеверу с тремя листами. Ниже были ещё слова, но мало кто придавал им значения. Гости останавливались, спали и уходили, отправлялись, будто корабли, в свободное плаванье, а надписи оставались на тёмном дереве, по которому стекали янтарные слёзы из смолы. Многие хотят умереть во сне, ибо боятся, что рядом, при последнем вдохе, не будет никого. А о какой смерти мечтаешь ты? Чувствуешь ли её близость? Пугает ли она тебя? Курица и её сапожник. Все дурочки смотрятся умнее на фоне полных недоумков. Кувшинки просыпаются на рассвете. Соня, выходи за меня Мы ещё встретимся, Доминик, когда ты вернёшься в августе или даже раньше... Я очень хочу посмотреть на твои трюки снова. Обнимаю. Валери, я знаю, ты это прочитаешь, когда я уже уеду, но ты всё равно загляни в рабочий столик. Ты очень-очень удивишься! Целую тебя. Доминик. Эмиль ест собак, у-у-у. Здесь был Филя. Юлиус перевернулся на живот, щекой прижавшись к подушке. Он ожидал, что Ями снова займёт одно из синих кресел из рогожки, но вместо этого тот открыл окно с душераздирающим скрипом и взял в зубы сигарету. Искра-звёздочка, выскочившая из зажигалки, подпалила её конец — и дым потянулся на улицу, смоченную дождём. Серый столб вылетал наружу, горький запах лишь чуть-чуть задерживался внутри комнаты, влажная прохлада тихой поступью, вместе с разомлевшим ветром, сменяла запах пыли на запах влажной земли, грязи и соломы. Ями курил, время от времени бросая короткие взгляды через плечо на кровать, выдыхал дым, пах дымом, сам походил на мираж из дыма в одной лишь белой майке и штанах с расслабленным ремнём. Юлиус даже ни разу не поморщился, хотя запах жжённого табака до него тоже долетал. Несколько раз он тяжело закашлялся, прикрывая рот ладонью, и, помедлив, Ями выбросил недокуренную сигарету на улицу, выжидая, когда тяжёлый аромат его срыва выветрился бы из комнаты окончательно. Несколько раз под невыносимый скрип дёрнув за ручки, он закрыл окно, не включая керосиновой лампы, отыскал мусорное ведро и закинул туда опустевшую измятую пачку. Его хриплое: «Уже спишь, старик?» — прокатилось по комнате, как далёкая лавина. Юлиус решил не отвечать, красноречиво натянув одеяло до подбородка, даже глаза зажмурил. Сердце его подскочило к горлу, когда он, приоткрыв один глаз, услышал ещё один скрип возле себя спустя пару секунд. Это Ями, подумав немного, небрежно плюхнулся на вторую половину кровати, заставив матрас опасно прогнуться, а старые пружины — заиграть под животом. Он всё шевелился, пока вдруг не раздался ещё один жалобный писк, треск, кровать покачнулась, и с его отчётливым шипением: «Твою!..» — раздался грохот. Юлиус успел только охнуть. Всё прогнулось, накренилось, подскочило, и он сполз к середине матраса, который едва не сложился пополам. Они столкнулись с Ями боками, а затем грохнулись прямо на пол. Рама кровати с хрустом сдалась, не выдержав веса. Бортики возвышались теперь над ними, как крепостные стены. «Твою мать, грёбаная кровать!» — Ями повторил, а Юлиус, осознав, что вообще произошло, прижатый к нему, не сдержался и захохотал. — Чего ржёшь? — недоумевал Ями. — За эту ублюдскую кровать потребуют деньги. — Я за... за... за... — пытался успокоиться Юлиус в отчаянной попытке отодвинуться на безопасное расстояние, но постоянно сползал обратно. — Ох, Ями, я заплачу!.. Не могу поверить. Ты сломал кровать. Ями, ты представляешь? Кровать! — он снова хрипло засмеялся, чувствуя приятное тепло рядом с собой и запах табака. — А нехрен было покупать такие сраные кровати, — возмущённо пробурчал Ями, кое-как сумев оседлать верхнюю грань матраса и оказаться на полу, осматривая масштаб катастрофы. — У неё ведь ножки сгнили уже лет сто назад, чёрт бы их побрал. Не знаю, какие лилипуты здесь спали до нас, но эта погань могла сломаться ночью и под одним тобой. — Похоже, нам обоим всё же придётся спать почти на полу, — Юлиус тоже выбрался из-под руин, пытаясь различить во тьме лицо Ями. Наверняка он хмурился. — Может, наколдуешь какую-нибудь свою временную муть, чтобы восстановить кровать? — спросил Ями, оживив искусственное солнышко на столе, керосиновую лампу, которая отражалась в бутылках с корабликами. — Всё же от этого зависит сохранность твоего кошелька, если ты, конечно, с собой всю казну не утащил. — Вряд ли это хорошая идея, — Юлиус тронул чёрный кулончик. — Я не знаю, каковы будут последствия, если... — он замолчал, но глупая улыбка снова вернулась на лицо, когда его взгляд пал на щепки, оставшиеся от ножек, и на то, как расползлись книги, их поддерживавшие. Хриплый хохот ещё раз вырвался из его груди вместе с дыханием: — О, великая мана, я не могу!.. Меньше всего я ожидал, что мы сломаем кровать сегодня! Посмотри! Посмотри, она сложилась пополам. — Проклятье, как знал, что такое дерьмо может случиться, — Ями со вздохом начал стягивать матрас, — но если б я остался на том кресле или на полу, я б завтра не разогнулся, я точно говорю. Хреновая, конечно, перспектива — делить с кем-то кровать, но на безрыбье и рак рыба. Чёрт, у них реально не было другой комнаты? Надо было соглашаться на тот их диван в общей комнате. Надеюсь, он бы не развалился точно так же. Хотя в этой дыре всё возможно. — Что же, — Юлиус восстановил сбитое смехом дыхание, — это в первый и в последний раз, я даю слово. Если в следующий раз нам предложат совместную комнату... мы поищем другую ночлежку, но в этот раз у нас попросту не было иного выхода. — Мы же через день в столицу возвращаемся, — напомнил ему Ями, расположив матрас в свободном пятачке пространства между кроватью и стулом, отодвинув пуфик в сторону, — или ты собрался ещё здесь задержаться? — Нет, — быстро ответил Юлиус, — нет, нам всего лишь нужно заглянуть в мой старый дом. — И назад, — Ями почесал затылок, рассматривая результат своего труда пару секунд. — Объясни уже по-человечески, что ты там рассчитываешь найти? — Одну комнату, — неохотно ответил Юлиус, — она... скажем, она особенная, и открыть её могут лишь члены моей семьи или те, кто знает её главный секрет и механизм работы. Всё это... не так просто объяснить на словах, ты всё увидишь сам, только наберись терпения. — Сложно, — обронил Ями, — что ещё, чёрт побери, за комната такая? Я бы... Погоди-ка. Он остановился, отступая от матраса, приблизился двери, жестом дав Юлиусу знак, чтобы тот накинул капюшон. Затем быстро повернул ручку — и в комнату ввалилась ещё одна тень со свечкой в керамической посудинкой в руках. Горячий воск выплеснулся на колени тёмных штанов Ями, а тенью оказался не кто иной, как Вим, сын Ганса. Его зеленовато-серые глазки, доставшиеся от отца, забегали, и он, не извиняясь, не сказав ни слова, попытался улизнуть, да вот только его удачно поймали за серый пиджачок, держали крепко, как бродячего кота, который покусился на жареного карпа на тарелке. Все его руки тоже были в воске, его плечи напряжённо подскочили вверх. Юлиус же ругал себя за беспечность: ещё бы чуть-чуть, и скоро все узнали бы, кто остановился в комнате ночлежки «Покой крестьянки», и эти слухи, как лесные пожары, разошлись бы по всему королевству и даже дальше... Он несколько мгновений стоял, нервно комкая растянутый рукав своей чёрной водолазки, пока Ями нахмурился, приняв серьёзный до невозможности вид, и одним движением заставил Вима повернуться к себе лицом. Тот даже не сопротивлялся, как послушная марионетка, вжавшая неуютно голову, и с затравленным видом смотрел уже на колени штанов Ями, окропленные свежим желтоватым воском. Он хотел что-то ответить, но его опередили: — Ну, шкет, ты попал, — выразительно протянул Ями, — что тебе дороже: уши или язык? — Я вас не боюсь, — прошептал сипло Вим, — я только спросить хотел, приносить вам с утра горячие полотенца или нет, па мне так сказал, вот. Я ничего не слышал. Я ничего не понял. Пустите, — попросил он тише. — Я шум услышал, думал, случилось что, — он взглянул на кровать, лежавшую на полу, как поверженный лев, но ни намёка на удивления не проскользнуло на его лице. — Вы сломали кровать. — А вы купили срань вместо кровати, — Ями фыркнул, пытаясь оттереть воск, — теперь уж потрудитесь мне или ему диван организовать в вашем зале, иначе шиш вы свои двадцать юлов получите. — К сожалению, диван уже заняли, — пухлощёкий Вим нисколько не выглядел сожалеющим. — Увы, я могу предложить вам сейчас только второе одеяло. Принести, господин? — Оперативно у вас тут места забивают, нечего сказать, — Ями отцарапал самый длинный слой воска с правой коленки, — и кто же занял мой диван? — Ещё одна госпожа, у которой не было крыши над головой, — довольно просто ответил Вим. — Вряд ли она пожелает поменяться с вами местами, господин. Я могу помочь вам со штанами, я уже чистил вещи от воска. За два юла. — Ты же сам их испортил, — Ями нахмурился ещё сильнее, — вот и давай чисти бесплатно. — А вы к нам ещё придёте? — спросил он, скосив взгляд на Юлиуса. — За кровать тоже вам придётся заплатить, конечно, но па сделает вам потом большую скидку в следующий раз. Так вам нужны будут с утра горячие полотенца или дополнительное одеяло сейчас? — Мы бы не отказались от второго одеяла, — Юлиус кивнул на скомканное одеяло, — а за кровать я заплачу, когда мы будем выезжать отсюда. Надеюсь, вы всё-таки учтёте, что кровать изначально была не в самом хорошем состоянии, в противном случае у нас не останется ни одной причины останавливаться у вас. Но меня интересует другое. Часто ты подслушиваешь, Вим? — Нет, не часто, — пожал плечами Вим, отступая от Ями на шаг. — Вы же знаете, из столицы слухи до нас доходят спустя несколько недель, а это ведь тоже потерянные возможности. Может быть... я плохо разбираюсь в политике, но иногда лучше знать о новых указах короля. — Подслушивать чужие разговоры от этого не перестаёт быть занятием бесчестным при обычных обстоятельствах, — заметил мягко Юлиус. — Если, конечно, ты не стремишься к такой профессии, как шпион или торговец информацией, — он заметил, как глаза Вима вдруг стали как два золотых юла. В точку. — Но для этого ведь тоже нужна, во-первых, подготовка, во-вторых, особая направленность магии, к тому же хороший шпион должен отсеивать множество бесполезной информации. Тебе ведь?.. — Тринадцать, — Вим переключил своё внимание на Юлиуса, хотя про Ями он тоже не забывал. — Через два года я получу свой гримуар и стану рыцарем-чародеем. Вступлю в Пурпурную Касатку, — он помолчал. — Я практически не подслушиваю, сегодня просто... — Так звёзды сошлись и луна была в особой фазе, — Ями смог отодрать ещё один ошмёток воска от штанины. — Кому ты это заливаешь? — Господа, я знаю только то, что вас зовут Ями, а вас Август, — вздохнув, Вим ковырнул каплю воска, которая вылезла из керамической посудинки. Ему явно не нравилось говорить о своём провале. — Я знаю, что вы из столицы, я знаю, что вы у нас надолго не собирались останавливаться, и я знаю, что у вас есть какое-то дело неподалёку, потому что просто так в Травяной Вал обычно не приезжают, не сейчас. Ни о чём важном я не узнал. Я могу идти? — У тебя есть вопросы к нашему мелкому шпиону... Август? — Ями оторвался от своих штанов. — Потому что у меня есть. Ты успеешь до завтра зачистить мои штаны от воска? — Я сделаю это, когда принесу вам второе одеяло, — кивнул Вим, деловито поправив лацканы, — может, юл добавите за отличный сервис? — Наглости в тебе, конечно, достаточно, шкет, — Ями опустил ладонь на его макушку, — без юла обойдёшься, а то больно уж хорошо ты устроился. Значит, штаны ты мои приведёшь в порядок бесплатно, притащишь одеяло, — он перевёл взгляд на Юлиуса. — Что-нибудь ещё? — Что у вас будет на завтрак? — Юлиус решил не задавать вопросов про мечты Вима: он был уверен, что этот мальчишка с пухлыми щеками, но быстрым пытливым взглядом, сможет попасть в столицу и стать рыцарем-чародеем. — Ах, это, — свободнее выдохнул Вим, увернувшись от тяжёлой ладони Ями. — Ну... обычно яичница с тостами и чай с молоком. Завтра, например, будет яблочное варенье: отец достанет из самых закромов. В общем, ну... варенье вкусное. Да и яичницу... Розалия готовить умеет. Раз это всё, я могу идти, да? — с надеждой переспросил он, и оба, Юлиус и Ями, кивнули ему. — Я сейчас вернусь с одеялом, а вы пока подготовьте штаны, пожалуйста. Снимите, я имею в виду. Горячие полотенца с утра принесу. Кстати, а как вы поняли, что я был... — Ки, — односложно ответил Ями, — вали уже за одеялом. Вим быстрым шагом удалился из комнаты, перемахнул через порог и, точно оранжевый светлячок, растворился в тенях коридора, только шаркающие шаги и скрип лестницы выдавали его присутствие — а так он пропал, испарился. Юлиус приблизился к матрасу со скомканным одеялом, пока Ями стянул с себя штаны, оставшись в одном нижнем белье и белой майке, и начал вращать рычажок керосиновой лампы, делая феникса за стеклом то ярче, то тусклее. Оба нет-нет да и бросали короткие взгляды на сломанную кровать: на ножки и раму, которые напоминали сломанные кости, на расползшиеся книги, совершенно испорченный учебник по этикету, пару съехавших обложек, гнутые гвозди. Над изголовьем же они только сейчас заметили квадрат. Ранее, скорее всего, там висела картина, большая. Юлиус невольно поёжился: без куртки он довольно быстро начал замерзать, потирал локти сквозь водолазку, обнимал иногда себя, только разве что зубами не стучал. Ему чудилось, будто вот-вот у него могла вновь подскочить температура, а никакие жаропонижающие лекарства они с собой не брали. В деревне же, в Травяном Вале, не было обученных лекарей; сапожники, кожевники, фермеры вряд ли разбирались в медикаментах, аптеки здесь тоже до сих пор не построили, оставался один травник, да и тот, говорили, никогда не просыхал. «Меня пока не знобит, — успокаивал он сам себя, — просто прохладно, ничего особенного». Ями с серьёзным видом пытался зачистить пятна сам, но те уже въелись в ткань намертво. Вим вернулся спустя несколько минут, и выглядел он не особо взволнованным или запыхавшимся, но зато держал в руках сложенное в несколько раз одеяло — точно такое же, как и то, что распласталось на старом матрасе. «Берите», — он передал его Юлиусу, а сам потянулся за штанами, с которыми Ями расставался без особого желания с очевидным предупреждением: «Испортишь — я тебя укокошу». От Вима не осталось ни следа, когда дверь в очередной раз за ночь захлопнулась. Остался матрас, сломанная кровать, два колючих одеяла, набитых, судя по всему, куриными перьями, и двое гостей ночлежки «Покой крестьянки». Выключив свет, Ями вальяжно занял правую, близкую к рабочему столу, половину матраса, тут же закутавшись в одеяло и молча устроившись на боку. Расставшись с капюшоном, Юлиус задумчиво провёл по шее ладонью, мельком посмотрев на мёртвые часы, затем — в окно, ещё позднее — на чёрную макушку, со сдавленным кашлем захватил воздуха и тоже улёгся на матрас, пружины которого тут же дали о себе знать. Сна у него было ни в одном глазу — до сих пор его грудь распирало от смеха, когда взгляд падал на очертания погибшей кровати. Стук дождя становился всё тише, тише, мыши шмыгали на чердаке и между стенами, зато соседи больше не устраивали сцены, не били ничего и не ломали, там не разгоралось семейного скандала в нескольких актах. Второе одеяло оказалось отчего-то тяжелее — видимо, перья в нём уже давно свалялись, хоть и выглядело оно достойно, не тронутым ни плесенью, ни пылью. На подушке до сих пор осталась вмятина от щеки, из неё местами лез пух. Юлиус лежал на спине, смотрел в потолок, прислушиваясь к спокойному дыханию Ями, и всячески пытался себя отвлечь от того, что теплее ему не становилось даже под одеялом. Он отчего-то начал смотреть в сторону, на бутылки с корабликами, и ему жутко захотелось узнать, был ли среди них хоть один, похожий на тот, на котором Ями когда-то плавал с отцом. Он неуютно пошевелился, собираясь уже тронуть крепкое загорелое плечо, потрясти, привлечь внимание, чтобы задать вопрос, но остановился, прижал руку к себе. С потолка от мышиных марафонов сыпались мелкие опилки, витали в воздухе, как серые снежинки, которые не могли растаять в тепле. — На сене и то удобнее было спать, — Ями перевернулся к нему лицом. — Эти пружины в поясницу впиваются как собаки. Что кресла, что матрас — делали явно обезьяны для обезьян. — Придётся потерпеть одну ночь, — Юлиус пытался разглядеть его лицо в темноте. — Я, если что, факты говорю, а не жалуюсь, — тут же добавил Ями. — Интересно, сколько они сдерут за кровать, которая и так на грани была? Я думаю, юлов пятьдесят, если не больше. — Завтра узнаем, — Юлиус снова смотрел на бутыли. — Не мог бы ты рассказать немного о кораблях? Я бы хотел знать, на каком из них ты плавал раньше, — он хотел добавить: «Потому что я не могу заснуть», — но воздержался. — Я в самом деле ни капли в них не разбираюсь. — С чего это тебе в голову стукнуло? — удивился Ями, это было слышно по голосу, а затем его немного шершавая ладонь прикоснулась ко лбу Юлиуса. — Жара вроде нет, маразмом пока не страдаешь, а вопросы странные задаёшь. Это точно не из-за твоей холеры? — Если я проявляю интерес, это не значит, что я сразу болен, Ями, — мягко усмехнулся Юлиус, когда чужая ладонь исчезла, перестала дарить приятное тепло. — Вернее, я болен, но не настолько, чтобы вести себя невменяемо. — Обычно тебя только магия интересует и всё, что с ней связано, — заметил скептично Ями. — Корабли — это как-то не по твоей части. Описывать тебе всё от яла до фрегата мне лень, но если ты хочешь знать, мы с отцом плавали на тартане. Старый такой кораблик, паруса его мы много раз штопали. — Вы часто выходили в море? — Юлиус хотел разговорить Ями. — Ага, — Ями снова слышно зевнул, — слушай, давай утром об этом поговорим, лады? — Да, конечно, — Юлиус закутался сильнее в своё тяжёлое одеяло. — Доброй ночи. — Как же, доброй, — фыркнул Ями, переворачиваясь обратно, спиной к Юлиусу. Юлиус крутился ещё секунд двадцать, пока не лёг на спину, положив затылок на подушку. Он долго смотрел в потолок, после — в окно, накрывался с головой одеялом, пытаясь согреться, раскрывался, устремляя взгляд на белую майку, задумчиво перебирал пальцами край измятой простыни, пока Ями не буркнул: «Не вертись там как флюгер, спать мешаешь». Пружины действительно кололи бока и живот, неприятно скрипели при каждом движении, жёсткая подушка напоминала скорее кусок гранита, чем подушку. Тем временем дождь совсем замолчал, зато поднялся ветер, гудевший снаружи, точно трубы призрачного оркестра: тепло комнаты, накопленное за это время, выдувал сквозняк. Все попытки Юлиуса задремать не приводили ни к чему: его отвлекали мурашки, пробегавшие от пяток до макушки, и отвлекал ветер, скрёбший тонкое стекло. Только потом, когда уставшие глаза закрылись сами собой, его выбило из реальности крепкое терновое сновидение, которое заглушило мысли и ощущения. Там ему снова было тринадцать. Он сидел на высоком дереве, забрался туда поздним вечером, когда сумерки уже окрашивали небо в тёмные тона, а внизу его поджидали дикие псы. Белая пена шла у них из пастей. Выпучив глаза, кроваво-карие, они разрывались от безумного лая, бесчисленное их множество окружало ствол: две собаки, три, десять, сотни, целая тысяча?.. Воздух звенел от их рыка, в глазах у Юлиуса рябило из-за оскаленных желтовато-белых клыков, и голоса, были ещё голоса: «С властью всегда приходит одиночество, траур и тоска, с незапамятных времён они неразлучны, как море и луна...» Юлиус надёжнее устроился между толстыми ветвями. Он сидел на старом дубе, среди изумрудных вихров которого прятались новые жёлуди, и пахло кругом дымом, будто лес, окружавший маленькую опушку с диким полем, страдая, горел и стонал, скрипел и молил о пощаде, только псы никуда не исчезали. Больше всех скалились рыжий и чёрный. Чёрный выглядел в несколько раз крупнее овчарки, седина побила его короткую злобную морду, а глаза его, напоминавшие два факела, пылали. Он был единственным, кто молча царапал толстую кору острыми когтями, щёлкал зубами и пытался добраться до пяток Юлиуса, как мог. Юлиус был один. Один, окружённый бешеной сворой, сжимавший в руках одну-единственную рогатку, в которую заряжал зелёные жёлуди и пускал их в жадные страшные морды, несколько раз попав даже в большого чёрного пса, прямо ему промеж глаз, и тот впервые низко зарычал, отступил от ствола всего на секунду... Ржание лошади. Огненно-рыжий пегас вырвался из плена чёрных туч, хлопая белоснежными крыльями, и на нём восседал всадник, сжимавший в руках меч, на броне его в бликах солнечного света поигрывали узоры с весенними крокусами. Подкованные копыта высекали из воздуха искры, и все бешеные псы подняли свои носы вверх, затихнув. «Не смотри вниз, ты взобрался уже слишком высоко, чтобы спускаться, — заговорил всадник тысячью голосов, когда уже был близок к дубу. Шерсть его пегаса красиво отливала золотом. — ...и не вздумай падать, подобно звезде». Он начал приоткрывать забрало, пока Юлиус продолжал с любопытством разглядывать его меч со странной гравировкой и разводами. Весенние крокусы, фиолетово-синие, сплетались в узоры на стальном нагруднике. «Все ответы таятся в прошлом. Ищи то, о чём все забыли», — прогудел симфонией всадник, и всё исчезло: псы, рыжий пегас, сам всадник, дуб и небо, чёрные тучи и дикое поле, над которым кружили стервятники...